Фара. Путь вожака

Тем временем в «Фаре» день начинался как обычно, с привычной суеты и рутины. Но к полудню Лев, не видя Салема ни за завтраком, ни за обедом, начал хмуриться, как грозовая туча.

– Где наш следопыт? – спросил он, выходя во двор и оглядывая пустующее место у ограды. – Опять в лесу закопался? Чёрт знает что, скоро его в карту превратить можно будет.

– С Таумом ушли на рассвете, – ответил Павел, не отрываясь от чистки своего ружья. – Должно быть, далеко пошли. Или зверя крупного нашли.

Но к вечеру, когда солнце начало клониться к верхушкам елей, окрашивая небо в багровые тона, тревога возросла, наползая, как туман. Салем никогда не задерживался так надолго без предупреждения. Его внутренние часы всегда были безупречны. Первой не выдержала Ника. Не сказав ни слова, она поднялась по лестнице в его комнату. Дверь была не заперта. Внутри царил идеальный порядок, который был красноречивее любого беспорядка. Постель заправлена, вещи на месте. И на столе, будто икона, лежал тот самый потрёпанный блокнот. Она открыла его на первой странице и ахнула, будто получив удар в грудь. Страница за страницей – схемы, карты, заметки, формулы расхода топлива. Это была вся их жизнь, вся их безопасность, вся сконцентрированная мудрость и опыт Салема, оставленные им на попечение. Она сбежала вниз, спотыкаясь на ступеньках, с блокнотом в руках, с лицом, белым как мел.

– Он ушёл… – прошептала она, и её шёпот прорезал вечернюю тишину, как нож. Она протянула блокнот Льву. – Насовсем.

Лев взял его, его большие, сильные руки с загрубевшими пальцами нежно листали страницы, испещрённые чётким почерком. Его большое лицо стало мрачным, каменным. Он понял всё. Это был не просто уход. Это было завещание. И признание в том, что Салем больше не верил в их будущее в осаде, в этой каменной скорлупе. Тишина, воцарившаяся на «Фаре» в тот вечер, была горче любой бури, тяжелее любого снегопада. Они чувствовали его отсутствие физически, как внезапно образовавшуюся пустоту, провал в самом центре их маленького, хрупкого мира. И каждый понимал – впереди долгая зима, и пройдут месяцы, а может, и годы, прежде чем они снова увидят его. Если увидят вообще.

А Салем с Таумом к тому времени уже были далеко, отрезанные от дома километрами молчаливого леса. Они шли на юго-восток, навстречу туману, что клубился на горизонте, скрывая и обещая новые опасности и новые возможности. Одинокий человек и его волк, добровольные изгнанники, ушедшие в темноту, чтобы их дом мог жить в свете и покое.

Лес сгущался с каждым часом, превращаясь в сплошную, непроглядную чёрную стену, в лабиринт из стволов и теней. Они шли уже больше двенадцати часов, почти не останавливаясь, подгоняемые внутренним мотором решимости. Салем двигался на автомате, его ноги горели огнём, спина ныла под тяжестью рюкзака, ставшего ему и крестом, и спутником. Таум, казалось, не чувствовал усталости, его тёмная шкура сливалась с мраком, и лишь редкий, едва слышный шелест листьев под лапами выдавал его призрачное присутствие.

Когда часы перевалили за полночь, Салем понял, что пора. Силы были на исходе, а идти вслепую по ночному лесу, где каждый сук мог оказаться рукой мертвеца, а каждый шорох – дыханием неведомого зверя, значило искать приключений на свою голову. Он нашёл небольшой пригорок, относительно сухой и защищённый от ледяного ветра стеной из старого валежника.

– Становимся, – коротко бросил он, скидывая с плеч тяжёлый рюкзак.

