Балийские рассказы

Через два года они вернулись – уже не как туристы, а как жених и невеста.

Чарли помог организовать свадьбу на берегу. Балийцы украсили пляж гирляндами из цветов, деревянными факелами и тканями цвета океана. Звуки гамелана смешивались с шумом прибоя.

Лера шла по песку босиком, в лёгком платье цвета слоновой кости, а Алекс ждал её под аркой из бамбука и орхидей.

– Сегодня я выбираю тебя, – сказала она.

– Я выбираю тебя каждый день, – ответил он.

В тот момент пальмы зашумели громче, волны взлетели выше, а голуби, как тогда, взмыли в небо.

Они снова качались на тех же качелях, теперь уже муж и жена, а холодный шоколад был холоднее и слаще, чем когда-либо.

Иногда жизнь делает странные повороты.

Они приехали искать виллу, но нашли свой дом – место, где джунгли встречаются с океаном, а случайные дороги становятся судьбой.

Цветы. Петя и Марина

Девятый год их брака был похож на длинную зиму.

Марина и Пётр жили в Салехарде – городе, где весна приходит только на календаре, а летом можно встретить снег.

Она – владелица небольшого бутика женской одежды.

Он – графический дизайнер, умеющий превращать серые будни в яркие макеты, но никак не способный раскрасить собственную жизнь.

Они были счастливы… почти.

Им не хватало только одного – ребёнка.

За девять лет они прошли шесть курсов ЭКО, бесконечные обследования, горы таблеток, календарей, надежд и слёз.

И вот, сидя однажды в маленькой кухне, Марина сказала:

– Петь, это шестая неудачная попытка…

– Я знаю, – тихо ответил он, касаясь её руки.

– Я больше не могу.Ни морально, ни физически. У меня нет сил верить.

Марина отвернулась, и Пётр увидел, как на её щеке медленно скатилась слеза.

Он взял её лицо в ладони и прошептал:

– Я люблю тебя больше жизни. Но, Марин, давай дадим себе паузу. Отпустим.

– Паузу? – горько усмехнулась она. – Может, лучше сразу сдаться?

– Нет. Не сдаться. Жить.

Он замолчал на секунду, а потом сказал то, что изменило их судьбу:

– Через неделю мы летим на Бали.

– Что?

– Бали. Дельфины. Кокосы. Море. Солнце. Мы просто уезжаем.

– А вещи?

– Купим там. Старое оставим здесь.

Марина впервые за долгое время улыбнулась.

Они поселились в маленьком деревянном бунгало у пляжа Томас-Бич.

Домик был простым, но в нём было всё, что нужно для счастья:

терраса с белым гамаком, на полу большое глиняное кашпо с деревом, которое цвело круглый год ярко-розовыми цветами, а с крыши на нитях свисали ракушки.

Когда ветер шевелил их, они издавали нежные, едва уловимые звуки, будто шёпот океана.

Пётр работал удалённо и заканчивал проекты к полудню, а вечерами они гуляли босиком по тёплому песку, пили чилийское вино, провожая закаты.

Солнце падало в Индийский океан, и каждый вечер казался финалом фильма, который ты не хочешь останавливать.

Марина училась рисовать на холсте, занималась пилатесом и пляжным волейболом, открывая заново своё тело и свою свободу.

Впервые за девять лет она не считала дни в календаре.

Впервые за девять лет она просто жила.

В один из вечеров Марина заметила церемонию на берегу.

Местные в белых одеждах пели мантры, играли на гаме́ланах и делали подношения океану.

Огни факелов отражались в воде, аромат благовоний смешивался с солёным воздухом.

Когда люди начали расходиться, Марина подошла ближе, держа в руках кисть,на пальцах у неё осталась гуашь красно-оранжевых оттенков.

Вдруг к ней подбежала девочка лет пяти, одетая в белое.

Она взяла Марину за руки, посмотрела прямо в глаза и сказала на чистом английском:

– “Красный меняется на два синих и один розовый.”

– Что? – удивилась Марина. – Ты хочешь порисовать?

Девочка лишь улыбнулась, отпустила её руку и побежала к уходящей группе.

Через минуту подошёл старик —, видимо, её дедушка.

В его поясе висел маленький бронзовый колокольчик.

Он посмотрел на Марину и сказал:

– “Скоро у тебя будут два синих цветка… и один розовый.”

Он коснулся её лба, что-то произнёс на балийском и ушёл.

Марина вернулась на террасу и долго молчала.

