Балийские рассказы

На южном склоне будущей горы Агунг жил брахман по имени Сидхи Мантра – человек, чья молитва останавливала дождь. В его доме хранились древние свитки – тонкие пальмовые листья, на которых огнем выжигались мантры. Люди приходили к нему за защитой, а он учил их слушать дыхание земли.

У Сидхи Мантры был сын, Маник Ангкеран, юноша с горячей кровью. Он любил блеск золота, музыку и азарт. Часто по ночам он тайно пробирался в деревню играть в кости с купцами, ставя на кон все, что имел. Однажды удача отвернулась.

Чтобы вернуть проигранное, Маник решился на отчаянное – обратился к дракону-хранителю Наге Басуки, что жил в огненных недрах Агунга. Он спустился по каменным ступеням к источнику и позвал:

– Великий Наг, мне нужна твоя сила.

Из глубины поднялся жар, и земля дрогнула. Голос прозвучал, как раскат молнии:

– Ты сын того, кто хранит законы огня. Что принесешь взамен?

– Клятву, – ответил Маник. – Я отдам все, если смогу спасти честь семьи.

– Возьми столько, сколько сможешь унести, – сказал Наг, – и больше не возвращайся. Дракон выдохнул облако пара. На камне перед Маником лежало золото, сверкающее в темноте.

Но когда юноша поднял сокровище, в нем проснулся голод. Он захотел большего – и протянул руку к самому сердцу пещеры. В тот миг вспыхнул огонь, такой яркий, что не осталось ни крика, ни тени.

Сидхи Мантра почувствовал утрату и пошел на гору. Слезы его падали на лаву и превращались в камни. Он молился сутками, пока Наг не смилостивился:

– Возьми сына обратно. Твоя любовь сильнее огня. Но плата должна быть: между вами и нами проляжет граница.

Брахман провел посохом по земле, и под ногами разверзлась трещина. Огонь запел, и вода поднялась из глубины. И между Явой и Бали пролегла водная нить, а Маник Ангкеран остался на западной стороне, служить дракону.

Потому и говорят: между огнем и водой – граница, но сердце одно.

Прошли века. На Бали выросли города и поля, но память о драконе не исчезла. Люди приносили подношения в пещеры и источники, где слышался гул подземного дыхания, и Дэви Дану – богине воды, сестре огня. Ее храмы поднимались у озер и рек, а каждое утро женщины клали к ее ногам корзины с цветами и рисом.

Среди тех, кто берег древние обряды, жили люди Бали Ага – горные племена в деревнях Тенганан, Труньян, Сембируан. Их дома стояли лицом к востоку, улицы шли строго по оси солнца. Они говорили на языке старше санскрита и знали: дух предков живет в каждом камне.

Утром мужчины поднимались к священному дереву, привязывали к ветвям полоски ткани – просьбы, которые не нуждаются в словах. Женщины ткали ткань Gringsing, окрашенную двойным ikat, чтобы узор защищал от зла. На празднике Usaba Sambah танцующие юноши бросали копья в землю – знак, что жизнь, как ствол баньяна, уходит вглубь, но не ломается.

Когда спрашивали: «Откуда пришли ваши предки?»

Старейшины отвечали: —« Мы не пришли. Мы – часть горы.»

В один сезон засухи люди забыли принести богине воду. Реки обмелели, рис не взошел, и на Агунге снова загремел гром. Тогда старик из Тенганана спустился к озеру и позвал Дэви Дану. Из воды поднялась женщина в венке из лотосов. Ее глаза были цвета глубины.

– Вы перестали слушать, – сказала она. – Вы берете, но не делитесь. Вода – дыхание, ее нельзя держать.

Старик упал на колени, и на следующий день над полями прошел дождь. С тех пор люди завели правило: каждая деревня должна открывать заслонку канала только на толщину пальца. Так родился субак – священный союз воды и человека.

Но легенда не кончилась. Однажды ночью, когда над Агунгом сияла полная луна, земля вновь дрогнула. Люди думали – начнется извержение, но гора только дышала, как существо, которое просыпается после долгого сна. Жрецы собрались у храма и зажгли лампы из кокосовых орехов. Огонь отражался в воде, и пламя дрожало, словно разговаривало с озером.

Из глубины поднялась Дэви Дану, в венке из свежих лилий.А из кратера показался Наг Басуки – его тело сияло как расплавленный металл.Они смотрели друг на друга – вода и огонь.

