Как я ел и худел

Глава 4. Аптекарь

Спал тяжело, ворочался, голова гудела, и я то погружался в сон, то выныривал из него, не смея открыть глаза – карлик ведь запретил. В какой-то момент я почувствовал, как мои руки и ноги хватают стальные пальцы и куда-то тащат. Похитители шипели, как гуси, пыхтели, приговаривая грязные словечки: «Тяжёлый чёрт, грязный ублюдок, проклятый выползень». Вдруг через сомкнутые веки пробился яркий свет, запястья обмотали верёвкой, и я услышал скрип колеса и почувствовал, как меня тянут наверх, выворачивая суставы и растягивая позвоночник.

– Как туша свиньи, хрю-хрю, – раздался хриплый мужской голос, и я почувствовал, как меня окатили ледяной водой, и я тут же получил под дых – таким мощным ударом, будто меня приложили таранным орудием, которым спецназ в американских боевиках вышибает двери.

– Ты глаза откроешь, кроило? Или тебя ещё разок приложить? – спросил тот же голос.

– Приложить, приложить, – услышал я со всех сторон.

– Балонез сказал не открывать глаза, – ответил я и прокусил щёку.

– Ты откроешь глаза, или я их вырежу, решать тебе… Раз… два… – хрипел незнакомец.

В правом веке кольнуло. Похоже, мучитель не шутил.

Я открыл глаза – и увидел выставленную вперёд руку с направленным на меня остриём шеф-ножа, держал её высокий старик, на правой щеке которого красовался шрам от уха до губ. На периферии стояли красные козырьки. Я висел на деревянной балке, к которой было прикреплено колесо, через него перекинули канат. Мы находились в винном погребе: на это указывали очертания винных шкафов и бочек, которые «прятались» за яркими лучами софита, направленного на меня из центра толпы.

– Приятно познакомиться, господа. Но что тут происходит? Если не затруднит, отнесите меня обратно в кровать, – предложил я.

В тот же миг Хриплый-Шрам сделал шаг назад, ловким движением убрав нож в карман кителя, а из толпы вышел широкоплечий амбал в белой рубашке с подвёрнутыми рукавами и мощно пробил в пресс. Этот удар был намного сильней первого, и хоть я успел подтянуть ноги под себя и напрячь пресс, у меня перехватило дыхание, и перед глазами поплыли жёлтые круги.

Снова выдвинулся Шрам, а Амбал ушёл за софит.

– Молчи и слушай. Новых мы не жалуем. Тут своя иерархия. И у нас есть правила, нарушать которые нельзя. Будешь высовываться – тебе конец! Пойдёшь на фарш в зразы. Понятно? – проговорил Хриплый, он же Шрам.

– По-ня-тно… Чем я… про-ви-нился, ре-бята? – попытался спросить я как можно непринуждённо, но речь сбивалась, а накативший после удара мандраж не отпускал.

Руки болели, суставы ныли, пресс горел.

– Он, видимо, не понял, – сказал Амбал.

Хриплый-Шрам кивнул. И снова вышедший на сцену громила пробил ещё один пинок рукой под дых. На этот раз в глазах поплыли фиолетовые круги, и я отключился.

Мне снилось, будто я плыву по воздуху под скрип колеса с разбитым подшипником.

– Просыпайся, Сорвигруша!

Я открыл глаза. Я лежал на боку на каменном полу. Рядом стоял Балонез и пытался развязать маленькими пальчиками перетянутый узел. Живот дико ныл – похоже, Амбал отбил мне кишки и печень.

– Ты знаешь, что такое петля висельника? В следующий раз узнаешь, если будешь дерзить шефам!

– Да что я сделал… – прохрипел я и с ужасом услышал, что голос почти пропал.

– Побили – значит, за дело. Тут свои порядки. Ты думаешь, меня лаской встретили? Ох… за одну ногу держали и крутили, потом отпустили! Карликам тут не место. Но я не просто карлик! Я – железный рыцарь во Христе и иду дорогой трудной к цели своей и не убоюсь я Дьявола…

– Ты, может, ножик найдёшь? – перебил я, видя, как он мучается с узлом.

– Надо тренировать пальцы. Они должны быть сильными, сильнее, чем у многих. Вот будет свободное время – гвозди с тобой будем выдирать из досок. Это практикум такой. Я, между прочим, отжимаюсь на одном пальце, стоя вверх ногами. Никто так не может, а я могу! Правда, ноги к стенке прислоняю, чтобы не упасть. Вот научишься отжиматься хотя бы на трёх пальцах одной руки – тогда и будешь тут порядки наводить. А пока помалкивай.

– Да какие порядки? Я вообще никого не трогал… Все команды выполнял.

Балонез, наконец, развязал узел. Я попытался встать, но свалился и встал на четвереньки.

– Чемоданы не фиг было разбрасывать. Архимадрид споткнулся и шлёпнулся, а другие красные козырьки смеялись. А это унижение…

– Архимадрид? Это который бил меня или который хрипел и указывал, со шрамом который, высокий старикашка?