Тот упал на землю с глухим, утробным стуком, нарушив звенящую тишину. Он молча расстелил на земле брезентовый тент, уложил рюкзак под голову вместо подушки. Тишина вокруг была абсолютной, давящей, как вода на глубине. И в этой бездне молчания его собственные мысли зазвучали оглушительно громко, катясь, как галька в пустой банке. Он сидел на корточках, глядя в темноту, и чувствовал, как одиночество накатывает на него тяжёлой, холодной волной, проникая под одежду, в самое нутро. Рядом не было тёплого, дышащего бока Реи, её спокойного, размеренного дыхания, которое всегда убаюкивало его тревоги.

Книга 2. Глава 3. Две дороги

Тишина, наступившая в «Фаре» после ухода Салема, была густой и тягучей, как смола. Она висела в воздухе за завтраком, мешалась с дымком от печки и давила на плечи, словно мокрый тулуп. Все делали вид, что заняты едой, но взгляды непроизвольно скользили к пустому месту Салема, а затем ко Льву, ища в его глазах хоть какую-то опору, якорь в этом внезапно распахнувшемся море неопределённости.

Лев чувствовал этот немой вопрос на себе, как физическую тяжесть, будто на него взгромоздили невидимый мешок с песком. Он сгрёб в тарелке остатки каши, отпил из кружки глоток остывшего чая и громко, на весь зал, крякнул от удовольствия, словно пытаясь этим звуком пробить давящий гнёт.

– Ну что, народ, сыты? Поработаем теперь! – его голос прозвучал нарочито бодро, почти вызывающе, как треск разрываемой ткани. – Коля, с генератором разберёшься? Вчера опять забарахлил, кашляет, как старик в стужу. Павел, с Ваней – на дрова, надо ещё пару штабелей нарубить, зима не за горами, дышит уже в спину. Девчата, по хозяйству знаете что делать. Аня, Рею покорми, да погуляй с ней, чтобы не скучала. Ей сейчас тяжелее всех.

Он встал, отодвинув лавку с грохотом, который прокатился по залу, как гром среди ясного неба. Действовал он, как всегда, решительно, но в его движениях была какая-то новая, несвойственная ему резкость, будто он боялся, что если остановится хоть на миг, то тут же окаменеет. Он не давал никому ни секунды на раздумья, на погружение в трясину тревоги. Его стратегия была проста и прямолинейна, как удар топора: завалить всех работой так, чтобы не оставалось сил ни на что, кроме как рухнуть вечером спать.

Николай молча кивнул, его молчание было красноречивее любых слов, и направился к выходу, тяжело ступая сапогами по скрипучему полу. Павел хмуро поднялся, кивнув сыну, и они вышли в прохладный воздух, навстречу монотонному стуку топора. Работа закипела. Стук топора, рокот генератора, скрип дверей – привычные звуки жизни «Фары» постепенно возвращались, но в них не было прежней слаженности, того самого ритма, что превращал их в музыку. Каждый двигался словно во сне, автоматически, будто куклой управляла невидимая нить долга.

Ольга и Настя мыли посуду у раковины. Вода была почти холодной, но они не замечали.

– Думаешь, он дошёл? – тихо, почти шёпотом, так что слова тонули в шелесте воды, спросила Настя, глядя на мыльную пену, в которой, как призраки, отражались их лица.

Ольга вздохнула, проводя тряпкой по тарелке, смывая остатки еды и тревоги.

– Не знаю, Насть. Если кто и дойдёт, так это он. С Таумом. Они как два клинка в одних ножнах.

– А если… там, в этой Бухте, их не примут? Откроют огонь? Как по тем чужакам в прошлом году? – голос Насти дрогнул.

– Салем не полезет на рожон. Он сначала всё разузнает, как лисица у норы, – сказала Ольга с уверенностью, которую сама не чувствовала.

Она вытерла руки о грубый фартук и посмотрела в запотевшее окно, на хмурый лес, стоящий частоколом.

– Он оставил нам всё, что знал. Теперь наша очередь держаться. Как держится этот дом против всех ветров.