Пётр слушал её рассказ и только пожал плечами:

– Ну, мало ли что имел в виду старик… Местные свои загадки любят.

Но всю ночь Марине снились странные сны:

водопад, изливающийся золотым светом, птица с огненными крыльями, лотос в клюве и мантры, растворяющиеся в океане.

Прошло 4 месяца.

Бали стал для них домом.

Каждый день начинался с купания в океане, запахов франжипани и свежего кокоса.

Но однажды утром Марина почувствовала себя плохо.

– Наверное, солнце, – сказала она, пытаясь отмахнуться.

Пётр нахмурился:

– Собирайся. Едем в больницу.

В клинике после анализов доктор поднял на них глаза и сказал тихо:

– “Поздравляю. Вы станете родителями.”

Марина замерла.

Пётр побледнел.

– Подождите… вы серьёзно?

– Очень серьёзно.

В коридоре Пётр присел на лавку и уткнулся лицом в руки.

Слёзы текли сами собой.

– Девочка моя… мы сделали это…– шептал он, целуя её ладони.

Через восемь месяцев, в балийской клинике, Марина родила двух крепких мальчиков.

А спустя полтора года в их семье появилась и долгожданная дочка Мила.

На фотосессии в балийских нарядах, держа сыновей за руки и прижимая к себе маленькую дочку, Марина вдруг вспомнила ту девочку на пляже Томас-Бич.

Её слова зазвучали в голове так ясно, будто она произнесла их снова:

Красный меняется на два синих и один розовый.

Два синих цветка.

И один розовый.

И Марина впервые за девять лет поняла:

Бали услышал их.

И дал им то, о чём они просили.

Ночная Одиссея в Ловине

Шла бурная рабочая неделя: звонки, встречи, бесконечные сообщения и нескончаемый поток задач. Голова гудела, а сердце требовало свободы. Казалось, сам океан звал меня, обещая покой и новые впечатления.

В пятницу вечером, около десяти, я вернулась домой после долгой деловой встречи. Моя соседка и подруга, Светланочка, уже сидела на балконе с бокалом вина. Я бросила сумку в угол и с порога сказала:

– «Свет, я больше не могу. Давай рванём в Ловину! К дельфинам!»

Света даже не задумывалась:

– «Собирайся! У нас жизнь одна, а дельфины ждут!»

Через час мы уже сидели в такси. В руках дорожный бокал шампанского, в голове ветер перемен. Водителем оказался весёлый парень по имени Ваян. Он включил балийскую музыку, и машина мягко скользила по ночным дорогам.

– «Девушки, в Ловине тихо, спокойно… настоящий рай!» – сказал он, ловко обгоняя редкие байки.

– «А дельфинов много?»– спросила Света.

– «Очень. Но настоящий секрет Ловины – ночной океан. Там, когда темно, вода начинает светиться… планктон как звёзды под водой!»

Мы переглянулись. Светящийся океан… Звучало как начало приключения.

К трём часам ночи мы приехали в Ловину. Тихая деревенька спала, лишь вдали слышался прибой. Вдоль улиц горели жёлтые фонарики, и только редкие голоса рыбаков напоминали, что здесь тоже живут люди.

Наш отель оказался спрятан в зелени. С первого раза мы его не нашли – маленькие улочки, фонарей почти нет. Наконец, наткнулись на деревянные ворота. Внутри всё было утоплено в цветах: пахло жасмином, пели цикады, фонарики мерцали у дорожек.

Номер оказался простым, но невероятно уютным: две резные кровати, картины с дельфинами, высокий потолок и… душ под открытым небом. Мы подняли головы – над нами густое звёздное небо.

– «Свет, я хочу жить тут!» – вздохнула я.

– «Подожди. Сначала поплаваем с дельфинами, потом решим!»

Мы легли поздно, но уже в пять утра нас разбудил стук в окно. Это был хозяин отеля, пожилой мужчина по имени Геде.

– «Если хотите увидеть дельфинов, нужно выходить на лодке до рассвета!» – предупредил он.

Но у нас был другой план – ночное купание среди светящегося планктона. Солнце только-только начало золотить пальмы, а мы, не спавшие ночь, уже строили новый маршрут.

На закате мы вышли на пляж. Вдали покачивались рыбацкие лодки, воздух был пропитан солью и ароматом костров. В какой-то момент Света ткнула меня локтем:

– «Смотри, лодки без присмотра… Может, сами прокатимся?»

– «Ты с ума сошла?»

