Балийские рассказы

Она взяла Марину за руки, посмотрела прямо в глаза и сказала на чистом английском:

— “Красный меняется на два синих и один розовый.”

— Что? — удивилась Марина. — Ты хочешь порисовать?

Девочка лишь улыбнулась, отпустила её руку и побежала к уходящей группе.

Через минуту подошел старик —, видимо, ее дедушка.

В его поясе висел маленький бронзовый колокольчик.

Он посмотрел на Марину и сказал:

— “Скоро у тебя будут два синих цветка… и один розовый.”

Он коснулся ее лба, и тихо произнес несколько слов на балийском языке

Марина вернулась на террасу и долго молчала.

Петр слушал ее рассказ и только пожал плечами:

— Ну, мало ли что имел в виду старик… Местные свои загадки любят.

Но всю ночь Марине снились странные сны:

водопад, изливающийся золотым светом, птица с огненными крыльями, лотос в клюве и мантры, растворяющиеся в океане.

Прошло 4 месяца.

Бали стал для них домом.

Каждый день начинался с купания в океане, запахов франжипани и свежего кокоса.

Но однажды утром Марина почувствовала себя плохо.

— Наверное, солнце, — сказала она, пытаясь отмахнуться.

Петр нахмурился:

— Собирайся. Едем в больницу.

В клинике после анализов доктор поднял на них глаза и сказал тихо:

— “Поздравляю. Вы станете родителями.”

Марина замерла.

Пётр побледнел.

— Подождите… вы серьезно?

— Очень серьезно.

В коридоре Петр присел на лавку и уткнулся лицом в руки.

Он закрыл лицо ладонями и долго молчал.

— Девочка моя… мы сделали это…— шептал он, целуя ее ладони.

Через восемь месяцев, в балийской клинике, Марина родила двух крепких мальчиков.

А спустя полтора года в их семье появилась и дочка.

На семейной фотосессии Марина держала за руки сыновей, а маленькую Милу прижимала к груди.

Фотограф поправлял складки балийского саронга и просил их повернуться к солнцу.

В какой то момент Марина вдруг вспомнила тот вечер на Томас Бич.

Белое платье девочки.

Красно оранжевую гуашь на своих пальцах.

И ее странные слова.

Они всплыли в памяти так ясно, будто прозвучали снова:

Красный меняется на два синих и один розовый.

Марина посмотрела на мальчиков.

Потом на дочь.

И тихо улыбнулась.

Ночная Одиссея в Ловине

Шла бурная рабочая неделя: звонки, встречи, бесконечные сообщения и нескончаемый поток задач. Голова гудела, а сердце требовало свободы. Казалось, сам океан звал меня, обещая покой и новые впечатления.

В пятницу вечером, около десяти, я вернулась домой после долгой деловой встречи. Моя соседка и подруга, Светланочка, уже сидела на балконе с бокалом вина. Я бросила сумку в угол и с порога сказала:

— «Свет, я больше не могу. Давай рванем в Ловину. К дельфинам.»

Света даже не задумывалась:

— «Собирайся! У нас жизнь одна, а дельфины ждут!»

Через час мы уже сидели в такси. В руках дорожный бокал шампанского, в голове ветер перемен. Водителем оказался весёлый парень по имени Ваян. Он включил балийскую музыку, и машина мягко скользила по ночным дорогам.

— «Девушки, в Ловине тихо, спокойно… настоящий рай!» — сказал он, ловко обгоняя редкие байки.

— «А дельфинов много?»— спросила Света.

— «Очень. Но настоящий секрет Ловины — ночной океан. Там, когда темно, вода начинает светиться… планктон как звёзды под водой!»

Мы переглянулись. Светящийся океан… Звучало как начало приключения.

К трём часам ночи мы приехали в Ловину. Тихая деревенька спала, лишь вдали слышался прибой. Вдоль улиц горели жёлтые фонарики, и только редкие голоса рыбаков напоминали, что здесь тоже живут люди.

Наш отель оказался спрятан в зелени. С первого раза мы его не нашли — маленькие улочки, фонарей почти нет. Наконец, наткнулись на деревянные ворота. Внутри всё было утоплено в цветах: пахло жасмином, пели цикады, фонарики мерцали у дорожек.