Алиса и Ника в своей импровизированной лаборатории – бывшей кладовке, пахнущей пылью и окислами металла, – проверяли заряд аккумуляторов, собранных из старых батарей. Свет от самодельной лампы отбрасывал причудливые тени на стены, увешанные схемами. Ника молча передавала сестре приборы, её пальцы слегка дрожали, а глаза были опухшими от слёз, будто она всю ночь промочила подушку.

– Он вернётся, – вдруг чётко, отчеканивая каждое слово, сказала Алиса, не глядя на сестру, уставившись на стрелку вольтметра.

Ника вздрогнула, чуть не уронив мультиметр.

– Откуда ты знаешь?

– Потому что он не оставил бы этот блокнот, если бы не собирался возвращаться. Это не прощание. Это… инструкция на время его отсутствия. Закладка в книге, которую нужно дочитать вместе.

Алиса ткнула паяльником в плату, и едкий дымок канифоли на мгновение скрыл её выражение лица, словно она сама не хотела выдавать свою надежду.

Лев, проходя мимо, заглянул к ним, его крупная фигура заполнила дверной проём.

– Как успехи, светила науки? Батареи живы?

– Живы, – коротко ответила Алиса, и в этом слове был весь их несгибаемый характер.

– Вот и славно. Будет аварийный запас. Молодцы.

Он похлопал косяк двери, словно ободряя саму дверь, и двинулся дальше, к сараю, где Коля копался в механизмах генератора. Лев знал, что его показная бодрость похожа на трещотку, которая пытается заглушить звенящую тишину. Но другого способа он не видел. Если дать слабину, эта тишина поглотит их всех, как трясина. Он должен был быть сейчас скалой, стеной, крепостью. Даже если внутри всё сжималось в комок ледяной тревоги за друга.

В сарае пахло машинным маслом и остывшим металлом. Коля, испачканный в саже, что-то мурлыкал себе под нос, ворочая гаечными ключами.

– Ну что, профессор, как железный конь? – спросил Лев, останавливаясь рядом.

Коля вытер лицо тыльной стороной руки, оставив новую полосу.

– Поживёт ещё, сердце бьётся. Просто характер испортился с возрастом. Как у некоторых, – он хитро подмигнул.

Лев хрипло рассмеялся.

– Точно. Главное – характер не терять. Ни ему, ни нам.

В это же время Салем и Таум делали первый привал после ночи. Они углубились в незнакомый лесной массив к юго-востоку от «Фары». Местность стала более холмистой, будто земля здесь застыла в момент мощного волнения. Чаще попадались каменистые выходы пород, серые и мшистые, как спины древних исполинов. Воздух был холодным и влажным, он обжигал лёгкие и оседал на одежде мельчайшей алмазной пылью.

Салем скинул с плеч тяжёлый рюкзак, прислонив его к замшелой колодине, с облегчением, будто сбросил с себя целый мир. Ноги горели огнём, спина ныла тупой, настойчивой болью. Он разжёг маленький, почти бездымный костерок на сухом спирте – крошечное солнце в этом сером царстве, – вскипятил в котелке воду. Пока она закипала, булькая и выпуская струйки пара, он достал из внутреннего кармана куртки новый, ещё чистый блокнот в прочном переплёте. Рядом лёг заточенный карандаш – его единственное оружие против забвения.

Таум, обойдя окрестности и не обнаружив явных угроз, устроился в паре метров, свернувшись калачиком. Его янтарные глаза, полуприкрытые, всё равно зорко сканировали пространство между деревьями, читая лесную книгу, недоступную человеку.

Салем сделал первый глоток горячего чая, согревающая волна разлилась по желудку, отогревая окоченевшую изнутри надежду. Он открыл блокнот и на первой странице крупно, с нажимом, вывел: «Юго-восточный вектор. К „Туманной Бухте“. День первый».