– «А что? Мы же в кино, правда?»

Мы переглянулись – и решили, что приключение важнее.

Волны тихо шептали у берега. Мы осторожно толкнули маленькую лодку в воду, залезли внутрь и оттолкнулись от песка. Свет фонариков на пляже постепенно исчезал.

Небо над океаном было усыпано звёздами, а когда мы опустили руки в воду, вокруг ладоней засияли миллионы крошечных огоньков – биолюминесцентный планктон.

– «Это магия!» – прошептала я.

– «Смотри! Как будто звёзды падают прямо в океан!»

Мы смеялись, брызгались, кружили лодку по лагуне… пока не случилось непоправимое. В порыве восторга мы обе прыгнули в воду – и волна унесла лодку прочь.

Мы смеялись, плескались, чувствовали себя частью этого океанского чуда…Ночь была тёплой, звёзды висели низко, словно можно дотянуться рукой. Вода вокруг светилась – миллионы огоньков биолюминесцентного планктона мерцали в такт нашим движениям.

И вдруг всё изменилось.

Сначала лёгкий ветерок усилился. Потом волны стали тяжелее, удары воды громче. Небо над нами словно потемнело в один миг, звёзды скрылись за облаками.

– «Нам пора возвращаться…» – Света тоже почувствовала неладное.– «Свет… что-то не так…» – прошептала я, глядя на горизонт.

Мы одновременно посмотрели на лодку – она была метрах в двадцати от нас и медленно уплывала.

– «Сильное течение! Я не доплыву!»– «Плыви к ней!» – крикнула я.

Ветер налетел неожиданно, свистя так, будто океан сам нас предупреждал. Вода больше не светилась мягким мерцанием – теперь она казалась чёрной, холодной и чужой.

Первая огромная волна ударила в нас, будто стена. Мы захлебнулись солёной водой, потеряли ориентиры. Второй удар пришёл через секунду, сбил дыхание. В голове стучало одно: "Только не паниковать!"

– «Какой берег?! Его не видно!» – её голос сорвался на истерику.– «Света, держись за меня! Дыши! Греби к берегу!» – кричала я, но слова тонули в шуме ветра и грохоте волн.

С каждой секундой океан будто становился глубже, темнее. Я чувствовала, как течение тянет нас вглубь. Под ногами уже не было ничего – только бесконечная бездна.

Внезапно, под водой, я заметила движение. Что-то огромное скользнуло под нами. Тёмная тень, больше нашей лодки. Сердце взорвалось в груди, дыхание перехватило.

– «Это акула?.. Скажи, что это не акула!» – Света зажмурилась, не решаясь посмотреть вниз.– «Ты видела?!» – пролепетала я, дрожа всем телом.

Я пыталась всматриваться в толщу воды, но там была только тьма. Казалось, сама бездна дышит под нами.

Вдруг раздался странный звук – высокий, пронзительный свист, похожий на зов. Я замерла. Из темноты начали всплывать тени… десятки, нет – целая стая.

Они двигались быстро, стремительно, окружая нас. Моё сердце билось так, что я слышала его сквозь рёв океана. Вода вспыхнула светящимися волнами – планктон загорелся ярче, как будто ожил.

И тут я увидела их – дельфинов. Они вынырнули почти одновременно, белые брызги ослепили нас. Один из них подплыл вплотную, касаясь меня боком, словно приглашая держаться за него.

– «ДОВЕРЬСЯ ИМ!»– «Света! Хватайся за плавник!» – закричала я, задыхаясь. – «Ты уверена?»

Мы вцепились в них из последних сил. Вокруг бушевал шторм, волны били по лицу, солёная вода обжигала глаза, но дельфины вели нас, уверенно пробивая путь сквозь ревущий океан.

В какой-то момент мне показалось, что я больше не дышу. Мир стал тёмным, звуки исчезли, остался только глухой стук сердца в висках. И вдруг… мои ноги коснулись чего-то твёрдого.

Берег.Песок.

Мы выползли на мокрый песок, дрожащие, вымотанные, напуганные до смерти. Океан ревел позади нас, словно разъярённый зверь, которому не удалось нас забрать.

Света лежала на спине, хватая воздух ртом, и тихо прошептала:

– «Мы живы…»

А я смотрела на бушующие волны и не могла произнести ни слова. Только слёзы текли по лицу.

