Консоламентум. Следы на камнях

Дверь позади закрылась, повеяло теплом влажного тропического леса. Они пошли по дорожке в окружении высоких пальм, их листья шуршали над головой. Справа и слева виднелись густые заросли растений, среди которых скорее угадывались по запаху орхидеи, гибискусы и другая экзотика.

Где-то вдалеке было слышно журчание воды.

Дорожка начинала сужаться, и они заметили, что растения вокруг становятся менее густыми. Впереди была стеклянная дверь, за которой виднелся тусклый свет зари.

Они прошли мимо последних лиан, которые всё ещё пытались обвить стволы деревьев, и мимо нескольких пальм, чьи листья, уже не такие высокие, как в центре теплицы, едва дотягивались до плеча Алессера.

Открытая дверь встретила их свежим бризом с Сены. Теплица осталась позади.

— До вокзала нам идти ещё минут двадцать, — сказала Кира, — нам останется минут десять, чтобы купить билеты и успеть занять свои места.

— Нам нужно ехать без «посторонних глаз», — ответил ей Алессер, — билеты в вагон первого класса — это то, что нам нужно… — Он замялся. — Ты не против?

Кира кивнула, несколько угловато, как показалось Алессеру, и быстро пошла по направлению к Сене. Ворота они миновали, используя всё тот же «волшебный ключ». Перед ними открылся чудесный вид…

Набережная Сены встретила их прохладным ветерком, который играл с полами их пальто. Вода в реке медленно текла, отражая серое парижское небо. Впереди возвышался мост Аустерлиц, его каменные арки словно парили над водой.

Мост отозвался гулким эхом стука их каблуков. По обе стороны тянулись чугунные перила, украшенные изящными узорами. На мосту не было никого в этот ранний час. Они остановились на мгновение, чтобы взглянуть на Сену. Вода была тёмной, почти чёрной, и лишь редкие блики света скользили по её поверхности.

Перейдя мост, они оказались на бульваре Дидро. Широкая улица, обсаженная деревьями, вела прямо к вокзалу. По бокам стояли старинные здания, их фасады украшены лепниной и балконами с коваными решётками. Они шли мимо ещё не открывшихся небольших кафе, где за столиками днём сидели люди, обсуждая последние новости или просто наслаждаясь безделием. И как каждое утро — это начиналось с запаха свежеиспечённого хлеба.

Вскоре вдалеке показалось здание Лионского вокзала — его массивные часы показывали без двенадцати пять.

***

«Гар-де-Лион» в это раннее утро был словно ожившая картина Клода Моне: солнечные лучи, пробивающиеся сквозь высокие стеклянные своды, играли на мраморном полу, создавая причудливые узоры. Вокруг витал аромат свежесваренного кофе, смешанный с лёгким запахом угольного дыма от паровозов. Редкие в этот час пассажиры, ещё сонные, спешили к своим перронам. На стенах висели циферблаты, стрелки которых настойчиво напоминали время до отправления поездов.

Билетная касса, расположенная в углу зала, была небольшой, но уютной. За стеклянной перегородкой сидела молодая девушка-кассир, лет двадцати пяти, с аккуратно уложенными каштановыми волосами и лёгким румянцем на щеках. Её форма — тёмно-синий жакет с золотыми пуговицами — сидела на ней идеально, а на груди блестел значок с именем: «Мари». Она работала быстро, но с улыбкой, словно ранний час не мог испортить ей настроение.

— Два билета в купе первого класса до Марселя, пожалуйста, — произнёс Алессер, протягивая деньги через окошко.

— Сейчас! — Мари весело кивнула, её пальцы быстро пробежали по клавишам кассового аппарата. Она выписала билеты на плотной бумаге с водяными знаками и золотым тиснением, аккуратно проставила печать и протянула их через окошко. — Ваши билеты, месье, — сказала она, улыбаясь. — Стоимость — сто двадцать франков за каждый. Поезд отправляется через пять минут, третий вагон, купе номер семь. Поспешите!

Беглецы поспешили к перрону. Они почти бежали… мимо пожилого господина в котелке, который что-то бормотал себе под нос, держа в руках газету; молодой пары, явно влюблённых, которые смеялись, споря о том, кто забыл зонтик; и носильщика, который, несмотря на ранний час, уже успел обзавестись лёгкой испариной на лбу.