И начал писать, уже менее разборчиво, торопливым, живым почерком, иногда зачёркивая и вписывая сверху, будто ведя спор с самим собой.

«…прошли от „Фары“, по моим прикидкам, километров двадцать. Двигались в обход известных зон. Местность меняется – больше елей. Почва каменистая. Встретили ручей, тёкший с востока на запад. Вода чистая, питьевая, холодная. Сделали запас. Пересекли старую лесовозную дорогу, почти полностью заросшую. Хороший ориентир».

Он оторвался, посмотрел на серое небо между верхушками сосен, похожее на мокрый холст.

«Погода держится. Холодно, но сухо. Если не подведёт, завтра должны выйти к предгорьям, которые, по словам Андрея, отделяют наш район от долины Бухты. Таум в порядке. Держится ближе, чем обычно. Чувствую его настороженность – новая территория, каждый запах здесь для него – незнакомый иероглиф. Рея…»

Он на секунду замер, карандаш задержался над бумагой, оставляя крошечную точку. Затем резко, почти с гневом, вывел: «С „Фарой“ всё будет в порядке. Лев не даст им распуститься».

Он перелистнул страницу и начал зарисовывать схематичную карту: извилистая линия их пути, похожая на нерв, условные обозначения ручья, дороги. Это была не сухая техническая документация, а живые заметки путешественника, пытающегося запечатлеть и осмыслить новый, безжалостный и прекрасный мир.

Он допил чай до дна, свернул свой импровизированный стол, аккуратно, с почти религиозным пиететом, положил блокнот в карман, поближе к сердцу. Встал, встряхнулся, почувствовав, как затекли мышцы, скуля от усталости.

– Пошли, друг. Впереди ещё долгий путь. Нам не догнать его закатом.

Таум беззвучно поднялся, потянулся, выгнув спину тетивой, и снова занял свою позицию в паре шагов впереди – живой щит, живой компас. Два силуэта – человека и волка – растворились в сером, безмолвном лесу, словно капли воды в море хвои, оставив за спиной и тепло костра, и память о доме.

А в «Фаре» в это время Лев, стоя на крыше и проверяя укрепления, смотрел на юго-восток. Туда, где лес был самым густым и тёмным, как спутанная шерсть неведомого зверя. Он ничего не видел, кроме макушек деревьев и нависающих туч, плывущих, как айсберги в ледяном море. Но он знал – там сейчас шёл их следопыт. И в тяжёлом, каменном молчании Льва была не просто тревога, а суровая клятва: держаться, пока тот не вернётся.

Книга 2. Глава 4. Преддверие Бухты

Два дня пути сплелись в однообразное полотно, вытканное из усталости, бесконечных подъёмов и спусков. Мир сузился до узкой тропы, вьющейся меж сосен-великанов, чьи ветви, тяжёлые от хвои, образовывали над головой непроглядный полог, сквозь который едва просачивался бледный, словно выцветший, свет. Холмы постепенно переросли в невысокие, но крутые горные отроги, словно костяной хребет древнего исполина, поросший колючей щетиной хвойного леса. Воздух, и без того холодный, стал разреженным, словно его выпили до дна, и каждый вдох обжигал лёгкие ледяной иглой.

Салем шёл, почти не чувствуя ног, движимый лишь инерцией и железной волей, что звенела в нём тугим нервом. Его тело стало машиной, а сознание – холодным процессором, отмечающим малейшие детали. Вечером, едва находя в себе силы разжечь скудный костёр, он исправно заполнял блокнот. Страницы, шурша, как осенние листья, покрывались паутиной схем, лаконичными заметками и зарисовками нового ландшафта, где каждая трещина в скале, каждый изгиб ручья могли таить в себе семена будущей гибели или спасения.