– Когда человек научился молиться, – сказала богиня, – он стал просить слишком много.

– А когда научился строить, – ответил Наг, – стал забывать, кому принадлежит сила.

Они коснулись друг друга, и из этого прикосновения родился пар, густой, как облако. В нем сплетались звуки воды и пламени, и оттуда возник первый храм – Пура Бесаких, стоящий до сих пор на склонах Агунга.Его камни помнят жар недр и прохладу источников, а в алтаре всегда лежат два подношения – рис и зола, чтобы напоминать: все, что живет, рождается из огня под водой.

Сидхи Мантра умер в глубокой старости. Перед смертью он сказал ученикам:– Я видел, как человек может разделить континенты, но не должен разделять сердце. Между нами и богами – не стена, а дыхание. Слушайте его.

Легенда гласит, что когда его тело сожгли, пламя поднялось прямо вверх, не касаясь ветвей деревьев. А утром на пепле выросли цветы, которых никто прежде не видел – лепестки были золотыми, а в центре мерцала прозрачная капля, похожая на слезу.

Балийцы называют их сари апи – огненные цветы. Они растут там, где земля когда-то горела, и их запах напоминает дым и дождь одновременно.

Прошли тысячелетия. Бали менялся – приходили новые веры, новые языки, но в каждом доме по утрам все так же загорается маленький огонь и ставится подношение воды. Женщины кладут на плетеные листья рис, цветы и каплю масла, и дым от ладана поднимается к небу, как память о первой встрече между драконом и богиней.

Когда над горами начинается туман, старики шепчут детям:– Это Наг Басуки снова обнимает Дэви Дану. Они спорят о нас – о людях, которые забывают благодарить.

И каждый раз, когда дождь возвращается после засухи, старики шепчут, что это слезы Сидхи Мантры, упавшие на землю, где когда-то пролегла граница между огнем и водой.

Летопись под солнцем

Когда самолет коснулся взлетной полосы, Рада почувствовала, будто под крылом дрогнула сама земля. Воздух Бали был тяжелым, пропитанным солью, и чем-то непривычно знакомым. Все казалось густым и близким – даже небо наклонилось рассмотреть прибывших. Она вышла на раскаленный бетон и впервые за долгое время почувствовала странное – не ожидание, а узнавание, как будто уже была здесь раньше, во сне или в другой жизни.

Она прилетела не за отпуском. В ее багаже не было купальников и пляжных платьев – только блокноты, книги и копии древних надписей. Рада была историком языков, и последние месяцы ее работа вращалась вокруг одной загадки: где и когда появилось имя «Бали».

Все источники вели к одному месту – маленькому храму в Сануре, где на каменном монолите почти тысячу лет назад вырезали надпись на двух языках – древнеяванском и санскрите. На ней впервые упоминалась земля под именем Bali Dwipa – «остров подношения».

Эта надпись, известная как Prasasti Blanjong, стала ее целью, оправданием командировки, но глубже – чем-то вроде личного долга.

Она не знала, почему ее так тянет туда. Может, из-за того, что последние годы она жила в хаосе чужих текстов и комментариев, и теперь хотела увидеть первоисточник не на экране, а под рукой, под солнцем.

У выхода из аэропорта ее ждал мужчина лет шестидесяти – в белой рубашке и черных сандалиях. Он держал табличку с ее именем и смотрел не прямо, а чуть мимо – так, как смотрят люди, привыкшие наблюдать тени, а не лица.

– Доктор Рада? – уточнил он с мягкой улыбкой. – Да, – кивнула она.

– Меня зовут Пак Агус. Я помогу вам увидеть то, что нельзя просто показать.

Она не сразу поняла, шутит ли он. Но уже через полчаса, когда старый минивэн свернул с трассы и погрузился в зелень деревьев, стало ясно – он говорит буквально.

Храм Пура Бланджонг стоял в тихом дворе, где пахло мокрым песком и цветами франжипани. Не было ни туристов, ни продавцов сувениров – только старик-хранитель, который спал на циновке у ворот. Пак Агус приложил ладонь к груди, поклонился, и они вошли.