На перроне их встретил кондуктор — высокий мужчина с седыми усами и добродушным лицом. Его форма была безупречно выглажена, а на груди красовался значок с надписью «Старший кондуктор». Он проверил билеты, кивнул и жестом пригласил следовать за ним.

— Третий вагон, купе семь, — произнёс он, открывая дверь вагона. — Если что-то понадобится, я буду в конце вагона.

***

Купе первого класса было настоящим воплощением роскоши. Мягкие сиденья, обитые тёмно-синим бархатом, зеркало в позолоченной раме, шторы из тяжёлого шёлка с вышитыми узорами. На столике стояла ваза со свежими розами, а в углу располагался небольшой шкафчик для багажа. Пол был покрыт ковром с замысловатым орнаментом, а на стенах висели картины с видами французской провинции.

— Я только сейчас поняла, как устала, — прошептала Кира, садясь на один из диванов и снимая жакет.

— Нам следует быть осторожнее, — ответил Алессер, закрывая дверь на ключ и задергивая шторы единственного окна. — Неизвестно, кто нас видел и как скоро об этом узнает Рено или те, которые за нами гнались…

— Надолго это? — спросила она. — Мой магазин… за ним никто не присмотрит.

— Милая моя, дорогая Кира! — он сел рядом, обнимая её за плечи. — Всё будет хорошо, нам бы только добраться до Марселя. Там у меня есть друзья. Думаю, месяц-другой… Мы снова сможем вернуться!

Она смотрела на него как-то по-другому: в глазах не было ни упрёков, ни грусти…

Секунда — ничтожный миг, едва уловимый пульс Хроноса, если измерять её в категориях земных потребностей: скажем, в жестах, необходимых для поднесения ложки ко рту или пережёвывания куска хлеба. Но та же секунда, вырванная из линейного потока времени, способна стать бездной, в которой умещается целая вселенная. Достаточно мгновения — одного-единственного, нерасчленимого кванта бытия — чтобы осознать: любовь, та самая, что не подчиняется законам энтропии, уже пустила корни в самой глубине души, и никакие бури судьбы не вырвут её оттуда.

Поезд с глухим стуком сцепок пришёл в движение, и за окном поплыли, словно страницы иллюминированного манускрипта, пейзажи — тщательно прописанные, но лишённые подлинной жизни, как всё, что остаётся по ту сторону стекла. Заря — та самая, что в иных обстоятельствах могла бы стать символом надежды, — теперь лишь робкий наблюдатель. Её взгляд, украдкой скользящий к седьмому купе, тут же отводился, словно перед незримым запретом, и тогда она растворялась в собственном смущении, как алхимик, так и не сумевший добыть философский камень.

Комиссариат XVIII округа Парижа, среда 19 мая 1920 года, 9 утра

— Жерар, есть ли вести от Моро? Как он там? — Инспектор Рено стоял лицом к окну с чашкой кофе в одной руке и дымящейся сигаретой в другой. Движения его рук были скованными, и он уже несколько раз ронял пепел на лацкан своего пиджака. Лицо его казалось вытянутым. Щетина на подбородке и щеках грозила превратиться в бороду.

— Он будет жить, патрон, — своим спокойным манером ответил сержант Дюбуа. — Даю ему месяц, дольше валяться в кровати он не выдержит, — добавил он бравурно, решив, что небольшая разрядка не помешает для поддержания настроения начальника.

— Месяц… Я остался с одной «рукой», Жерар! Мы с тобой и так на «последнем издыхании». Ладно! — продолжил он. — Собирайся, мы снова едем в Санте.