Номер оказался простым, но невероятно уютным: две резные кровати, картины с дельфинами, высокий потолок и… душ под открытым небом. Мы подняли головы — над нами густое звёздное небо.

— «Свет, я хочу жить тут!» — вздохнула я.

— «Подожди. Сначала поплаваем с дельфинами, потом решим!»

Мы легли поздно, но уже в пять утра нас разбудил стук в окно. Это был хозяин отеля, пожилой мужчина по имени Геде.

— «Если хотите увидеть дельфинов, нужно выходить на лодке до рассвета!» — предупредил он.

Но у нас был другой план — ночное купание среди светящегося планктона. Солнце только-только начало золотить пальмы, а мы, не спавшие ночь, уже строили новый маршрут.

На закате мы вышли на пляж. Вдали покачивались рыбацкие лодки, воздух был пропитан солью и ароматом костров. В какой-то момент Света ткнула меня локтем:

— «Смотри, лодки без присмотра… Может, сами прокатимся?»

— «Ты с ума сошла?»

— «А что? Мы же в кино, правда?»

Мы переглянулись — и решили, что приключение важнее.

Волны тихо шептали у берега. Мы осторожно толкнули маленькую лодку в воду, залезли внутрь и оттолкнулись от песка. Свет фонариков на пляже постепенно исчезал.

Небо над океаном было усыпано звездами, а когда мы опустили руки в воду, вокруг ладоней засияли миллионы крошечных огоньков — биолюминесцентный планктон.

— «Это магия.» — прошептала я.

— «Смотри! Как будто звезды падают прямо в океан!»

Мы смеялись, брызгались, кружили лодку по лагуне… пока не случилось непоправимое. В порыве восторга мы обе прыгнули в воду — и волна унесла лодку прочь.

Мы смеялись, плескались, чувствовали себя частью этого океанского чуда…Ночь была теплой, звезды висели низко, словно можно дотянуться рукой. Вода вокруг светилась — миллионы огоньков биолюминесцентного планктона мерцали в такт нашим движениям.

И вдруг все изменилось.

Сначала легкий ветерок усилился. Потом волны стали тяжелее, удары воды громче. Небо над нами словно потемнело в один миг, звёзды скрылись за облаками.

— «Нам пора возвращаться…» — Света тоже почувствовала неладное.— «Свет… что-то не так…» — прошептала я, глядя на горизонт.

Мы одновременно посмотрели на лодку — она была метрах в двадцати от нас и медленно уплывала.

— «Сильное течение! Я не доплыву!»— «Плыви к ней!» — крикнула я.

Ветер налетел неожиданно, свистя так, будто океан сам нас предупреждал. Вода больше не светилась мягким мерцанием — теперь она казалась черной, холодной и чужой.

Первая огромная волна ударила в нас, будто стена. Мы захлебнулись соленой водой, потеряли ориентиры. Второй удар пришел через секунду, сбил дыхание. В голове стучало одно: "Только не паниковать!"

— «Какой берег?! Его не видно!» — ее голос сорвался на истерику.— «Света, держись за меня! Дыши! Греби к берегу!» — кричала я, но слова тонули в шуме ветра и грохоте волн.

С каждой секундой океан будто становился глубже, темнее. Я чувствовала, как течение тянет нас вглубь. Под ногами уже не было ничего — только бесконечная бездна.

Внезапно, под водой, я заметила движение. Что-то огромное скользнуло под нами. Темная тень, больше нашей лодки. Сердце резко ударило в груди, дыхание перехватило.

— «Это акула?.. Скажи, что это не акула!» — Света зажмурилась, не решаясь посмотреть вниз.— «Ты видела?!» — пролепетала я, дрожа всем телом.

Я пыталась всматриваться в толщу воды, но там была только тьма. Казалось, сама бездна дышит под нами.

Вдруг раздался странный звук — высокий, пронзительный свист, похожий на зов. Я замерла. Из темноты начали всплывать тени… десятки, нет — целая стая.

Они двигались быстро, стремительно, окружая нас. Мое сердце билось так, что я слышала его сквозь рев океана. Вода вспыхнула светящимися волнами — планктон загорелся ярче, как будто ожил.

И тут я увидела их — дельфинов. Они вынырнули почти одновременно, белые брызги ослепили нас. Один из них подплыл вплотную, касаясь меня боком, словно приглашая держаться за него.