На третий день лес внезапно расступился, открыв путь к реке. Не широкой и величавой, а быстрой, порожистой, с сероватой, пенистой водой, что с рёвом разбивалась о валуны, одетые в скользкие, как кожа пресмыкающегося, мхи. Сверяясь с рассказом Андрея, Салем понял – это естественная граница, последний рубеж перед долиной Бухты. Вода была ледяной, от неё тянуло не только запахом талого снега и дальнего моря, но и чем-то химически-терпким, щелочным, что заставляло ноздри сжиматься, а внутри поворачиваться невидимый штурвал настороженности.

Перебравшись по скользким, ненадёжным камням, будто по спинам заснувших речных чудовищ, Салем почувствовал перемену не только под ногами, но и в самой атмосфере. Лес отступил, словно испугавшись чего-то, уступив место голым каменистым осыпям и чахлым, приземистым соснам, изогнутым в немом крике постоянными ветрами. И появился туман.

Сначала это была лишь лёгкая, сизая дымка, призрачная пелена, стелющаяся по земле, цепляющаяся за камни, словно холодные пальцы. Но с каждым шагом вперёд она сгущалась, наливалась плотностью, превращаясь в молочно-белое, почти осязаемое полотно, которое поглощало звук, делая мир глухим и слепым. Видимость упала до пары десятков шагов. Воздух стал влажным, тяжёлым, как мокрая шерсть, дышать им было всё труднее, словно лёгкие наполнялись не кислородом, а ватой.

Салем остановился, прислонившись спиной к холодному, шершавому валуну, вросшему в землю. Он достал блокнот, и его пальцы, почти онемевшие от холода, с трудом удерживали карандаш, выписывая на бумаге корявые, но чёткие знаки:

«Устье реки Серая (название условное). Туман плотный, постоянный. Видимость не более 20 метров. Температура упала. Ветра нет, но ощущение сквозняка на уровне лица. Причина тумана – неизвестна (температурная инверсия?). Таум крайне насторожен».

Он мысленно коснулся сознания волка. Тот замер впереди, в самой гуще пелены, превратившись в ещё один серый валун, в статую из плоти и меха. В ответ пришёл не образ, а поток чистых ощущений, обрушившийся на разум Салема ледяным потоком: «Много чужих запахов. Старые и новые. Дым. Металл. Колючий запах».

«Колючий запах» – Салем понимал это как метафору, рождённую звериным чутьём. Запах опасности, исходящей от чего-то созданного людьми, чего-то искусственного и смертоносного. Колючая проволока, растяжки, мины-ловушки. Значит, Андрей был прав. Бухта не просто скрыта – она охраняема, и подходы к ней выстланы незримыми лезвиями.

«Иди сзади. Дальше», – мысленно приказал он Тауму, вкладывая в посыл всю силу воли. Образ, который он послал, был ясен и жесток: волк должен раствориться, стать призраком, его задача – наблюдение, а не разведка боем. В этом белом царстве тишины скрытность была важнее грубой силы.

Таум в ответ прислал волну согласия – короткую, как удар сердца, – и немедленно отступил, его силуэт растаял в белесой мгле, словно его и не было. Теперь Салем остался один в этом неестественно безмолвном мире, где даже звук собственного дыхания казался ему оглушительным раскатом, а стук собственного сердца – барабанной дробью, разносящейся на километры. Он проверил предохранитель на винтовке, почувствовав под пальцами шершавый, знакомый металл, и двинулся вперёд, ступая как можно тише, выбирая мягкий, предательски хрустящий грунт между камнями.

Туман обволакивал его, липкий и навязчивый, капли влаги оседали на куртке и лице, застилая зрение мерцающей пеленой. Он шёл медленно, постоянно останавливаясь и замирая, вглядываясь в движущуюся белизну, стараясь уловить любой звук, который мог бы указать на присутствие других людей или скрытые опасности. Его ноги, казалось, сами помнили, как красться, а разум был чистым экраном, готовым зафиксировать малейшую угрозу.