***

Камера для допросов в тюрьме Санте была тесной, словно гроб, запертый в подземелье. Воздух здесь был тяжёлым, пропитанным запахом сырости, пота и страха. Виктор Тьери сидел за столом, его руки, скованные наручниками, лежали на коленях, словно безвольные плети. Лицо его, бледное, почти прозрачное, казалось вырезанным из воска, а глаза, глубоко запавшие, словно вглядывались в какую-то невидимую бездну. Губы, сухие и потрескавшиеся, были сжаты в тонкую линию, будто он боялся, что из них вырвется что-то, что не в силах удержать. На столе перед ним стоял стакан воды, но он даже не притронулся к нему, словно боялся, что глоток воды станет последним, что он сделает перед тем, как его душа окончательно покинет тело. Его пальцы, тонкие и нервные, постукивали по поверхности стола, словно отбивая такт его внутреннего смятения.

Инспектор Поль Рено вошёл в комнату медленно, размеренными шагами, словно его ноги были скованы невидимой цепью. Сев напротив арестованного, инспектор молча, многозначительно осмотрел помещение и, наклонившись вперёд, холодным и пронзительным взглядом вонзился в Тьери.

— Виктор, — начал он спокойным голосом, — давайте начнём с самого начала. Вы работаете в газете «La Lumière», верно? Наборщик… Не самая заметная должность, но важная. Расскажите, как вы оказались втянуты во всё это?

Тьери опустил глаза, его пальцы сжались в кулаки, словно он пытался удержать остатки своей гордости, своей человечности. Он молчал, как будто каждое слово, которое он произнесёт, будет стоить ему куска души.

— Я… я просто хотел подзаработать, — прошептал он едва слышно. Голос его дрожал, словно он боялся, что каждое слово станет последним. — Зарплата наборщика — гроши. У меня семья, дети… Мне предложили деньги за информацию. Я думал, это просто конкуренция между газетами. Ничего серьёзного.

***

Вербовку Виктора провёл лично Вайс. Это произошло в одном из парижских кабачков, надёжно укрытых завесой табачного дыма, со стенами, пропитанными запахом дешёвого вина и пива. Людвиг Вайс, видом своим напоминавший беззаботного стареющего буржуа, подсел к Виктору за столик, словно случайный попутчик. Перекинувшись с подошедшим гарсоном парой тривиальных фраз, он заказал два бокала пива, и между ними завязался разговор, который, казалось, был ничем не примечательным — обычная болтовня о жизни, работе, несправедливости мира. Но Вайс, с хитрой улыбкой и мягким, почти отцовским тоном, постепенно подводил Виктора к мысли, что тот слишком мало ценится в своей газете, что его таланты и труд остаются незамеченными, а зарплата — ничтожной.

— Ты же понимаешь, друг Виктор, — говорил Вайс, слегка наклонившись вперёд, чтобы его слова звучали как доверительный шёпот, — в этом мире ценят только тех, кто умеет брать своё. Ты работаешь, как вол, а получаешь гроши. Разве это справедливо?

Вайс заказал ещё пива, и Виктор, уже подвыпивший и размягчённый льстивыми словами, кивал, чувствуя, как в его душе поднимается давно забытое чувство обиды.

— Я, знаешь ли, редактор одного очень известного журнала за границей. Мы всегда ищем людей, которые могут помочь нам получать новости быстрее других. Ты же понимаешь, в нашем деле скорость — это всё. Если ты будешь сотрудничать со мной, то получишь не только хорошие деньги, но и уважение. Ты ведь заслуживаешь большего, правда?

Виктор, польщённый и соблазнённый обещаниями, согласился. Он не сразу понял, во что ввязался, но к тому моменту, когда осознал, что стал пешкой в чужой игре, было уже поздно. Вайс, с его мягкими манерами и умением играть на человеческих слабостях, уже крепко держал его в своих руках.

***

— И что вы должны были делать? — спросил Рено, его голос стал тише, но от этого только опаснее.

— Сначала просто сообщать о материалах, которые готовятся к публикации. Особенно если там упоминались тайные общества, оккультизм, что-то в этом роде. Я должен был звонить на определённый номер и сообщать, если что-то подобное появлялось.

— И вы звонили? — Рено записал что-то в блокнот, его рука двигалась медленно, словно он боялся упустить хоть одну деталь.

— Да, — прошептал Тьери. — Поначалу всё было просто. Я передавал информацию, получал деньги. Но потом… потом они начали давать конкретные задания. Следить за людьми, передавать записки, иногда подкладывать что-то в редакцию. Я не хотел, но они начали шантажировать меня. Говорили, что если я откажусь, то расскажут обо всём моей жене, начальству… А потом и вовсе начали угрожать моей семье.