В центре двора возвышался камень-столб, обвитый бело-золотой тканью. На его поверхности, потемневшей от времени, Рада увидела ряды мелких резных знаков. Она знала эти строки по научным статьям: в них говорилось о царе Шри Кесари Вармадеве, правителе IX века, который утвердил власть над южной частью острова и впервые упомянул Бали как отдельную землю. Но видеть их вживую было совсем иным опытом.

Буквы, вырезанные на камне тысячу лет назад, казались живыми. Они светились влажным отблеском и, когда на них падал солнечный луч, будто двигались.

– Эти знаки, – сказал Пак Агус, – оставил человек, который хотел не просто заявить власть. Он закрепил имя во времени. – Они как живые, – шепнула Рада. – Камень говорит.

– На Бали все говорит, – ответил он. – Но не всегда на языке слов.

Она заметила трещину у основания столба, аккуратно залитую раствором. Хранитель храма рассказывал, что ее заделали после землетрясения в 1970-х. И в этом – простая истина: даже камень здесь требует ухода.

– Вы искали первое слово, – произнес Пак Агус. – Оно не только в этой надписи. Оно – в том, что мы делаем с ней потом.

На следующее утро они выехали на север, к Убуду. Машина скользила среди террас, где вода стояла зеркалами, отражая облака. Воздух был густой, но холоднее, чем у моря. Пак Агус сказал:

– Вы видите эти поля? Это не просто рис, а живой договор. Мы называем его Subak. Люди здесь делят воду по очереди. Это старая система, старше большинства наших храмов.

Рада слушала, как он объясняет простыми словами то, что в научных статьях называли «интегрированной ирригационной философией». Но в его устах это звучало как поэзия.

– У каждого участка – свой голос, – говорил он. – Вода проходит, как пульс через тело. Если один держит слишком долго – другой задыхается. Поэтому у нас есть правило: открывать заслонку на толщину пальца. Не больше. Не меньше.

Они остановились у канала. Старик в белом саронге поднял деревянную задвижку, и тонкая струя побежала дальше – к нижним террасам.

Рада записала в блокнот: «Мера – как форма молитвы».

Путь вел все выше. Дорога к горе Агунг шла через деревни, где женщины сидели у порогов и плели корзины из кокосовых листьев.

В каждом дворе горел маленький дымок ладана – запах был сладким и горьким одновременно, как воспоминание о чем-то утраченно-светлом.

– Агунг – не просто гора, – сказал Пак Агус. – Это ось острова, его сердце. Она соединяет небо и землю. Он помолчал и добавил:

– Наши старейшины говорят: когда Агунг спокоен – люди в ладу. Когда сердится – значит, баланс нарушен.

Они поднимались к храму Бесаких, где каменные ворота раскрывались в небо, как страницы древней книги. По обе стороны ступеней стояли фигуры богов с тканями на талиях – черно-белая клетка символизировала дуальность, свет и тень. На площадке перед главным святилищем монахи раскладывали подношения: рис, цветы, фрукты, ароматные палочки.

Рада остановилась, чувствуя, как внутри все замолкает.

Пак Агус говорил тихо:

– Сюда приносят все, что хотят удержать. А потом отпускают. Вот почему храмы всегда открыты ветру. Здесь нет стены между человеком и миром.

Рада подумала, что на ее родине люди строят стены, чтобы защититься. Здесь – чтобы ветер мог войти.

Дальше дорога вела к северо-востоку, к старой долине, где под нависающим холмом скрывался бронзовый барабан, которому более двух тысяч лет. Его называли Луна Педженга. Он висел под крышей небольшого святилища, чуть потемневший от времени, и казался живым телом, дышащим низким звуком, даже когда вокруг стояла тишина.

– Его сделали в те времена, когда бронза считалась голосом богов, – сказал Пак Агус. – Мы не знаем, кто отлил его. Но он был отлит из одного куска – без швов. Никто больше не смог повторить.

Рада подошла ближе. На поверхности барабана спиралью шли рельефные круги – будто следы дождя на песке. – Почему «луна»? – спросила она.

– Потому что светится ночью, – улыбнулся Пак Агус. – Иногда, когда горит ладан, кажется, будто в темноте всплывает лицо. Старики говорят, что это дух времени, который хранит след первых людей Бали.

Рада положила ладонь на металл. Он был прохладным и гладким. На миг ей показалось, что из глубины поднимается едва слышная вибрация, как от далекого пения.