Через некоторое время его взгляд, напряжённый до боли, выхватил из пелены смутные контуры чего-то рукотворного, иного, нарушающего дикую гармонию этого места. Длинный, проржавевший, словно прокажённый, металлический забор с клочьями колючей проволоки, свисающей, как спутанные волосы. Забор был старым, частично поваленным временем или чьей-то силой, но за ним виднелись следы более свежих трудов – натянутые тросы с пустыми консервными банками, вкопанные в землю заострённые колья, явно предназначенные не столько для убийства, сколько для предупреждения.

«Посторонним вход воспрещён», – с долей чёрного юмора подумал Салем, вспоминая старые, ещё довоенные дорожные знаки, кричавшие о частной собственности.

Он обошёл этот участок стороной, углубляясь в туман параллельно забору, стараясь оставаться в тени скал и редких, покорёженных деревьев, чьи ветви тянулись к нему, словно руки проклятых.

Минут через пятнадцать тропа, которую он лишь угадывал под ногами, привела его к более серьёзному препятствию. Дорогу, вернее, то, что от неё осталось, преграждал КПП – два бетонных блока, похожих на гробницы, и опущенная металлическая шлагбаумная балка, ржавая и тяжёлая. Рядом стояла будка, из трубы которой слабо вился дымок, тонкой, почти прозрачной нитью, вплетающейся в общую пелену. Значит, внутри кто-то был, и этот кто-то мог оказаться как последним лучом надежды, так и первым свинцовым предвестником конца.

Салем замер в тени огромного валуна, стараясь слиться с камнем, вжаться в него, стать его частью. Он не видел часовых, но кожей почувствовал на себе чей-то взгляд. Это было то самое животное, первобытное чувство, знакомое ему с часа суморочи в карельском лесу, когда он впервые встретился с «Нечто». Кто-то наблюдал за ним из тумана. Не агрессивно, не собираясь нападать, а просто фиксируя присутствие чужака, оценивая его намерения, как хищник оценивает добычу, зашедшую на его территорию.

Он медленно, очень медленно, будто его конечности были из стекла, поднял руки, показывая, что они пусты. Затем, ещё медленнее положил винтовку на землю перед собой, оттолкнув её ногой на пару шагов. Он стоял недвижимо, как каменное изваяние, давая невидимым наблюдателям время его рассмотреть, просканировать, оценить отсутствие явной угрозы. Каждая секунда тянулась, как резиновая лента, готовая лопнуть.

Прошла минута, другая. В тумане что-то шевельнулось – не резко, а плавно, как призрак. Из-за бетонных блоков вышел человек в потрёпанной, выцветшей камуфляжной куртке, с охотничьим ружьём в руках. Оружие не было направлено на Салема, но пальцы лежали возле спускового крючка. За ним показался второй, помоложе, почти мальчик, с автоматом Калашникова, который он держал с неловкой старательностью.

– Стой где стоишь! Не шевелись! – крикнул первый, его голос прозвучал приглушённо, поглощённый ватной тишиной тумана. – Кто такой? Откуда идёшь?

Салем сделал один небольшой шаг вперёд, оставаясь на виду, но не делая резких движений, держа руки на виду.

– Меня зовут Салем. Я с севера. Ищу людей, – его собственный голос показался ему чужим, слишком громким в этой гробовой тишине.

– Чужаков тут не жалуют, – отозвался старший, его глаза, узкие и бдительные, как у старого волка, неотрывно следили за каждым микродвижением Салема. – Тут наша Бухта. Зачем тебе сюда?

– Узнать. Предложить помощь. У меня есть знания. Могу быть полезен.

Люди на КПП переглянулись. Видно было, что они не ожидали такой прямой, почти деловой речи. Обычно те, кто приходил сюда, просили пищи или убежища, молили о помощи, а этот говорил о знаниях, как торговец на рынке.

– Один пришёл? – спросил молодой, его пальцы нервно перебирали предохранитель на автомате.