На берегу нас уже ждали – рыбаки заметили, что мы пропали. Один из них, седой мужчина с глубокими морщинами, покачал головой:

– «Девушки, зачем вы полезли в океан ночью? Это опасно. И лодка…»

Оказалось, лодка уплыла далеко в океан и её потом целый день искали. Туристическую полицию вызвали сразу. После долгого разбирательства нас серьезно оштрафовали.

Света посмотрела на меня и улыбнулась сквозь слёзы:

– «Главное, что мы живы… и мы видели светящийся океан!»

– «И нас спасли дельфины… Это того стоило.»

Прошло несколько месяцев, но каждую ночь, закрывая глаза, я снова вижу ту картину:

тёмный океан, миллионы огоньков вокруг, и серые спины дельфинов, которые вели нас к жизни.

Кладбище лодок

На севере Бали Балийское море и оно не кричит – оно дышит. Волна приходит короткая, упругая, отступает, оставляя на черном песке стальную кромку соли. Пахнет мокрой веревкой, соленой древесиной и чем-то горьким – как будто с дальнего рифа ветер приносит вкус старых бурь.

Я шла вдоль берега между Сингараджей и Теяджакулой, где за пальмами лежат деревни с низкими дворами и крохотными семейными храмами. Здесь – не открытки. Здесь – работа: сети сохнут на бамбуковых жердях, дети спорят из-за пригара на рисе, женщины перебирают мелкую рыбу в тени, мужчины чинят двигатели, к которым море относится без сентиментальности.

И вдруг берег сделал паузу. На следующем отрезке пляжа песок был забит лодками – сбитыми с ног, вывалившимися на бок, обуглившимися от солнца, облезшими от соли. Некоторые – с расколотыми бортами, другие – еще держали форму, но в каждой доске жили трещины, как морщины на старом лице. Они лежали рядами, как выстроенные к вечеру солдаты, и стояли в тишине, которая была слишком плотной для пустого пляжа.

«Кладбище лодок», – прошептала я, хотя никто не спрашивал. Под ботинком хрустнуло что-то острое – сухая рыбья кость. Я подняла камеру: широкоугольник ловил одинаковое, как будто любой кадр мог стать чужим. Тогда я подошла ближе. У одной лодки – выцветший глаз на носу, написанный тяжелой кистью – mata, чтобы море видело путь. На борту – облупившаяся надпись: Suka Jaya- «Счастливая удача».

– Cantik?-Красиво? – спросил кто-то за спиной. Голос хриплый, теплый, как чай после ночной рыбалки.

Я обернулась. Передо мной стоял старик – сухой, как бамбук, в белой рубашке, завязанной на животе, в синем саронге. На голове – узелок черной ткани, уденг. Кожа его была цвета старого тикового дерева, глаза – неожиданно светлые. В руке – плетеная корзина с маленькой рыбой, еще блестящей.

– Красиво, – сказала я. – И страшно. Они как живые, но умерли.

Старик усмехнулся уголком рта и кивнул на лодки:

– Это не смерть. Это память. У каждой – имя, и у каждого имени – семья. Ты снимать пришла? Присядь, послушай. Сначала – слова, потом – картинка. Иначе увидишь только доски.

Мы сели на перевернутый корпус, похожий на ребро кита. Ветер принес сухую пыль песка и далеко-далеко – хрип мотора от живых лодок у следующей деревни.

– Меня зовут Маде, – сказал он. – Nelayan. Рыбак. Как отец. Как kakek, дед.

Он постучал костяшками по борту. Дерево откликнулось глухо.

– Ее сделали в восемьдесят восьмом. Тиковая сердцевина, а поперечины – албезия, она легче. Видишь бамбуковые «крылья» по бокам? Это аутригеры, чтобы не опрокидывалась. Тогда строили без чертежей: два мужчины, три недели, нож, шнур, терпение. Этой лодкой я плавал с отцом.

– Выход в три ночи. Возвращение – к девяти. Солнце здесь не щадит. Мы сдавали улов на рынках – Pasar Banyuasri в Сингараджe, в деревенских варунгах, иногда грузили в пенопластовые ящики со льдом – и через горы, к югу, в Денпасар.

Он провел пальцем по букве «S».

– Это написал мой отец. Той кистью он расписывал кайты, воздушных змеев, – улыбнулся коротко. – Представь: мы веревками тянем сеть, посередине ночи, и разговор звучит как музыка, пока руки не перестают чувствовать соль. Лодка – как дом, только движущийся.

– Почему она здесь? – я все еще не решалась снимать.

