Осколки Мира. Предвестники конца

— Помогите мне до машины добраться, а то я застрял здесь, а у меня семья.

— Да не вопрос, — ответил я. — Давайте за нами. Там наверху ещё одна группа, они прикроют.

Дверь захлопнулась, затем из квартиры послышалась недолгая возня и голоса, и она вновь распахнулась. Я увидел того же мужика, рядом с ним стояла молодая женщина в очках и держала за руку девочку лет восьми.

— Вот, — затараторил мужик, — мои жена с дочкой. Мы сначала дома прятались, а когда решили уехать, из дому уже не выйти было.

— Понимаю, у многих сейчас так. Но подробности потом расскажете, — перебил я его. — Сейчас некогда.

Мы спустились вниз, пристрелив пару мертвяков у подъезда, и вышли на улицу, где заняли круговую оборону. Следом вышла спасённая нами семья; они прошли к нам, со страхом и омерзением обходя трупы. Не прошло и минуты, как из подъезда показался дядька Олег со своими племянниками.

— Где ваша машина? — спросил я мужчину, которого звали Николай.

— Так вот же она, — сказал он, указав на поляну. И правда, на краю газона стояла старенькая «Ауди-100».

— Садитесь и выезжайте со двора. Там вас встретят, — сказал я, указывая направление движения. — Внимание, сейчас со двора выедет красная «Ауди», не стреляйте, а примите её в колонну. Это друзья, — передал я по рации.

— Сделаем, — ответила моя «зайка». Вот молодец, подумал я — и транспорт стережёт, и радиообмен поддерживает.

Тем временем мы обогнули дом и, выйдя со двора, приблизились к своим машинам. Я чмокнул жену в губы, но она не отпустила, а в свою очередь приникла к ним и обняла. Краем глаза я заметил недалеко от наших внедорожников, метрах в десяти от каждого, два трупа, которых здесь раньше не было.

Настя стояла чуть поодаль, опершись спиной о дверцу «Фронтеры». Её «Ремингтон» был направлен стволом в землю, а взгляд — туда же, в пустоту между ботинками. Она не смотрела на нас. Не смотрела на трупы. Просто стояла, и мелкая дрожь пробегала по её плечам, едва заметная под бронежилетом. Губы шевелились, будто она что-то шептала про себя — может, считала до ста, чтобы не сорваться, может, молилась. Я не знал. Но видел, что бой для неё не закончился там, возле нашего дома. Здесь, у машины, он только начинался — в голове, где она снова и снова нажимала на спуск.

— Повоевать пришлось? — удивлённо поднял брови я.

— Да так, Настя одного убила, ну и я во второго два заряда картечи дала.

— Вот как, — подумал я, а вслух добавил: — И не побоялись? Растём над собой, однако.

— А ты как думал? — спросила любимая и с гордостью посмотрела на дочь.

— А я как раз на это и рассчитывал, — улыбнулся я и закричал: — По машинам! Порядок старый! «Ауди» — в середине! Мы идём головными, остальные — метрах в тридцати за нами! Лёха — замыкающим! Держим связь!

Глава 7: По ту сторону стекла

Машины тронулись в путь. Колонна потянулась к сердцу столицы, до которого по таким дорогам — ещё полчаса езды.

Впереди нас ждала картина, которую мы — от слабых женщин до крепких мужиков — уже никогда не сможем забыть.

Свинцовое от дыма, с багряными отсветами пожаров небо поглощало упрямые лучи солнца, окрашивая мир в грязные оттенки пепла и сажи. Воздух был густым и горьким от гари, пороха и чего-то ещё, сладковато-приторного, оттого ещё более тошнотворного.

Я медленно вёл внедорожник по проспекту, ещё вчера — оживлённой артерии города, а сегодня — расчленённому телу. Дорога напоминала полосу препятствий: асфальт, усыпанный стеклом, искрящимся в свете фар; опрокинутые ларьки; брошенные, искореженные машины с зияющими дырами вместо дверей, словно чёрные рты в немом крике. Колеса с хрустом перемалывали хлам, каждый поворот руля был сродни плаванию по морю после кораблекрушения.

Вокруг бушевал ад.

Мы видели их глаза — широко распахнутые, дикие. В них читался не инстинкт грабежа, а животный, всепоглощающий ужас. Эти люди не грабили. Они вырывали у гибнущего мира ещё один глоток воздуха, ещё один шанс.