– Один, – соврал Салем, мысленно чувствуя спокойное, готовое к бою присутствие Таума где-то позади, в самой гуще тумана.

– Оружие не поднимай, подходи медленно. Руки чтоб видел, – скомандовал старший, указывая рукой на землю перед собой. – И помни, один неверный шаг – и разговор окончен.

Салем аккуратно подтолкнул винтовку ногой ещё на пару метров вперёд и пошёл навстречу неизвестности, стараясь дышать ровно, хотя сердце колотилось, как птица в клетке. Его пропускали в Туманную Бухту. Первый, самый хрупкий шаг был сделан. Самый опасный этап – установление контакта – начинался сейчас, и от того, как он себя проявит в следующие минуты, зависело не только его будущее, но и будущее тех, кого он оставил на «Фаре».

Туман не рассеялся, когда они миновали КПП; он стал просто фоном, неотъемлемой частью этого места, его душой и проклятием одновременно. Но то, что открылось взгляду Салема за первым кордоном, заставило его на мгновение забыть о влажной, давящей пелене. Он ожидал увидеть нечто вроде «Причала» – убогое, полуразрушенное поселение, цепляющееся за жизнь, как утопающий за соломинку. Вместо этого перед ним лежал город.

Не мегаполис, конечно, а скорее уездный центр, аккуратный и обустроенный, но поражала не его величина. Поражала его почти допотопная, невозможная нормальность. На улицах горели фонари – не коптилки и не аварийные лампы на дизеле, а полноценные уличные фонари, отбрасывающие на аккуратный, чистый асфальт чёткие, ясные круги света, будто вырезанные из тьмы. Дома, в основном двух-трёхэтажные, не несли следов запустения и разрухи: целые крыши, застеклённые окна, на некоторых – свежеокрашенные ставни, яркие пятна которых были вызовом серости окружающего мира. По улицам двигались люди – не спеша, с озабоченным видом горожан, спешащих по делам. Несколько человек проехали на велосипедах, их звонки прозвенели странно-мелодично. Воздух, помимо вездесущего запаха тумана, был наполнен привычными, почти забытыми звуками – отдалённым стуком молотка, приглушёнными голосами, даже где-то доносился ровный гул работающей пилы. Эта Бухта, с первого взгляда казавшаяся диким и замкнутым медвежьим углом, дышала жизнью, куда более упорядоченной и, странно это осознавать, более доброжелательной, чем «Причал».

«Настоящая цивилизация, – промелькнула у Салема мысль, пока его вели по чистой, подметённой мостовой. – И свет, и дороги, и порядок… Очень, очень интересно».

Одно не давало ему покоя: как они справляются с этим вечным туманом? Он был повсюду, висел неподвижной, влажной пеленой, скрадывая контуры зданий на расстоянии больше полусотни метров, превращая мир в набор разрозненных, плохо связанных кулис. Но люди двигались в нём уверенно, не всматриваясь и не спотыкаясь, не натыкаясь друг на друга, словно обладали каким-то внутренним радаром, шестым чувством, позволявшим им ориентироваться в этой слепой мгле.

Перед входом в трёхэтажное здание, похожее на довоенную администрацию, из серого, но крепкого камня, его попросили остановиться.

– Рюкзак и оружие здесь оставим, – сказал один из провожатых, его тон был вежливым, но не допускающим возражений. – С вещами ничего не случится, можешь не переживать.

Салем молча, одним движением скинул рюкзак и поставил его рядом с винтовкой. Протестовать было бессмысленно и глупо. Он вошёл в здание, его шаги гулко отдавались в чистом, пустом, выложенном кафелем холле, где эхо жило своей отдельной жизнью. Поднялись на третий этаж по лестнице с протёртыми, но целыми ступенями. Провожатый постучал в дубовую дверь, отодвинул тяжёлую створку и пропустил Салема вперёд.