– Ты б прикусил язык свой длинный, – карлик облизал свои щёки от уха до уха, демонстрируя действительно длинный язык, – Запомни – Архимадрид. Только так его и называй. А то тебя кверху ногами подвесят. Знаешь, что если двадцать минут так провисеть – дурачком станешь? Впрочем, ты уже дурачок… Пошли, провожу до твоей койки. А то тут катакомбы. Заблудиться – раз плюнуть. Тут потерялись повара, которых до сих пор ищут… Шучу. Никто их не ищет. Тут всем на всех плевать.

Я снова попытался встать – не смог.

– Я пойду на четвереньках, Балонез… Не поднимусь. Сил нет. Мне кишки перебили.

– Тише, тише, молчи. До свадьбы заживёт. Али я не повар? Дам тебе отвар – к обеду отпустит. Не забывай, что ты на высокой кухне. Выше только… звёзды? Да какие там звёзды – мы выше звёзд. Душа безмерна, а мы души щекочем… Значит, мы выше звёзд. Бесконечность не предел, Сорвигруша, и-го-го!

Карлик вскочил мне на спину и ухватил за уши.

– Поехали, коняшка! – он дёрнул за правое ухо и направил меня направо.

Я полз по коридорам, подкрашенным тусклым жёлто-грязным светом, и думал, что если Ад на земле существует, то именно здесь – в ресторане «Небо на языке».

Полз я долго. Останавливался, отдыхал – и снова полз. Карлик был лёгким, но направлял уверенно: его стальные пальцы могли и гвозди доставать без гвоздодёра, и шурупы закручивать без шуруповёрта. Сколько прошло времени, не знаю. Всё вокруг стало похоже на бред: кирпичные провалившиеся в бездну коридоры затягивали меня с каждым шажком-ползком, и мне начали мерещиться дьявольские существа. Если бы в ту минуту сам Дьявол предложил обменять душу на облегчение – я бы подписал контракт не задумываясь.

В какой-то момент, затуманенный наваждениями и страданием, я притащил свою измождённую тушку к двери комнаты. Она была открыта, и жёлтая лампа под потолком подсвечивала сумасшедшую обитель без окна.

Когда я проползал дверной проём, Балонез ухватился за косяки, вытянул руки – я прошёл внутрь, а он приземлился на носочки бесшумно, как привидение. Я обернулся, но карлика уже не было. Испарился. Опять.

Кое-как взобрался на койку и прокричал:

– Доктора! Погибаю!

В ту же минуту дверь бесшумно затворилась, раздался мягкий щелчок. Я повернул голову – перед закрытой дверью стоял Балонез с серебряным кубком в руках.

– Идиотина, я же говорил: шум тут не любят!

Карлик протопал ко мне и поднёс кубок к губам.

– Пей давай. И забудь про скорую, полицию, прокуратуру и санэпидемстанцию. Кто сюда попал – в реальность возвращается только в виде фарша. Тут жалость погибла.

Я сделал несколько глотков терпкого, пряного напитка – и тут же отключился.

Когда открыл глаза, в шаге от меня стояла Мила и держала вешалку с костюмом. На ней были красные туфли на среднем каблуке, светлые колготы, юбка сильно выше колен, белая кофта и красная курточка, усеянная белыми кристаллами. Светлые волосы были собраны сзади в пучок.

– На часах одиннадцать. Ночи. Ты проспал. У тебя пять минут, чтобы встать и переодеться. – И в меня полетел синий костюм-тройка со светлой рубашкой в полоску. – Туфли под кроватью.

Я встал, с удивлением почувствовав, что ничего не болит. Облизнул пересохшие губы – пряное послевкусие всё ещё держалось во рту.

– А где Балонез? Он мне… – я хотел рассказать про отвар, но осёкся. Не знал, можно ли посвящать Милу-Мальвину в наши с карликом секреты.

– До Балонеза мне дела нет, Сорвигруша. А вот если ты не поторопишься – до тебя тоже. Ну? Я жду!

Мила скрестила руки и уставилась. Я быстро скинул китель, рубашку, штаны, трусы, носки – переоделся в чистое бельё и надел костюм. Он сидел идеально. Галстук был уже завязан полувиндзором – оставалось накинуть на шею и затянуть петлю. Делая это, я вспомнил слова Балонеза про петлю висельника.

– Быстрее давай! – крикнула Мила, когда я натягивал туфли.

В стрессе шнурки не слушались: пальцы путались, петли не выходили, я умудрился завязать двойной узел и бешено пытался его развязать.

– Догонишь! – бросила недовольная Мила, и я услышал удаляющийся цокот её каблуков.

Наконец, шнурки были завязаны, и я сорвался с пробуксовкой за Мальвиной (да, Балонез запретил так её называть, но думать он же не запретил, главное, не перепутать и не сорваться однажды). Выбежал в коридор, повернул за угол и увидел её голую ногу, исчезающую в следующем повороте.

Я бежал и бежал, но с каждым поворотом быстрокрылая Мила пропадала. Уж не мираж ли? Не сон?

В конце коридора открылась дверь, и яркий свет пробил темноту. Я понёсся ещё быстрее и успел проскользнуть в закрывающуюся дверь. Мы оказались на улице. Перед нами стоял чёрный минивэн Мерседес. Моросил дождь, дворники делали «трук, трук». Боковая дверь отъехала в сторону – Мила нырнула в золотисто-жёлтое нутро, и я прыгнул следом. Машина тронулась. Водительское кресло было снова пустым.