— «ДОВЕРЬСЯ ИМ!»— «Света! Хватайся за плавник!» — закричала я, задыхаясь. — «Ты уверена?»

Мы вцепились в них из последних сил. Вокруг бушевал шторм, волны били по лицу, соленая вода обжигала глаза, но дельфины вели нас, уверенно пробивая путь сквозь ревущий океан.

В какой-то момент мне показалось, что я больше не дышу. Мир стал темным, звуки исчезли, остался только глухой стук сердца в висках. И вдруг… мои ноги коснулись чего-то твердого.

Берег.Песок.

Мы выползли на мокрый песок, дрожащие, вымотанные, напуганные до смерти. Океан ревел позади нас, словно разъяренный зверь, которому не удалось нас забрать.

Света лежала на спине, хватая воздух ртом, и тихо прошептала:

— «Мы живы…»

А я смотрела на бушующие волны и не могла произнести ни слова. Только слёзы текли по лицу.

На берегу нас уже ждали — рыбаки заметили, что мы пропали. Один из них, седой мужчина с глубокими морщинами, покачал головой:

— «Девушки, зачем вы полезли в океан ночью? Это опасно. И лодка…»

Оказалось, лодка уплыла далеко в океан и её потом целый день искали. Туристическую полицию вызвали сразу. После долгого разбирательства нас серьезно оштрафовали.

Света посмотрела на меня и улыбнулась сквозь слезы:

— «Главное, что мы живы… и мы видели светящийся океан!»

— «И нас спасли дельфины… Это того стоило.»

Прошло несколько месяцев, но каждую ночь, закрывая глаза, я снова вижу ту картину:

темный океан, миллионы огоньков вокруг, и серые спины дельфинов, которые вели нас к жизни.

Кладбище лодок

На севере Бали Балийское море и оно не кричит — оно дышит. Волна приходит короткая, упругая, отступает, оставляя на черном песке стальную кромку соли. Пахнет мокрой веревкой, соленой древесиной и чем-то горьким — как будто с дальнего рифа ветер приносит вкус старых бурь.

Я шла вдоль берега между Сингараджей и Теяджакулой, где за пальмами лежат деревни с низкими дворами и крохотными семейными храмами. Здесь — не открытки. Здесь — работа: сети сохнут на бамбуковых жердях, дети спорят из-за пригара на рисе, женщины перебирают мелкую рыбу в тени, мужчины чинят двигатели, к которым море относится без сентиментальности.

И вдруг берег сделал паузу. На следующем отрезке пляжа песок был забит лодками — сбитыми с ног, вывалившимися на бок, обуглившимися от солнца, облезшими от соли. Некоторые — с расколотыми бортами, другие — еще держали форму, но в каждой доске жили трещины, как морщины на старом лице. Они лежали рядами, как выстроенные к вечеру солдаты, и стояли в тишине, которая была слишком плотной для пустого пляжа.

«Кладбище лодок», — прошептала я, хотя никто не спрашивал. Под ботинком хрустнуло что-то острое — сухая рыбья кость. Я подняла камеру: широкоугольник ловил одинаковое, как будто любой кадр мог стать чужим. Тогда я подошла ближе. У одной лодки — выцветший глаз на носу, написанный тяжелой кистью — mata, чтобы море видело путь. На борту — облупившаяся надпись: Suka Jaya- «Счастливая удача».

— Cantik?-Красиво? — спросил кто-то за спиной. Голос хриплый, теплый, как чай после ночной рыбалки.

Я обернулась. Передо мной стоял старик — сухой, как бамбук, в белой рубашке, завязанной на животе, в синем саронге. На голове — узелок черной ткани, уденг. Кожа его была цвета старого тикового дерева, глаза — неожиданно светлые. В руке — плетеная корзина с маленькой рыбой, еще блестящей.

— Красиво, — сказала я. — И страшно. Они как живые, но умерли.

Старик усмехнулся уголком рта и кивнул на лодки:

— Это не смерть. Это память. У каждой — имя, и у каждого имени — семья. Ты снимать пришла? Присядь, послушай. Сначала — слова, потом — картинка. Иначе увидишь только доски.

Мы сели на перевернутый корпус, похожий на ребро кита. Ветер принес сухую пыль песка и далеко-далеко — хрип мотора от живых лодок у следующей деревни.