Позже они поехали в Клунгкунг, где на площади стоял старый павильон Керта Госса. Его потолок был покрыт росписями: яркие сцены воздаяния, герои, демоны, небесные птицы. Рада смотрела на древние краски и думала, что справедливость, нарисованная на потолке, выглядит честнее, чем написанная в кодексе. Пак Агус объяснил: – Здесь судили людей. Но когда поднимали глаза, видели не судей, а то, что ждет их поступки.

Женщины ткали ткань Gringsing – двойной икат, где рисунок задавался еще до ткачества. Они говорили, что ткань защищает от дурного глаза, потому что в ней нет ошибки.Вечером они прибыли в горную деревню Тенганан – одну из старейших на острове. Здесь жили потомки народа Бали Ага, сохранившие обычаи, предшествующие индуизму. Дома стояли рядами, улицы шли строго по оси восток-запад.

Рада смотрела, как одна девушка тянет нить, другая красит ее натуральным красителем из коры, а третья медленно перебирает узор.

– Мы ткем не для украшения, – сказала старейшина. – Мы ткем время. Каждый узор – след от предков.

Рада спросила: – А если ошибиться?

– Тогда узор ломается, – ответила та. – И судьба тоже.

К вечеру они спустились к озеру Батур – огромной чаше, спрятанной в кальдере древнего вулкана. Вода была темно-синей, неподвижной, и над ней висел пар, поднимающийся из недр.

– Это место помнит, как рождаются острова. Под этой водой – застывший огонь. Поэтому здесь всегда горячие источники.

Они подошли к бассейнам, где в тишине поднимался пар. Женщины сидели по краям, разговаривая едва слышно. Рада опустила ладонь в воду – она была горячей, но мягкой.

– Сюда приходят не для омовения, – сказал Пак Агус. – Здесь прощают себя. Вода не требует слов.

Она слушала, и понимала, что камень, вода, ткань и знак на древнем столбе – все это связано одной нитью. И это дыхание – не религия, а память.

В последний вечер, уже перед вылетом, Рада сидела на террасе у моря. Вдалеке играли гамеланы – будто дождь из металла. Пак Агус принес две чашки чая, поставил одну перед ней и сказал:

– Теперь вы знаете, что значит имя нашего острова?

– Bali – значит «подношение», – ответила она. – Но, кажется, не богам, а миру. Она посмотрела на горизонт, где солнце медленно касалось воды.

Он кивнул.– Верно.

В ее блокноте на последней странице осталась короткая фраза:

«Каждое утро остров делает подношение солнцу, и солнце отвечает тем же».Рада улыбнулась.

История острова повторялась каждый день: поднять заслонку воды, зажечь ладан, сложить корзинку с цветами, сказать «спасибо». Когда самолет наутро поднялся в небо, Рада смотрела вниз, на остров, который медленно уменьшался, но не исчезал. Внизу светились рисовые поля, ленты дорог, храмы, а в центре – гора, чья тень ложилась на озеро, как подпись под древним письмом. Она поняла, что нашла не происхождение имени, а смысл его продолжения. Так писалась летопись под солнцем – без чернил, без книг, без финала.

Священное Древо Бали

Сколько точно лет этому дереву – не знает никто. Местные жители лишь предполагают: его семя взошло задолго до появления первой письменности на острове.

Сегодня в мире сохранилось лишь несколько подобных великанов. О некоторых человечество знает, другие – по-прежнему скрыты глубоко в джунглях, на вершинах гор, где ветер разговаривает с духами.

Ведающие люди говорят, что такие деревья соединяют мир живых и мир мертвых и что через них можно прикоснуться к знанию, которое хранит сама Земля. Они – живые архивы планеты. Каждое дерево знает больше, чем любой мудрец: видело все, помнит все. Между ними тянется невидимая сеть – как древний природный интернет, доступный лишь тем, кто умеет слышать тишину.

Когда-то, в доисторические времена, до Великого Катаклизма, Землю покрывали гигантские леса, где стояли исполинские деревья, корнями уходящие в глубины континентов. Но после ядерной зимы – о которой упоминают древние манускрипты – уцелело лишь несколько. Остальные люди срубили, спасаясь от холода. Те, что выжили, шаманы разных народов взяли под защиту как последних свидетелей гармонии. Они молились у их подножий, соединяя энергию мира, чтобы вернуть Земле равновесие.