Молодая женщина в разорванном платье, с лицом, залитым слезами и грязью, выбивала остатки стекла в витрине аптеки. Её движения были лихорадочными, отчаянными. Она хватала не вещи — она хватала жизнь для кого-то. Может, для ребенка, оставшегося в квартире, для раненого мужа. Её драма была написана на каждом сведённом судорогой мускуле.

Рядом двое мужчин тащили из разгромленного супермаркета мешки с крупой и водой. Их лица были искажены не злобой, а холодной, расчетливой необходимостью. Они знали: завтра этого всего уже не будет. Знали, что прежний мир рухнул, и теперь действуют древние законы: свой кусок, своя нора, своё выживание.

Где-то вдалеке взвилась очередь автомата — сухой, трескучий звук на секунду заглушил гул хаоса. Крики, сирены, вой сигнализаций — всё это сливалось в один оглушительный гимн панике.

Я прибавил газу, стараясь не смотреть, как стайка подростков выносила из бутика электроники бесполезные в новом мире телевизоры. Это была уже не необходимость, а слепая ярость, желание отомстить рушащейся системе.

Пройдя ещё с полкилометра, я поднял взгляд на горизонт, за разгромленную улицу, где современная архитектура уступала место кривым мощёным улочкам. Там, в сумеречной дымке, на фоне тёмных силуэтов башен, я увидел их.

Они были ещё далеко, едва различимые, качающиеся на ветру шесты. Несколько одиноких, неуверенных фигур. Они двигались с той странной, вывернутой механичностью, что не может принадлежать живому. Расстояние и пыль, поднятая сотнями ног, скрадывали детали, оставляя лишь намёк на ужас, тихо и методично приближающийся к этому острову безумия.

Эти далекие силуэты были холоднее и страшнее любого мародёрства. Они были тишиной после крика. Концом, который только начинался.

Внедорожник полз, втискиваясь в пространство между брошенными авто и обезумевшими людьми. Мы все, сидевшие в трёх машинах, видели их. Не мародёров. Других.

Женщина лет сорока с опустевшим от ужаса лицом медленно кружила на одном месте, прижимая к груди детскую куртку. Её губы беззвучно шептали одно и то же имя. Она вглядывалась в каждое лицо слепым, невидящим взглядом — искала не человека, а призрак, единственное, что могло удержать её от падения в безумие.

Мальчик, лет шести, стоял, прислонившись к стенке автобусной остановки, и плакал. Тихо и безнадёжно, по-взрослому. Слёзы оставляли чистые полосы на его грязных щеках. В руке он сжимал за ухо плюшевого зайца, и его маленький мир сузился до этой точки. «Почему мама не пришла? Я же сказал, что буду тут ждать…» — наверное, твердил он сам себе.

Молодой парень с перекошенным от отчаяния лицом хватал за плечи бегущих, тряс их, кричал что-то. Слов не было слышно, но читалось по губам: «Ростом такая, светлые волосы? Вы не видели?!» Его отталкивали, он спотыкался, поднимался и снова бросался в толпу, как в бурное море, пытаясь найти одну-единственную каплю.

Боль, которая разрывала мою душу, так же кромсала и душу моей жены. Я почти физически чувствовал её отчаяние, видел его в остекленевшем взгляде, в расширенных от ужаса и скорби глазах. Комок рос в горле, с бешеной силой заставляя сжимать пальцы на руле.

Я видел их всех. Видел их немой вопрос, обращённый ко мне, к моей тёплой, безопасной машине. Инстинкт и простая человечность кричали: «Остановись! Помоги! Дай им хоть каплю надежды!»

Но я не мог.

Взгляд, застланный белесой пеленой от увиденного, метнулся в зеркало заднего вида. Вслед за мной, как слепой котёнок, двигалась «ауди», а позади неё наш второй джип. За рулём лучший друг, а в салоне — мой брат, его жена, девушки и наши с ним маленькие дочери. Весь наш мир. Алёна, с бледным, застывшим лицом, наверняка, как и мы, сейчас смотрела в окно, кусая кулак, чтобы не закричать. Мои дочери-подростки, прижимая к себе малышек, смотрели прямо перед собой стеклянными от непролитых слез глазами.

Остановиться — значит подставить под удар их. Открыть дверь — значит впустить хаос, панику, а возможно, и смерть. Рискнуть всеми ради одного — это уже не благородство. Это безумие.