– Потому что я старый, а море любит молодых. И потому что в ту зиму сменился ветер. Angin barat – западный муссон – принес слишком много злости. Мы перевернулись в трех милях от берега, когда цепляли буй. Лодку вытащили, починили, но в ней поселилась тень. Я стал выходить реже. Потом – вовсе перестал. Пусть лежит и хранит.

Он сказал это без жалости – как о человеке, который отработал жизнь и имеет право спать.

Мы перешли к следующей. Нос выкрашен в темно синий, по борту – белые волны и две маленькие ладони, отпечатанные краской.

– Это лодка Ибу Команг, – сказал Маде. – Женщины редко ходят в море, но ее муж слег, а дети иногда голодали. Она ставила небольшую сеть на cakalang , иногда – поднимала bubu (ловушку), которую мы ставим на песчаном дне. Эта лодка пахла ее волосами – они были всегда мокрые.

Я провела ладонью по борту. Краска шелушилась, как выгоревшая ткань.

– Потом сын вырос и сказал, что будет водить туристов смотреть дельфинов у Ловины. Он купил мотор, привез наклейки с «TripAdvisor» и перестал смотреть на море как на хозяина. Команг радовалась, что он улыбается чаще, – Маде паузу выдержал длинную, – а я радовался, что когда шторм, он не выходит. Смотри: эти ладони – его и младшей дочери. Они «благословили» лодку на удачу. Лодка стояла с ними, как с глазами.

– А сейчас?

– Сейчас от Putri Laut осталась скамья у нее во дворе. Доски – крепче, чем мы думаем. Море разучивает нас, а дерево – учит.

Эта была почти целая. На носу – «глаз» с золотой точкой, на корме – треснувшее сиденье.

– Bintang Purnama – «звезда полнолуния». На ней Кадек Тамин ходил к дальнему рифу. Он не верил в приметы, смеялся над «глазами», не клал рис перед выходом и говорил, что у него «наука»: компас, эхолот, новая свеча зажигания, – Маде хмыкнул. – В тот год у дочери была metatah, обряд подпиливания зубов. Надо было заплатить жрецу, музыкантам, купить сари. Кадек продал двигатель. Думал – купит другой через сезон. Сезон был плохой. Теперь он чинит чужие мотороллеры. Говорит: «Я все равно ищу звук моря – только в других пчелах».

Он провел ладонью по трещине сиденья.

– Понимаешь? Лодка – это не про «богатство». Это – про возможность быть тем кто ты есть. Когда ее нет – ты все еще ты, но труднее это помнить.

– Можешь залезть, – сказал он и кивнул на «Suka Jaya».

Я осторожно переступила борт. Дерево было шершавым, как небритый подбородок. На дне – плоские камни вместо балласта, обломанная dayung – весло, рулевое перо, привязанное к борту. Пахло прелой солью и моторным маслом, уксусной кислинкой от старых рыбьих кишок. На шпангоутах виднелись затертые следы пальцев – там, где годами хватались руки. Я села на корточки и приложила щеку к дереву – как будто можно услышать море, которое в нем осталось. Доносился шум крови. Моей.

– Ложись на спину, посмотри в небо, – сказал Маде. – Вот так мы мечтаем в полдень, когда сеть мокнет и мотор молчит. Видишь облако? Оно похоже на парус. А то – на рыбу махи-махи. Когда мы были мальчишками, мы считали облака вместо цифр. Так учились ждать.

Я подняла камеру. В объектив вставало небо, прорезанное двумя бамбуковыми «крыльями», и узкая полоска черного песка. Где-то в дальнем крае кадра медленно шел человек с корзиной на голове – ровно, как стрелка компаса.

Щелк. Впервые картинка дышала.

С моря надвигалась длинная, как пояс, туча. На севере дожди приходят без предисловий: за минуту ветер меняет лицо, воздух наполняется ароматом зелени и ржавчины, и где-то в пальмах начинал проходить сухой, настойчивый шум.

Мы спрятались под выступом лодки. Дождь ударил. Крупный, горячий, мягкий – как будто кто-то вылил на остров ведро теплой воды. Песок тут же запил его, как жаждущий. На мокрой древесине проявились годичные круги – светлые и темные полосы, в которых угадывались годы.

– Ты откуда? – спросил Маде.

– Из Петербурга, – сказала я. – Но это раньше. Сейчас – из везде. Фотограф.

– Фотограф, – повторил он. – Значит, ловишь не только рыбу. Menangkap cahaya – ловить свет. Смотри, как он сейчас ложится, – он показал на борт. – Как чешуя.

