Тарантелла

— Есть одна вещь, которую вам стоит знать, прежде чем мы двинемся дальше, — сказал он, снова переходя на более серьезный тон. Его лицо стало напряженным, а в глазах появилась тень беспокойства. — То, что происходит сейчас — это не просто шииты или «Гюрза». Кто-то намеренно подталкивает события, чтобы выбить нас из равновесия. И этот кто-то хорошо осведомлен.

Чутье не подвело. Он что-то знал.

Я прищурился, чувствуя, как внутри закипает знакомый гнев. Эти слова лишь подтвердили мои собственные догадки. Мы оба знали, что игра вышла за рамки обычных разборок. Теперь речь шла о чем-то большем.

— Вы говорите так, будто уже знаете, кто это, — заметил я, внимательно наблюдая за каждым его движением.

Фарид помедлил секунду, осмотрелся.

— Я не могу быть полностью уверен, — произнес он, его взгляд стал еще более пронзительным. — Но есть один человек, который недавно появился в Палермо. Кое-то из наших старых… знакомых. Точнее, из тех, кого мы считали давно пропавшими. Его имя — Камран. Он работал с нами в прошлом. Как посредник между Палермо и Багланом. И если он здесь, значит, что-то грядет. Пропавшие без вести просто так не возвращаются.

Мои мысли завертелись быстрее. Камран. Имя звучало знакомо, но я не мог сразу вспомнить, где именно встречал его раньше.

— Когда вы узнали?

— Недавно, — ответил Фарид, его голос звучал напряженно. — Мои люди заметили его на окраине города. Он встречался с кем-то. Мы устанавливаем личность. Пока что это все, что я знаю. Но этого достаточно, чтобы понять: он здесь не просто так. Я расскажу подробнее. Но не здесь.

— Хорошо, — произнес я, поднимаясь со стула. Мой голос звучал холодно и уверенно. — У нас есть два варианта. Первый: мы ждем, пока он сделает свой ход. Второй: мы делаем ход первыми. Что выбираете?

Фарид тоже встал, его лицо оставалось невозмутимым, но в глазах читалась решимость.

— Я предпочитаю второй вариант, — ответил он, протягивая руку для рукопожатия. — Но только если вы согласны идти до конца.

Я ответил на рукопожатие, чувствуя, как наши планы начинают складываться в единую картину. Это был момент, когда я окончательно решил довериться Фариду. Если не полностью, то максимально возможно.

8.

Велия

Насколько же странное это состояние — внушать самой себе, что тебе должно быть весело. Понимать, что получать удовольствие здесь и сейчас — правильно. И с тобой что-то не так, раз ты хочешь сбежать из хорошего клуба.

Играла приятная музыка: достаточно мелодичная, при этом не нудная.

Мы сидели в вип-зоне, и нас не беспокоила толпа.

Я была с приятными людьми.

Но…

Я просто цедила мартини и чувствовала на себе пронзительный взгляд Сандры. Она будто бы проверяла меня после того выпада на Деметрио. Следила за моим настроением и состоянием.

И я остерегалась лишний раз что-то сказать.

Паоло, видимо, заметив мое молчание и, возможно, даже уловив тот момент, когда я чуть скривилась от очередного глотка мартини, мягко улыбнулся. Обычно его присутствие казалось почти уютным, но сегодня тень Деметрио продолжала маячить где-то на задворках сознания.

— Знаешь, Велия, — начал он, наклоняясь ближе, чтобы его голос не затерялся в музыке, — я недавно посетил выставку в Милане, когда был там по работе. Современное искусство… но не такое, как обычно. Это была экспозиция, посвященная артефактам древних цивилизаций, которые пережили века, сохранили свою загадочность и как бы рассказывали историю нам. И знаешь, что меня больше всего поразило?

Его глаза светились неподдельным интересом, словно он действительно хотел поделиться чем-то важным. Я заставила себя сосредоточиться на его словах.

— Что же? — спросила я. Мой голос звучал мягко и заинтересованно. Хотя его слова правда меня заинтересовали. С Паоло подобные разговоры — это диалог, а не монолог.

Хотя Деметрио всегда был хорошим слушателем.

Мужчина может не разбираться в теме, которая тебе нравится, но должен уметь слушать.

И слышать.

А в идеале еще услышать и хотеть понять.

И Деметрио всегда справлялся с этим идеально.

— Замысел, — продолжил Паоло, делая небольшую паузу, чтобы глотнуть виски. Его голос звучал уверенно, но в глазах читалась легкая задумчивость, словно он сам еще размышлял над тем, что хотел сказать. — Я не ждал от выставки многого. Современное искусство… оно порой удивляет. И, увы, чаще всего — не в лучшую сторону. Но там… — Он замолчал на полуслове, прищурившись и внимательно глядя на меня. В его взгляде мелькнуло что-то между удивлением и подозрением. — Почему ты улыбаешься? Будто знаешь что-то, чего я не сказал.