Мы не могли помочь. Мы могли только смотреть, впитывать в себя эту боль, как губка, и везти её с собой, давя на газ.

Мой долг и проклятие сейчас заключались в одном — любой ценой вывезти тех, кто был со мной в машинах. Всё остальное оставалось по ту сторону стекла, частью адского пейзажа, который нужно было оставить позади.

Я сглотнул комок в горле и поймал испуганный взгляд жены. Кивнул, пытаясь изобразить уверенность, которой не было и в помине. Снова уставился на дорогу, прокладывая путь сквозь море страдания. С каждым метром душа покрывалась новым шрамом, который уже никогда не заживёт.

Мы были не героями. Мы были беглецами. И это осознание жгло изнутри.

В гнетущем молчании — гарнитура в ухе не издала ни звука — мы выбрались из адского месива центральных улиц. Едва въехав в небольшой жилой массив, я свернул в проходной двор и остановил машину. Сжавшиеся струны души распрямились, больно давя на грудную клетку, перехватывая дыхание.

Сзади послышалось пыхтение мотора, щелчки дверок. Даже мужикам, повидавшим виды, требовался глоток воздуха.

Саныч, пихнув сидящего с краю Пашку, почти вытолкнул его наружу и начал выбираться сам, на ходу доставая из сплющенного портсигара сигарету. Вылез, закурил, опершись свободной рукой о стойку. Позади хлопнули дверцы второго джипа.

Я открыл дверь своей машины, опёрся о руль и попытался сделать глубокий вдох. Воздух здесь, вдали от центра, был чище, но всё равно казалось, что лёгкие забиты той самой гарью и сладковатой вонью, что мы чувствовали на проспекте.

Обернулся — наши выбирались из машин кто как. Саныч уже тянулся за зажигалкой, матерясь сквозь зубы. Лёха с Эдиком о чём-то негромко переговаривались. А девчонки... Настя и Полина стояли чуть поодаль, у заднего крыла «Фронтеры». Полина что-то говорила, Настя слушала, не поднимая глаз. Я сделал вид, что занят осмотром колеса, и прислушался.

— Ты как? — Полинин голос был тихим, почти робким.

Настя не ответила. Она стояла, прислонившись спиной к дверце, и смотрела в одну точку где-то на асфальте. Руки безвольно свисали вдоль тела.

— Насть... — Полина шагнула ближе. — Ты чего молчишь?

Молчание. Только ветер шевелил волосы, выбившиеся из-под капюшона.

— Тебе плохо? — не унималась Полина. — Хочешь, я папу позову?

Настя медленно покачала головой. Один раз. Коротко. Как заводная кукла, у которой кончился завод.

Полина растерянно замерла. Она не знала, что делать. Просто стояла рядом и смотрела на сестру, которая вдруг стала чужой, далёкой, запертой в каком-то своём мире, куда нет входа.

— Полин, иди сюда, — раздался негромкий голос.

Я обернулся. Лёха стоял в паре метров, прислонившись к капоту своего джипа. Он смотрел на девочек спокойно, без той нервной дрожи, что била остальных.

Полина посмотрела на него, потом на Настю, не решаясь уйти.

— Иди, — повторил Лёха. — Ей сейчас лучше побыть одной. Ты ничем не поможешь.

Полина медленно, словно через силу, разжала пальцы и пошла к нему. Лёха легонько тронул её за плечо, разворачивая к машине.

— Садись пока. Отдохни.

А сам, вместо того чтобы уйти, сделал шаг к Насте. Остановился в метре, не вторгаясь в её личное пространство. Достал флягу с водой, открутил пробку и протянул её девушке.

— Слышь, Насть, выпей лучше воды — сказал он негромко, будто они были на стрельбище и он объяснял ей очередное упражнение. — Ты сейчас ничего не должна чувствовать. Совсем ничего. Это нормально.

Настя не шелохнулась. Но мне показалось, или её плечи чуть расслабились?

Лёха протянул флягу ещё раз.

— Отпей глоток, остальное потом придёт, — добавил он. — Обязательно придёт. И не раз. Но не сейчас. Сейчас просто делай своё дело. Дыши. Смотри по сторонам. Живи.

Он постоял ещё немного, потом развернулся и пошёл к капоту, где уже разворачивал карту, бросив на прощание:

— И молодец. Серьёзно. Ты сегодня сделала то, что не каждый мужик сможет.