Рено кивнул, его лицо оставалось непроницаемым, но в глубине глаз читалось понимание. Он видел, что Тьери был не просто жадным, но и запуганным, загнанным в угол, как зверь, который уже не может сопротивляться. Однако это не оправдывало его действий.

— Кто эти «они», Виктор? — спросил он. — Кто отдавал приказы?

Тьери снова замолчал, его глаза метались по комнате, словно ища спасения, которого не было. Он явно боялся сказать что-то лишнее, боялся, что каждое слово может стать его последним.

— Я… я знаю лишь тех, что уже назвал, — наконец произнёс он. — Они всегда звонили с разных номеров. Но однажды… однажды я услышал, как они говорили между собой. Один из них назвал другого «профессор».

— Людвиг Вайс, — повторил Рено. — Что вы знаете о нём?

— Почти ничего, — признался Тьери. — Я видел его только пару раз. Последний раз вчера ночью, мы сопровождали его на улицу Муффтар, к магазину этой девчонки — подруге Деланжа.

— А, вот! Когда я сообщил Ле Культру по телефону, что не смог найти нужную им книгу в квартире нашего писаки, Ле Культр назвал его по-другому. Он назвал его «Генрих».

Рено замер, его рука с ручкой остановилась над блокнотом. Это было новое имя. Генрих.

— Генрих? — переспросил он. — Вы уверены?

— Да, — кивнул Тьери. — Ле Культр сказал: «Генрих будет недоволен». Правда, потом сказал, что я неправильно расслышал, что он сказал — «Людвиг». Но я-то знаю, что перепутать не мог…

Рено записал имя в блокнот, его мозг работал быстро: мысли вертелись, словно шестерёнки в механизме, который вот-вот развалится: Генрих. Людвиг Вайс. Ле Культр, Деланж, де Шатель, книга…

— Виктор, — снова начал он, его голос стал мягче, словно он пытался успокоить загнанного зверя. — Вы сказали, что искали книгу. Что это за книга?

— О, точно я не знаю. Но мне сказали, что это очень важная книга — ей лет сто, так сказал Реми. Сказал, что я сразу узнаю её.

Тьери снова опустил глаза, его пальцы сжались в кулаки, словно он пытался удержать остатки своей воли. Он явно боролся с собой, пытаясь решить, стоит ли говорить дальше.

— Не знаю… но думаю, что Деланж как-то умудрился предвидеть те жуткие события, о которых мы напечатали, используя эту книгу. Очевидно, мои наниматели думали так же.

Рено кивнул, его мысли работали быстро, словно он пытался ухватить нить, которая вела к разгадке. Теперь у него было больше информации, но ещё больше вопросов. Кто такой Генрих? Что за книга? И как всё это связано с «Туле»?

— Хорошо, Виктор, — сказал он, закрывая блокнот. — Вы сделали правильный выбор. Но если вы вдруг решите что-то скрыть… — он не договорил, но его взгляд говорил сам за себя.

Тьери опустил голову, его тело дрожало, словно он уже чувствовал холодную руку смерти на своём плече. Он понимал, что теперь его жизнь зависела от того, насколько полезной окажется его информация.

Рено встал и вышел из комнаты, оставив Тьери наедине с его страхами. В коридоре его ждал Дюбуа, верный сержант, лицо которого выражало нетерпение.

— Что теперь, патрон? — спросил Дюбуа, его голос звучал как эхо в пустом коридоре.

— Теперь, Жерар, — ответил Рено твёрдым, но усталым голосом, — нам нужно найти молодых людей, которых мы вчера упустили. И раздобудьте мне информацию о неком профессоре Людвиге Вайсе.

Часть вторая — Объект

Глава 6. Марсель

«Дом — это место, куда можно прийти, и тебя всегда впустят.»