Мы молчали. Дождь отсчитывал минуты сверх точно.

– Я хочу сделать книгу, – сказала я вдруг. – Не про «Бали с открытки». Про ваши perahu – лодки. Про вас. Про это место. «Кладбище лодок», только живое.

– Сделай, – сказал он. – Но все по-честному. И не фотографируй там, где людям больно, как будто это артефакт.

– Обещаю.

– И еще, – добавил он. – Если будет книга – пусть одна лодка снова поплывет. Хоть маленькая. Чтобы наши мальчишки помнили, как скрипит сухая веревка.

Я кивнула. Это было условие контракта – не бумажного, настоящего.

Вечером я вернулась. Северный берег темнеет иначе, чем южный: без ресторанного электричества, без петель музыки, без загара на языках. Только желтые лампочки у двери, запах жареной рыбы и гамбус – старый струнный инструмент, на котором играют сидя на ступеньках.

Женщина в светлом кебая разложила на ткани маленькие подношения: рис, кусочки банана, пару печений, каплю святой воды. Поставила рядом безымянной лодке. Пламя благовоний в темноте было виднее, чем солнце.

– Кому вы делаете подношения? – спросила я осторожно.

– Чему, – улыбнулась она.Мы благодарим море, что не забрало нас в этом году. И лодки – за то, что держали.

Где-то за спиной хохотали мальчишки, гоняли друг друга вокруг связок сетей. Один из них пнул пяткой старую доску – она издала знакомый, хриплый звук: «я еще здесь».

Следующие дни я записывала первые наброски для книги. У Ибу Команг – руки в мелких белых шрамах от плавников, она говорила спокойно, как будто перечитывала молитву, но на слове «шторм» горло предательски подрагивало. У Кадека Тамина – аккуратные руки, на мизинцах ногти по 3 сантиметра,он смеялся над собой ретроспективно, как мальчишка, пойманный на воровстве папайи, и говорил, что его двое сыновей теперь «водят людей на дельфинов» и снова летом покупают kites – воздушные змеи размером с гараж, чтобы запускать их между рисовых полей.

Был еще Путу, который вытаскивал с рифа ikan kerapu (групер) только на леску, без катушки. Ему было под семьдесят, он называл море «босиком» и говорил, что «лодка чувствует, куда ты смотришь». Его лодки здесь не было – ее распилили на табуреты для свадьбы внучки.

– Табуреты стояли вдоль одного длинного стола, – сказал он с гордостью. – Все сидели, и никто не падал.

А еще был Пак Нюман, молчун, у которого умер брат – не в море, на суше, от сердечного приступа. Его лодка лежала здесь, потому что никто не решался ее трогать: она казалась продолжением дыхания.

Я записывала каждую нелепицу. Как они спорят о тонкостях узлов. Как один ненавидит фирменные «джутовые» веревки и клянется на старой конопле. Как другой говорит, что современные моторы слишком «гордые» и не терпят влажности. Как третий уверяет, что mata на носу – глаз – обязательно должен быть слегка косым: «море любит смотреть вбок».

Я училась словам: banjar – община, purnama – полнолуние, ngaben – кремация, boks es – ящик со льдом. Училась измерять расстояния не километрами, а «полчаса до того рифа, где живет солнце». Училась слушать паузы, потому что именно в них обитают старые страхи, к которым никто не хочет прикасаться – ни языком, ни памятью.

Сначала мои снимки были «про лодки». Потом – «про людей». И лишь на третий день они стали «про между»: то место, где рука в старой соли становится продолжением дерева, а дерево – продолжением молчаливой гордости.

Я перестала снимать лодки целиком. Я снимала зигзаг трещины – как карту реки. Узел, где веревка впилась в дерево, оставив под кожей лодки четкую шрамовую борозду. Пятно от масла, которое по цвету как янтарь. Тень от ладони на борту.

И да – море. Оно стало не фоном, а владельцем кадра. Иногда я делала всего один снимок за час, а остальное время просто сидела на корточках, медленно дыша. Мимо меня, как тени, проходили люди. К лодкам никто не относился «сверху»: их обтирали, о них спотыкались, на них сидели.

Однажды Ибу Команг позвала меня к себе. Во дворе ее дома – низкая терраса, бетонный столик, три табурета, два подростка в футболках «Barça» и в глубине – маленький храм с навесом. У боковой стены, под навесом, висела скамья – два куска старого борта, стянутые бамбуком.