Настя не ответила. Но когда Лёха отошёл, она медленно, очень медленно, перевела взгляд с асфальта на свои руки. Потом на «Фронтеру», где Полина смотрела на неё через стекло. И чуть заметно кивнула. Сама себе. Или сестре. Или никому.

Полина выдохнула. Я тоже.

Несколько секунд никто не двигался. Только ветер шевелил сухую траву у обочины.

Потом к нам медленно, подошли Лёха и Эдик. Остановились у моей двери в нерешительности. Я сидел, вцепившись в руль, свободной рукой стирая испарину со лба. Толкнул дверь локтем, окинул взглядом ребят. Лёшка держался нормально, видал и не такое. Эдик храбрился, но был бледен как полотно.

Первым взорвался Саныч. Затянулся так, что кончик сигареты ярко вспыхнул, резко выдохнул струйку дыма. Голос хриплый, сдавленный:

— Ну что, блядь? Прекрасный вечерок выдался. Картинка с выставки, мать её. Просто ёбнуться.

Ткнул сигаретой в сторону города:

— Вы видели этих… шалтаев? Это они, да? Те самые? Так те, мать их ети, по телеку хоть в кадре помещаются! А это… — Он замолкает, снова затягивается, рука чуть дрожит. — Это уже на нас идёт целая погань.

Тихо, почти шёпотом, заговорила жена, обращаясь не то ко мне, не то к самой себе:

— Эта женщина… с курткой… Она её так и не нашла. Мы просто… уехали. Мы оставили её там…

Голос сорвался. Лёха, всегда самый спокойный, положил ей руку на плечо, но его собственное лицо было жёсткой маской.

— Нет, Наташ. Мы не оставили. Мы выживаем. Остановись мы — нас бы не просто окружили. Нас сожрали бы. Или… прицепилось бы что-то похуже. Тот мальчик… мог быть заражён. Любая открытая дверь — смертельный риск. Мы приняли единственно верное решение.

Саныч фыркнул:

— Верное? Смотреть, как ребёнок плачет — это верное? Да мы твари, племяш! Твари и сволочи!

— Не надо так, дядька. Никогда. — вступился я, сам чувствуя, как меня от всего этого тошнит. — Рулил, а сам в зеркало пялился, на ту женщину… будто к асфальту приклеенную.

Из салона вышла моя жена. Опиралась о косяк, дыхание частое, прерывистое. Смотрела на нас, и в глазах — вся впитанная боль.

— (Голос дрожит) А если бы это была наша Юлька? Или Полинка? Стояла бы и ждала? А мы бы… просто проехали? Или они уже не такие? — она кивнула на вторую машину.

Тут я заметил Настю. Она не смотрела ни на кого, её взгляд был прикован к её же собственным рукам. Она медленно тёрла пальцы один о другой, будто пытаясь стереть с них невидимую грязь, пятно от того, что мы видели, от того, что мы сделали. Или не сделали. Её губы беззвучно шептали что-то, и я уловил обрывок фразы: «…такая же куртка… у Юльки…»

Слова повисли в воздухе, раня больнее ножа. Эдик вздрогнул, представив свою дочь. Настя резко подняла голову на слова мамы. Её глаза, полные слёз, широко распахнулись от нового, обжигающего ужаса. Она посмотрела на спящую Юлю в машине, потом на свою младшую сестру, потом снова на маму. В её взгляде что-то надломилось, переключилось с отчаяния на что-то острое и колючее.

— Заинька, тогда бы мы остановились. — я собрал волю в кулак. — Зная, что это наш конец. Но остановились бы. Потому что это был бы наш ребёнок. А там… чужой. Наш долг — спасти своих. Это жестоко. Не по-человечески. Но это так.

Я вышел, почувствовав, как подкашиваются ноги. Подошёл, обнял жену, чувствуя, как стучит её сердце.

— Ты пойми, сейчас нужно думать только о своих. О нас больше некому позаботиться. Впереди дорога. — перевёл я разговор в практическое русло, мой лучший способ справиться с шоком.

— Ладно. Самобичевание потом. Сейчас нужно думать. Город — труп. В центре — ад и… они. Нам нужно убраться отсюда, пока дороги проходимы. Едем на хутор, как планировали. Там генератор, колодец и родные стены.