— Марк Твен

Район Ле-Панье, воскресенье 13 июня 1920 года

В начале лета, когда солнце, ещё не достигшее своей полуденной мощи, мягко касалось волн Средиземного моря, рыбацкий квартал Марселя просыпался под звуки криков чаек и скрип деревянных лодок, качающихся на волнах. Этот район, расположенный к востоку от Старого порта, был местом, где время текло медленнее, чем в остальном городе, но где каждый день был наполнен трудом, надеждами и борьбой за выживание. Здесь, среди узких улочек и домов, выцветших от солнца и соли, жили семьи рыбаков — люди, чья жизнь была неразрывно связана с морем.

Рыбацкий квартал Сен-Жан, известный просто как район Сен-Жан, был лабиринтом узких улочек, где дома, словно старые друзья, стояли так близко друг к другу, что почти касались крышами. Их фасады, выкрашенные в пастельные тона — розовый, голубой, жёлтый — уже потеряли былую яркость под воздействием солнца и ветра. Окна, обрамлённые ставнями, которые давно не видели свежей краски, смотрели на улицу, как глаза стариков, видевших слишком много. На некоторых домах висели сети, сушившиеся на солнце, а на других — горшки с геранью, которые женщины выставляли на подоконники, чтобы добавить немного жизни в этот суровый мир.

Улицы были вымощены булыжником, отполированным за столетия до блеска под ногами поколений рыбаков. Здесь не было широких бульваров или роскошных зданий — только скромные дома, где каждая деталь говорила о простоте и функциональности. На углах улиц стояли фонари, которые по вечерам зажигались, чтобы осветить путь тем, кто возвращался домой после долгого дня.

Жизнь в рыбацком квартале вращалась вокруг моря. Ранним утром, когда солнце ещё только начинало подниматься над горизонтом, мужчины отправлялись на лодках в море, чтобы вернуться с уловом к полудню. Их жёны и дети уже ждали их на причале, готовые помочь разгрузить рыбу и отнести её на рынок.

— Робер, как прошёл улов? — спрашивала одна из женщин, её руки уже были готовы схватить корзину с рыбой.

— Неплохо, Моник, но ветер был сильный, — отвечал муж, его лицо было покрыто каплями солёной воды.

Дети, босоногие и загорелые, бегали между лодками, помогая родителям и играя в свои игры. Их смех, подобный звону колокольчиков, разносился по всему кварталу, добавляя немного радости в этот тяжёлый труд.

Рыбацкий рынок, расположенный недалеко от причала, был сердцем квартала. Здесь, среди криков торговцев и запаха свежей рыбы, разворачивалась ежедневная драма жизни. Женщины с корзинами на головах торговались с покупателями, их голоса были громкими и уверенными.

— Свежие сардины, только что из моря! — кричала одна из них, её руки были покрыты чешуёй.

— Сколько за килограмм? — спрашивал покупатель, его глаза оценивали качество товара.

— Для вас, месье, всего два франка! — отвечала она, улыбаясь, но в её глазах читалась усталость.

Рыбацкий квартал был местом, где социальные связи были крепче, чем канаты на лодках. Соседи знали друг друга по именам, делились едой и помогали в трудные времена. Вечерами, когда работа была закончена, они собирались на улице, чтобы поговорить, посмеяться и обсудить последние новости.

— Слышал, Люсьен нашёл новое место для ловли? — спрашивал один из мужчин, выпуская дым из трубки.

— Да, говорят, там много рыбы, — отвечал другой, и его глаза светились надеждой.

Традиции здесь передавались из поколения в поколение. Дети учились рыбачить с раннего возраста, а старики рассказывали истории о море, которые становились частью семейной легенды.

Жизнь в рыбацком квартале была нелёгкой. Рыбаки зависели от капризов моря, а их доходы были нестабильными. В плохие дни, когда улов был скудным, семьи едва сводили концы с концами. Но даже в самые трудные времена они не теряли надежды.

— Завтра будет лучше, — говорили они друг другу, и их глаза смотрели в сторону моря, где солнце садилось, окрашивая небо в оранжевые и розовые тона.

Рю Мартегаль, таверна «Le Dernier Quai»

На улице Мартегаль, недалеко от Старого Порта, располагалась таверна, бывшая сердцем квартала. Её называли «Последний Причал». Это название, как и всё здесь, было связано с морем. Для рыбаков, проводивших дни в борьбе с волнами, это заведение стало местом, где они могли обрести покой и утешение.