— Меня зовут Маде, — сказал он. — Nelayan. Рыбак. Как отец. Как kakek, дед.

Он постучал костяшками по борту. Дерево откликнулось глухо.

— Ее сделали в восемьдесят восьмом. Тиковая сердцевина, а поперечины — албезия, она легче. Видишь бамбуковые «крылья» по бокам? Это аутригеры, чтобы не опрокидывалась. Тогда строили без чертежей: два мужчины, три недели, нож, шнур, терпение. Этой лодкой я плавал с отцом.

— Выход в три ночи. Возвращение — к девяти. Солнце здесь не щадит. Мы сдавали улов на рынках — Pasar Banyuasri в Сингараджe, в деревенских варунгах, иногда грузили в пенопластовые ящики со льдом — и через горы, к югу, в Денпасар.

Он провел пальцем по букве «S».

— Это написал мой отец. Той кистью он расписывал кайты, воздушных змеев, — улыбнулся коротко. — Представь: мы веревками тянем сеть, посередине ночи, и разговор звучит как музыка, пока руки не перестают чувствовать соль. Лодка — как дом, только движущийся.

— Почему она здесь? — я все еще не решалась снимать.

— Потому что я старый, а море любит молодых. И потому что в ту зиму сменился ветер. Angin barat — западный муссон — принес слишком много злости. Мы перевернулись в трех милях от берега, когда цепляли буй. Лодку вытащили, починили, но в ней поселилась тень. Я стал выходить реже. Потом — вовсе перестал. Пусть лежит и хранит.

Он сказал это без жалости — как о человеке, который отработал жизнь и имеет право спать.

Мы перешли к следующей. Нос выкрашен в темно синий, по борту — белые волны и две маленькие ладони, отпечатанные краской.

— Это лодка Ибу Команг, — сказал Маде. — Женщины редко ходят в море, но ее муж слег, а дети иногда голодали. Она ставила небольшую сеть на cakalang , иногда — поднимала bubu (ловушку), которую мы ставим на песчаном дне. Эта лодка пахла ее волосами — они были всегда мокрые.

Я провела ладонью по борту. Краска шелушилась, как выгоревшая ткань.

— Потом сын вырос и сказал, что будет водить туристов смотреть дельфинов у Ловины. Он купил мотор, привез наклейки с «TripAdvisor» и перестал смотреть на море как на хозяина. Команг радовалась, что он улыбается чаще, — Маде паузу выдержал длинную, — а я радовался, что когда шторм, он не выходит. Смотри: эти ладони — его и младшей дочери. Они «благословили» лодку на удачу. Лодка стояла с ними, как с глазами.

— А сейчас?

— Сейчас от Putri Laut осталась скамья у нее во дворе. Доски — крепче, чем мы думаем. Море разучивает нас, а дерево — учит.

Эта была почти целая. На носу — «глаз» с золотой точкой, на корме — треснувшее сиденье.

— Bintang Purnama — «звезда полнолуния». На ней Кадек Тамин ходил к дальнему рифу. Он не верил в приметы, смеялся над «глазами», не клал рис перед выходом и говорил, что у него «наука»: компас, эхолот, новая свеча зажигания, — Маде хмыкнул. — В тот год у дочери была metatah, обряд подпиливания зубов. Надо было заплатить жрецу, музыкантам, купить сари. Кадек продал двигатель. Думал — купит другой через сезон. Сезон был плохой. Теперь он чинит чужие мотороллеры. Говорит: «Я все равно ищу звук моря — только в других пчелах».

Он провел ладонью по трещине сиденья.

— Понимаешь? Лодка — это не про «богатство». Это — про возможность быть тем кто ты есть. Когда ее нет — ты все еще ты, но труднее это помнить.

— Можешь залезть, — сказал он и кивнул на «Suka Jaya».

Я осторожно переступила борт. Дерево было шершавым, как небритый подбородок. На дне — плоские камни вместо балласта, обломанная dayung — весло, рулевое перо, привязанное к борту. Пахло прелой солью и моторным маслом, уксусной кислинкой от старых рыбьих кишок. На шпангоутах виднелись затертые следы пальцев — там, где годами хватались руки. Я села на корточки и приложила щеку к дереву — как будто можно услышать море, которое в нем осталось. Доносился шум крови. Моей.