Саныч бросил окурок, наступил на него:

— Хутор? А не будет хуже? Там поля, леса… откуда эта… хрень выползет — хрен знает. Может, в какую-то крепость? Казармы? Тюрьму, мать его, с бетонными стенами?

— Боюсь, никакие казармы не спасут. Вы же видели их? Их много. Военные части либо уже захлебнулись, либо скоро станут рассадником заразы. Хутор — ближе. Там крыша, сможем перевести дух, оценить обстановку. Сидеть здесь — ждать, пока волна с центра не накатит и сюда.

Я посмотрел на каждого, пытаясь взглядом передать остатки уверенности.

— Саныч, проверь топливо в обеих машинах. Лёша, покорми детей, успокой их. Зайка, помоги ему. Эдик со мной — проверим периметр. Уезжаем через десять минут.

Слова подействовали. Появилась задача, отвлекающая от парализующего ужаса. Саныч, ворча, поплёлся к багажнику, но уже с видом человека, которому есть дело.

Перед отъездом брательник уложил тройку мертвяков, неизвестно откуда взявшихся во дворе. Может, тем, кто будет прорываться завтра, будет чуть легче. Такая любезность — единственное, что мы могли для них сделать. Нам же пора было отправляться в путь.

Через полчаса наша колонна свернула на шоссе, ведущее прочь из города. Брошенных машин почти не было, те, что были, стянуты к обочинам. Мертвецы же то и дело попадались на глаза. Шоссе было заполнено беглецами из мёртвого города.

14 мая, понедельник, 18:30

На выезде из города мы сами остановились у армейского блокпоста — узнать новости. В укреплении из бетонных блоков стояли два новых шведских БМП, названий я не помнил. На броне сидели бойцы в полной защите, с «Галилами» наготове. В нас не целились, но следили зорко. Стало ясно: пост предназначен против неживых. Лёшка позже подтвердил, оценив укрепления.

Я заглушил двигатель и вышел, оставив дверь открытой. К нам уже шёл высокий, плечистый капитан. Собрался с мыслями, чтобы задать свой вопрос, но вдруг меня опередил Дима. Парень, как по щелчку, вытянулся в струнку. Его правая рука резко и чётко взметнулась к виску в идеальной строевой выправке.

— Товарищ капитан! Разрешите обратиться! — его голос прозвучал громко, звонко и не по-граждански, резанув уши неестественной в этой обстановке уставной формой.

Капитан, явно удивлённый, на мгновение замер, а затем нехотя отдал честь. В его взгляде читалось недоумение, смешанное с иронией.

— Вольно, боец. Докладывай.

— Так точно! — Дима опустил руку, но спина его осталась прямой. — Гражданская группа беженцев на трёх автомобилях. Следуем на собственный хутор, координаты… — он запнулся, осознав, что сейчас не на докладе командиру роты.

Я не выдержал и тихо ткнул его локтем в бок.

— Дим, ты чего это? Концерт устроил? — прошипел я.

Он смущённо покраснел и сбавил обороты, но осадочек уставной дрессуры остался.

— Просто выясняем обстановку на дороге, товарищ капитан. Возможны ли проезд и заправка?

Капитан, скрывая ухмылку, ответил, что дорога свободна, а заправка работает. Его вопросы о наших планах Дима слушал, смотря прямо перед собой и отвечая короткими, лаконичными «Так точно!» и «Никак нет!».

Когда мы вернулись к машинам, я не удержался.

— Ну и перформанс. Ты что, вчера из части сбежал? К чему эта показуха?

Дима снова покраснел, закидывая в багажник джипа свой рюкзак, из которого только что доставал для демонстрации капитану свой военный билет.

— Да не… привычка, Роман. Рука сама дёргается. Два года «смирно-вольно», это не шутка. Увидел погоны — и всё, система сработала. Сам потом долго отходил.

— Ладно, орёл, — хлопнул я его по плечу. — Только дальше полегче. Тут все свои, выживаем как можем, без устава.

В это время капитан, переговорив по рации, вернулся к нам. Его лицо стало более серьёзным.

— С дорогой, в целом, порядок. Но есть один момент, который вам надо знать.

Он развернул свою электронную планшетку, показывая нам участок карты.

— Вот тут, километров через пятнадцать, будет участок леса с обеих сторон. Утром там наш снабженческий конвой нарвался на засаду. Не зомби — люди. Оборонялись, отбились, но один грузовик пришлось бросить — его подожгли. Так что будьте настороже. Место нечистое.