Эти деревья стали узлами силы. Через них шли молитвы, мысли и сны – мгновенно, на любую даль. Они передавали вести между континентами быстрее ветра, но только через тех, кто был способен услышать их дыхание.

Говорят, именно благодаря их корням, объединенным под землей, мир смог возродиться после тьмы. Души миллионов погибших во время всеобщей войны не нашли дороги в иной мир и застряли среди ветвей этих деревьев, передавая оставшимся советы – как выжить, как жить, как помнить.

Луиза изучала историю древних цивилизаций и по университетскому обмену приехала из далекой Аргентины на Бали – проходить практику. Для нее это был не просто остров, а живая энциклопедия культуры, верований и ритуалов, место, где прошлое не умерло, а продолжает дышать в каждом храме и камне.

Учеба подходила к концу. Все шло легко, вдохновенно, словно сама земля помогала ей. Пока однажды ночью не раздался звонок.

Позвонила соседка бабушки и сообщила, что ту увезли в госпиталь в тяжелом состоянии. Бабушка – это единственная родная душа Луизы, которая воспитывала ее с пеленок, и других родственников у нее не было либо она о них не знала. Перелет из Бали домой составлял более 40 часов и стоил колоссальную сумму денег. Соседка успокоила Луизу и попросила не предпринимать никаких действий, так как учеба в приоритете, и эти слова просила передать бабушка.

Луиза была послушной внучкой. Она молилась за здоровье бабушки до утра и с первыми лучами солнца едва смогла уснуть.

Весь день она ждала позитивную смс, но только на следующее утро получила сообщение:

– Крепись, милая, бабушка больше не с нами. Все документальные дела с госпиталем я улажу. Кремацию назначили на завтра.

Даже в наш скоростной век ни одна авиакомпания не смогла предоставить самолет, который бы успел привезти ее попрощаться с бабушкой. Горе накрыло тяжелой титановой пеленой Луизу. А через неделю защита диплома. Лететь сейчас обратно и бросить учебу – бабушка бы не оценила.

На помощь пришел наставник Луизы Пак Ари.

– Ты хороший, прилежный студент, и я понимаю твое горе и твою невосполнимую утрату. Понимаю, что душа твоя мечется и не знает, как поступить. Но послушай меня. Наши близкие, когда уходят на небо, их душа еще несколько дней остается на земле, чтобы проститься с близкими и иногда оставить им послание. Если ты не против – я могу отвести тебя к Священному дереву, и ты попробуешь связаться со своей бабушкой.

– А разве у меня есть на это полномочия? Я ведь не шаман.

– Здесь не нужны полномочия – здесь нужно открыть свою душу и заставить разум замолчать.

– Я буду вам очень благодарна, Пак Ари, даже если ничего не получится, – я все же попробую. Мой скепсис промолчит – обещаю.

Дорога до дерева заняла чуть больше часа. Узкая лента асфальта петляла между редких маленьких деревень, где у обочин сушился рис, а дети махали проезжающим байкам. Воздух был густой, а над зелеными холмами плавали тяжелые облака.

Но любоваться этой красотой Луиза не могла – все ее мысли возвращались к тому, что она бросила свою бабушку и даже не смогла с ней проститься. Внутри стояла тишина, похожая на чувство вины, – глухая и вязкая, как тропический воздух.

Мыслительный поток оборвался вместе со звуком мотора, когда она наконец увидела его. Ее разум отказывался назвать это существо просто деревом. Перед ней возвышалось нечто столь древнее и величественное, что казалось: сама земля выдохнула его из своих недр.

Пышная крона уходила в небо, касаясь облаков, а ствол был таким широким, что напоминал тело спящего брахиозавра – гиганта мезозойской эры, застывшего в покое среди рисовых полей. На мгновение Луизе показалось, что она стоит перед живым существом – дышащим, спящим, но чутким к каждому прикосновению ветра.

Первое ощущение – будто она попала в затерянный мир Конан Дойля. Огромная древняя махина стояла одна, как страж времени. Вокруг – тишина, в которой слышались лишь стрекот кузнечиков, шелест пальм и далекий зов птицы. Ветер мягко касался кожи, и все вокруг казалось нереальным – словно граница между прошлым и настоящим стерлась.

– Что мне делать? – неловко спросила она Пак Ари.

– Поклонись ему, закрой глаза и поговори со своей бабушкой так, как будто она стоит здесь рядом с нами.