— Ложись на спину, посмотри в небо, — сказал Маде. — Вот так мы мечтаем в полдень, когда сеть мокнет и мотор молчит. Видишь облако? Оно похоже на парус. А то — на рыбу махи-махи. Когда мы были мальчишками, мы считали облака вместо цифр. Так учились ждать.

Я подняла камеру. В объектив вставало небо, прорезанное двумя бамбуковыми «крыльями», и узкая полоска черного песка. Где-то в дальнем крае кадра медленно шел человек с корзиной на голове — ровно, как стрелка компаса.

Щелк. Впервые картинка дышала.

С моря надвигалась длинная, как пояс, туча. На севере дожди приходят без предисловий: за минуту ветер меняет лицо, воздух наполняется ароматом зелени и ржавчины, и где-то в пальмах начинал проходить сухой, настойчивый шум.

Мы спрятались под выступом лодки. Дождь ударил. Крупный, горячий, мягкий — как будто кто-то вылил на остров ведро теплой воды. Песок тут же запил его, как жаждущий. На мокрой древесине проявились годичные круги — светлые и темные полосы, в которых угадывались годы.

— Ты откуда? — спросил Маде.

— Из Петербурга, — сказала я. — Но это раньше. Сейчас — из везде. Фотограф.

— Фотограф, — повторил он. — Значит, ловишь не только рыбу. Menangkap cahaya — ловить свет. Смотри, как он сейчас ложится, — он показал на борт. — Как чешуя.

Мы молчали. Дождь отсчитывал минуты сверх точно.

— Я хочу сделать книгу, — сказала я вдруг. — Не про «Бали с открытки». Про ваши perahu — лодки. Про вас. Про это место. «Кладбище лодок», только живое.

— Сделай, — сказал он. — Но все по-честному. И не фотографируй там, где людям больно, как будто это артефакт.

— Обещаю.

— И еще, — добавил он. — Если будет книга — пусть одна лодка снова поплывет. Хоть маленькая. Чтобы наши мальчишки помнили, как скрипит сухая веревка.

Я кивнула. Это было условие контракта — не бумажного, настоящего.

Вечером я вернулась. Северный берег темнеет иначе, чем южный: без ресторанного электричества, без петель музыки, без загара на языках. Только желтые лампочки у двери, запах жареной рыбы и гамбус — старый струнный инструмент, на котором играют сидя на ступеньках.

Женщина в светлом кебая разложила на ткани маленькие подношения: рис, кусочки банана, пару печений, каплю святой воды. Поставила рядом безымянной лодке. Пламя благовоний в темноте было виднее, чем солнце.

— Кому вы делаете подношения? — спросила я осторожно.

— Чему, — улыбнулась она.Мы благодарим море, что не забрало нас в этом году. И лодки — за то, что держали.

Где-то за спиной хохотали мальчишки, гоняли друг друга вокруг связок сетей. Один из них пнул пяткой старую доску — она издала знакомый, хриплый звук: «я еще здесь».

Следующие дни я записывала первые наброски для книги. У Ибу Команг — руки в мелких белых шрамах от плавников, она говорила спокойно, как будто перечитывала молитву, но на слове «шторм» горло предательски подрагивало. У Кадека Тамина — аккуратные руки, на мизинцах ногти по 3 сантиметра,он смеялся над собой ретроспективно, как мальчишка, пойманный на воровстве папайи, и говорил, что его двое сыновей теперь «водят людей на дельфинов» и снова летом покупают kites — воздушные змеи размером с гараж, чтобы запускать их между рисовых полей.

Был еще Путу, который вытаскивал с рифа ikan kerapu (групер) только на леску, без катушки. Ему было под семьдесят, он называл море «босиком» и говорил, что «лодка чувствует, куда ты смотришь». Его лодки здесь не было — ее распилили на табуреты для свадьбы внучки.

— Табуреты стояли вдоль одного длинного стола, — сказал он с гордостью. — Все сидели, и никто не падал.

А еще был Пак Нюман, молчун, у которого умер брат — не в море, на суше, от сердечного приступа. Его лодка лежала здесь, потому что никто не решался ее трогать: она казалась продолжением дыхания.