Капитан посмотрел на нас, оценивая нашу реакцию.

— Само место боя мы уже прочесали, никого нет. Но дорога там изрядно побита — воронка от гранатомёта, щебень, осколки стекла и железа. Проехать можно, но аккуратно, объезжая по обочине. Вне этого участка — асфальт чистый, до самого вашего поворота. Так что смотрите в оба, не гоните, и если что-то покажется подозрительным — не геройствуйте, дайте по газам и сразу в эфир. Мы вышлем группу. Всем попортить нервы эти ублюдки уже успели.

— Поняли, — кивнул я, мысленно уже прокручивая в голове опасный участок. — Спасибо за предупреждение. Ценная информация.

— Не за что. Много вас?

— Две машины. Бойцов шестеро, остальные — гражданские с детьми.

— Ещё одну семью подобрали… они такого натерпелись, что из машины боятся выйти. Не знаю, куда их девать. Капитан, не возьмёте их под защиту? Своих и так много, да и с провизией туго.

Врал, конечно. Брать с собой Николая я не мог и не хотел.

Капитан удивился:

— Куда они мне на блокпосту? Взять не возьму, но совет дам. — он снова достал из подсумка планшет с картой. — Едешь по Ленинградке километров тридцать, сворачиваешь вот тут, на мосту. Налево, там указатель. Посёлок и военный городок.

— Знаю.

— Вот там на базе части и военного городка организовали пункт сбора. Принимают людей. Наша часть как раз эту территорию зачистила и охраняет. Строим на базе части и посёлков поблизости общий периметр. Ваших гражданских там и расселят, к делу приставят, если профессия нужная.

— Спасибо огромное. — я крепко пожал ему руку.

— А давно здесь стоите? — спросил я напоследок.

— Да второй день уже, — ответил он, — а до этого ещё день в городе стояли. Нас туда прямо из области пригнали.

— Слушай, капитан, скажи, а чего это у тебя бойцов так мало? Остальные где, в отпусках что ли? — спросил я заинтересованно.

Он немного смутился, даже напрягся, но ответил.

— Тут дело вот как было: Нас дёрнули из области и погнали в центр столицы. Ничего не объяснили, сказали только, что в городе массовые беспорядки и надо помочь навести порядок. Одним словом, привезли, построили, и вот мы стоим как на параде, порядок охраняем. Как оказалось, конкретно подставили. А в городе такое началось, мы еле успевали набивать магазины и стволы охлаждать. И вот, простояв полдня у здания парламента, мы с бойцами смекнули, что правительству до нас дела нет, и подались прочь из города. Только часть бойцов со мной здесь осталась, а другая послала всё к чёрту и укатила кто куда, прихватив технику и оружие. А я их могу понять: у них есть семьи, разбросанные по всей стране, и сейчас им гораздо важнее их защитить. И это не только у нас, везде в области по полной идёт дезертирство. Из нашего полка, хорошо если два батальона наберётся. А в соседнем и того меньше.

— Ясно, невесело, — протянул я. — А кто командует вами?

— Сейчас у нас своё командование. Президенты, штабы и высший генералитет уже давно разбежались. — добавил он со злостью.

— Понятно всё с вами. Рад был познакомиться и удачи в этом нелёгком деле, а нам пора.

— Счастливо, — крикнул он и пошёл к своим бойцам.

Мы снова расселись по машинам, и я скомандовал отправление. Оставили блок позади и понеслись в указанном направлении. Через два километра зарулили в карман на заправку и подъехали к одной из колонок. Топливо в цистернах ещё оставалось, а охрану несли бойцы на переделанном БТР-80 с 30-мм пушкой вместо пулемёта и нескольких грузовиках. Грузовики прикрывал другой, шестиколёсный бронетранспортёр неизвестного производства. Бойцы же осуществляли заправку и работу небольшого магазинчика.

Пока остальные заливали топливо, я вместе с Олегом зашли в магазин.

Денег там уже не принимали, зато процветала меновая торговля. Саныч взял несколько блоков сигарет «Мальборо» и запечатанный блок минералки «Боржоми» на 12 бутылок. Расплатился патронами от ружья, высыпав их кучкой на прилавок. Я позвал свою «зайку» и спросил:

— Тебе сигареты брать?