Таверна была небольшой, но уютной. Её стены, выкрашенные в тёмно-синий цвет, украшали старые фотографии рыбаков, их лодок и уловов. На одной из стен висел большой якорь, найденный, по слухам, на морском дне много лет назад. Над барной стойкой красовалась вывеска с надписью: «Здесь каждый найдёт свой причал».

Внутри таверны всегда стоял шум. Рыбаки, их жёны и дети собирались здесь, чтобы выпить вина, закусить свежей рыбой и поговорить о жизни. По вечерам, после трудового дня, здесь звучали песни и смех, сливавшиеся с шумом волн в древней гавани.

За барной стойкой стоял хозяин заведения по имени Луи. Невысокий и худощавый, он обладал лицом, испещрённым морщинами, — словно видел в жизни слишком много. Его тёмные, проницательные глаза всегда светились пониманием и сочувствием.

— Луи, налей-ка ещё вина, — просил один из рыбаков, и его голос хрипел от усталости.

— Конечно, дружище, — с улыбкой отвечал Луи, проворно и уверенно управляясь с бутылкой.

В дальнем углу зала, за столиком, освещённым лишь светом ламп с барной стойки, сидели трое молодых людей: двое мужчин и женщина лет двадцати. Мужчины, судя по ностальгическим ноткам в голосе, были друзьями детства. Девушка внимательно их слушала, изредка задавая уточняющие вопросы и искренне смеясь над историями из их прошлого.

— Ну, как возвращение в фамильное гнездо после столичной жизни? — с хитрой улыбкой подтрунил Пьер. — Полгода — это уже серьёзно! — продолжал он дразнить друга. — И, я смотрю, главный трофей ты оттуда прихватил!

Пьер рассмеялся и потянулся за бутылкой, чтобы наполнить бокалы.

Лицо Киры на мгновение покрылось румянцем, и Алессер, залюбовавшийся ею, отвлёкся от язвительных шуток старого приятеля.

— Лучше Марселя только Париж! — уверенно заявил он. — Но кое в чём Марсель столицу превосходит. Дом есть дом…

— А как же карьера? Старина Бернар говорил, тебя звали в какую-то газету… Уж не выгнали ли тебя, бездарь? — продолжал Пьер, по-дружески издеваясь.

Алессер взглянул на Киру, та кивнула, и, немного помедлив, он рассказал обо всех своих злоключениях. Упомянул он обо всём, кроме книги.

Пьер слушал, не перебивая, лишь изредка ворчал и качал головой. Его весёлое настроение улетучилось.

— Скажи-ка, друг, а не хочешь попробовать, с твоим-то даром предвидения, поработать на родине и… для родины? — задумчиво произнёс он.

— Ты имеешь в виду что-то конкретное? — заинтересовался Алессер.

— Что слышал о «Всеобщей конфедерации труда»? — начал издалека Пьер.

— Социалисты?

— Коммунисты! Это наш профсоюз. Наш лозунг: «Мы не будем молчать! Мы требуем справедливости!». Наш профсоюз выпускает газету — «La Voix du Peuple», воистину Голос Народа!

— Друг мой, я пишу детективы: убийства, похищения, тайные общества… — возразил Алессер.

— Все эти твои «Туле» и им подобные — наши враги! Одни предатели и декаденты! Ты слышал, как они расправились с рабочим движением в Мюнхене в прошлом году? А их идеи о «высшей расе»? Нет, друг, они ещё покажут себя, поверь!

— Понимаешь, — помрачнел Алессер, — я бы с радостью писал, но для трудоустройства в газете нужен паспорт, а мой остался в кабинете того инспектора.

— А вот тут не беспокойся. У меня хорошие связи с «Корсиканскими братьями»… мы помогаем друг другу. Как же иначе? То им что-то припрятать надо, то нам — оборудование из Америки доставить. Местный префект у них на крючке — любой паспорт сделают! Самый что ни на есть настоящий!

Алессер, удивлённый влиятельностью старого друга, лишь молча кивнул. Деньги, оставшиеся с прошлой работы, подходили к концу.

— Ладно, судя по всему, и с главным редактором ты знаком?