Минуты три Луиза собиралась с духом, поклонилась дереву, села у его подножия и закрыла глаза. Сколько прошло минут или часов, она не смогла вспомнить. Очнулась от того, что Пак Ари легко взял ее за плечо.

– Девочка, нам пора уезжать, темнеет.

Луиза встала с колен, вытерла океан соленых слез с лица и молча последовала за учителем.

Всю дорогу до ее дома они молчали. Да, она не сильно верила в спиритуалистику и в то, что обычный человек может запросто пообщаться с духом родственников, но в глубине души теплилась эта надежда, и вот она рухнула.

– Возьми эти благовония, зажги перед сном одно и помолись. И не терзай себя. А завтра я жду тебя в университете.

Луиза так и поступила: зажгла палочку, помолилась, выпила кружку ледяного зеленого чая и легла спать. Царство Морфея забрало ее к себе молниеносно.

Сон был реалистично настоящим. Луиза стояла у священного дерева, а рядом с ней – ее любимая бабушка в белом платье с яркими васильками на нем.

– Ты звала меня, моя милая. Я пришла. Не горюй по мне, мой век закончился, а твой только начался.

– Но бабушка… – вскрикнула Луиза.

– Не перебивай меня. Слушай внимательно, – повторила бабушка. – Я пришла ненадолго. То, что ты видишь, – не сон. Это память, которая открылась тебе через Древо. Оно хранит тропы между мирами.

Ветер зашевелил листья, и Луиза поняла: даже в сновидении дерево было живым – оно дышало вместе с ней. Из-под его корней поднимался свет – мягкий, золотистый, как отражение свечи на воде.

Бабушка стояла ближе. От нее пахло ванилью и теплым хлебом – тем запахом, которым всегда встречало ее детство.

– Ты жила среди людей, которые ищут ответы в книгах, – сказала она тихо. – Но есть знания, что нельзя прочесть, их можно только почувствовать. Когда человек теряет связь с землей, он начинает терять себя.

– Ты хочешь сказать, что я должна остаться здесь? – спросила Луиза.

Бабушка улыбнулась, и в ее глазах отразилась вся тропическая ночь.

– Нет, милая моя. Остаться нужно не в месте, а в состоянии. Тот, кто находит покой внутри, несет дом с собой, куда бы ни шел.

Тонкий свет вокруг становился все ярче. Сквозь кроны слышался странный шелест – словно кто-то шептал тысячи голосов сразу.

– Что это? – спросила Луиза.

– Это те, кто ушел, – ответила бабушка. – Души, что задержались у дерева, пока не будет произнесено их имя с любовью. Они помогают тем, кто ищет путь.

Бабушка коснулась ее ладони. Кожа была теплой, как у живого человека.

– Когда я уходила, я волновалась, что ты останешься одна. Но теперь вижу – ты не одна. У тебя есть сердце, которое слышит. Береги его. Не бойся быть мягкой – мягкость – это тоже сила.

Луиза опустила глаза, не в силах сдержать слезы.

– Я виновата, что не успела к тебе. Что не простилась…

– Ты простилась. Когда плакала ночью у окна – я была рядом. И теперь мне нужно идти.

– Нет! – крикнула Луиза. – Пожалуйста, еще минуту!

Но бабушка уже медленно растворялась в сиянии. Ее слова звучали все тише, как эхо:

– Если когда-нибудь ты снова потеряешь путь – иди к Древу. Оно знает дорогу домой…

Луиза проснулась.

Комната была наполнена запахом благовоний. Пламя свечи на столе едва трепетало.

Она долго лежала, пытаясь понять – это был сон или нечто большее. И вдруг заметила: на подушке лежал лепесток. Маленький, тонкий, с едва заметным голубым оттенком. Пах он не дымом, а дождем – как будто кто-то только что принес его из-под небесной кроны.

В груди стало тихо.

Утром, когда она пришла в университет, Пак Ари сразу все понял, не задавая вопросов.

– Ты видела ее, – сказал он.

Луиза кивнула.

– И теперь ты знаешь, что дерево выбирает не всех. Оно отвечает только тем, кто приходит не с просьбой, а с любовью.

Он протянул ей небольшой мешочек из пальмовых волокон.

– В нем земля из-под корней, храни ее. Когда уедешь домой – посади под окном любое дерево. Пусть оно будет твоим мостом.