Я даже не заметила, как начала улыбаться. Не осознала, как мы сидели теперь совсем близко друг к другу, почти наклонившись, чтобы лучше слышать собеседника за фоновой музыкой клуба. Наш разговор становился все более интимным, хотя тема казалась совершенно безопасной.

— Я знаю, что ты — сноб, когда дело касается современного искусства, — произнесла я, чуть склонив голову набок и добавив игривый упрек в голос. Моя улыбка стала шире, а пальцы машинально постукивали по краю бокала с мартини. — И пошел туда уже с предвзятым настроением. И поэтому твое мнение необъективное, пусть сегодня ты и не разносишь выставку.

Паоло рассмеялся, будто ожидал именно такого ответа. Его глаза блеснули торжеством, когда он откинулся на спинку дивана, словно готовясь к спору.

— Просто сейчас это уже не про искусство, а про заявление, — произнес он с победной улыбкой. — Чтобы завируситься, чтобы о тебе писали, чтобы сделать имя. Не зря же на аукционах люди интересуются больше древностями, чем современными экспонатами.

— Вот такие же снобы, как ты, — парировала я, ткнув его пальцем в грудь. Мой голос был полон легкого вызова, но в то же время игривости. Удивительно, но я стала чувствовать, как диалог начал приобретать все больше жизни. — Когда-то точно так же говорили об импрессионистах, которые отказались от академической живописи. О тех, кто ломал привычные формы: авангардисты, дадаисты, сюрреалисты. Знаешь, сколько их критиковали за их «заявления»? А теперь их работы стоят миллионы. История повторяется, Паоло. Продолжать можно бесконечно.

Мои слова звучали как мягкий упрек, но и со страстью, которую я даже не пыталась скрыть. Я продолжала тыкать его пальцем в грудь, словно каждое мое слово требовало дополнительного акцента. И в какой-то момент Паоло перехватил мою руку своей.

Это прикосновение было мягким, почти невесомым, но внутри меня все перевернулось. Словно между нами пробежал разряд тока. На долю секунды мне показалось, что он каким-то образом может почувствовать следы Деметрио на мне. Его запах, его прикосновения, его жар: все, что я так отчаянно пыталась скрыть.

«В этот раз я не позволю твоей семье решать за меня все»

Его голос в голове. Его прикосновения все еще на теле. Как я хотела услышать это когда-то…

— С дадаизмом ты загнула, — произнес Паоло более серьезным тоном, снова обратив на себя мое внимание. В его глазах все еще тлела легкая усмешка. — Я не против новых направлений или форм. Если бы художники не пробовали что-то новое, мы до сих пор смотрели бы только на классические иконы. Но дадаисты… они просто боялись реальности. Они убегали от нее в хаос и абсурд.

— У них была война! — возразила я, чуть повысив голос, чувствуя, как эмоции начинали брать верх. — Как можно требовать от людей встретить реальность лицом к лицу, если вокруг кровь, разруха и боль? Как по мне, они забывались самым безопасным способом.

Паоло медленно отпустил мою руку, его взгляд стал глубже, словно он размышлял над моими словами. Он сделал еще один глоток виски, прежде чем ответить:

— Войны были всегда, — произнес он тихо, почти задумчиво. — И вместо того чтобы встретить реальность, люди часто выбирают путь наименьшего сопротивления. Хаос и абсурд — это не выход, Велия. Это просто способ спрятаться.

Я смотрела на Паоло, чувствуя, как внутри меня закипает спортивный азарт. Его слова были провокационными, но в них чувствовалась глубина. Он не просто отмахивался от современного искусства, а предлагал диалог, который заставлял задуматься. И, признаться, это качество всегда привлекало меня в нем: способность не только слушать, но и уметь возразить так, чтобы разговор становился еще интереснее.

— Значит, ты считаешь, что дадаизм — это бегство от реальности? — переспросила я, приподняв бровь. Мой голос звучал вызывающе, но в то же время играючи.

Он кивнул, его губы растянулись в легкой улыбке, которая говорила о том, что он наслаждается этим разговором.

— Да, именно так, — произнес он уверенно. — Но это не значит, что я их осуждаю. Иногда хаос — это единственный способ справиться с тем, что происходит вокруг. Просто мне кажется, что искусство должно быть больше, чем просто протест или бегство. Оно должно помогать нам понимать мир, а не убегать от него.