Я записывала каждую нелепицу. Как они спорят о тонкостях узлов. Как один ненавидит фирменные «джутовые» веревки и клянется на старой конопле. Как другой говорит, что современные моторы слишком «гордые» и не терпят влажности. Как третий уверяет, что mata на носу — глаз — обязательно должен быть слегка косым: «море любит смотреть вбок».

Я училась словам: banjar — община, purnama — полнолуние, ngaben — кремация, boks es — ящик со льдом. Училась измерять расстояния не километрами, а «полчаса до того рифа, где живет солнце». Училась слушать паузы, потому что именно в них обитают старые страхи, к которым никто не хочет прикасаться — ни языком, ни памятью.

Сначала мои снимки были «про лодки». Потом — «про людей». И лишь на третий день они стали «про между»: то место, где рука в старой соли становится продолжением дерева, а дерево — продолжением молчаливой гордости.

Я перестала снимать лодки целиком. Я снимала зигзаг трещины — как карту реки. Узел, где веревка впилась в дерево, оставив под кожей лодки четкую шрамовую борозду. Пятно от масла, которое по цвету как янтарь. Тень от ладони на борту.

И да — море. Оно стало не фоном, а владельцем кадра. Иногда я делала всего один снимок за час, а остальное время просто сидела на корточках, медленно дыша. Мимо меня, как тени, проходили люди. К лодкам никто не относился «сверху»: их обтирали, о них спотыкались, на них сидели.

Однажды Ибу Команг позвала меня к себе. Во дворе ее дома — низкая терраса, бетонный столик, три табурета, два подростка в футболках «Barça» и в глубине — маленький храм с навесом. У боковой стены, под навесом, висела скамья — два куска старого борта, стянутые бамбуком.

— Это Putri Laut, — сказала она. — Теперь она — здесь. Иногда муж садится на нее утром и пьет кофе. Говорит, что вкус лучше. А мужики из общины смеются и говорят, что это магия дерева. Я не спорю.

На стене висел черно-белый снимок: тридцать лет назад, молодой мужчина с голым торсом, влажные волосы, на носу лодки — его сын, мальчишка, который сейчас водит туристов на дельфинов. Они улыбались. В улыбке было очень много зубов и ничего лишнего.

Снимок пах сухим временем.

Я уехала не сразу. Несколько раз возвращалась на север, чтобы доснимать — в золотые часы и в тусклые облачные, потому что у каждой лодки был свой правильный свет.

Книга получилась без глянца. Я назвала ее «Лодки, которые молчат» — Perahu yang Diam — так мы придумали вместе с Маде. В каждой истории — минимум слов и максимум воздуха, как в домах на сваях: пусть ветер ходит, не запирай.

На презентации в Убуде я читала кусочки вслух. Кто-то плакал тихо, кто-то улыбался. Один турист спросил:

— Почему у вас так мало фотографий «целых» лодок?

— Потому что целые лодки — работают, — ответила я. — У них нет времени позировать.

Часть дохода мы отправили в банжариат Маде: чтобы из старых досок восстановить одну детскую лодку и купить хорошие спасжилеты. На север приехал мастер из Булаэляра, и через три недели по песку, свистя веревками, пацаны тянули к воде ярко-синий jukung с игрушечными бамбуковыми крыльями. Они кричали так, как кричат только там, где нет стыда радоваться.

— Вон, — сказал Маде и ткнул подбородком в сторону моря, — слышишь? Это не мотор. Это память, у которой выросли ноги.

Спустя год я опять пришла к «кладбищу». Солнце стояло ниже, чем я помнила, или мне казалось. Лодки лежали почти те же, но в них стало больше мягкости — как будто они смирились со своей работой хранителей. На носу у «Suka Jaya» кто-то снова поправил глаза. Тень шла к морю и не спешила.

— Ты вернулась, — сказал Маде. Он постарел за год — чуть ниже ростом, чуть тяжелее взглядом, но улыбка жила так же, как море — тихо.

— Я обещала, — сказала я. — И привезла тебе что-то.

Я достала из рюкзака книгу — бежевую, с грубой бумагой, на обложке — ободранный нос «Suka Jaya», и на обратной стороне — маленькие ладони Putri Laut.

Он перевернул, провел пальцем по своему имени — I Made Arta — маленькие буквы посреди больших.

— Bagus sekali, — очень хорошо, — сказал он без многословия. — Значит, лодки говорили не зря.