По моему хотенью

– Эй… – раздался испуганный голос за спиной. Я оглянулся.

Передо мной стояла миниатюрная блондинка. Видимо, я даже не озаботился тем, чтобы прикрыть входную дверь на общий балкон, и меня было прекрасно видно с лестничной клетки. Даже странно, что меня не обнаружили раньше. Еще более странно то, что и в этом доме сегодня сломался лифт, и, как я узнал позднее, девушке пришлось встретить меня на шестнадцатом этаже, поднимаясь к своей квартире - в противном случае, мы бы пересеклись где-то возле первого.

– Не подходи! Иди, куда шла… Ты меня не видела, – затараторил я.

– Но я тебя вижу. И что ты там забыл?

– По-моему, это очевидно.

– Хочешь спрыгнуть? – спросила блондинка, подходя ближе.

– Да! Не приближайся… Если рядом со мной кто увидит – на тебя мой труп и повесят.

– А тебе не все равно, что будет со мной после твоей смерти?

– Мне все равно, но я не хочу приносить кому-то проблемы.

– Тогда спрячусь здесь, – сказала блондинка, усаживаясь на бетонный пол балкона.

– Зачем? Ты можешь просто уйти?

– Нет, мне интересно посмотреть, как ты спрыгнешь.

– Что?!

– Что?

Я никак не ожидал столь бесцеремонного ответа и с недоумением посмотрел на девушку. Она сидела на полу по-турецки скрестив ноги и приветливо улыбалась.

– Тебя веселит, что человек покончит с собой прямо на твоих глазах?!

– Нет, но зато я тебя отвлекла от мыслей о суициде.

– Ты меня от них не отвлекла.

– Это твое бесповоротное решение?

– Да…

– Почему?

– Причин прыгнуть очень много.

– Нет, я спросила, почему ты не можешь изменить свое решение? Я верю, что существует масса причин, которые привели тебя на этот балкон. Но почему ты исключаешь для себя возможность передумать?

Ее попытки докопаться до сути не заставляли меня задуматься, а наоборот, ужасно раздражали. Пальцы вновь вцепились в парапет. Я злобно глянул на девушку, решив не сдерживать эмоций:

– А ты решила, что сейчас поговоришь со мной, скажешь, что все будет хорошо, жизнь прекрасна, и мы обнимемся, как лучшие друзья? Строишь из себя героиню?!

– Я никого из себя не строю. Сказала же - хочу посмотреть, как ты прыгаешь.

– Ты дура что ли?!

– Да, у меня и справка есть, – рассмеялась блондинка. – Ты принял для себя окончательное решение. Меня отсюда никто не увидит и не заподозрит. А я просто хочу посмотреть, как это случится. Считай это спонтанным капризом. Почему я дура?

– Ну, люди в такой ситуации пытаются как-то помочь, отговорить…

– Значит на самом деле ты хочешь помощи?

– Я хочу, чтобы ты просто ушла.

– Давай так: позволь мне попробовать тебя переубедить, а если не получится - прыгнешь. Что ты теряешь? Разве что, отсидишь одно место на неудобном парапете.

– Зачем тебе это? – удивился я, посмотрев в ее голубые глаза.

– Я не выросла равнодушной.

С детской площадки доносились визгливые голоса детей. Крохотные людишки все так же мельтешили среди крохотных машинок, и никто так и не заметил меня, кроме непонятной блондинки.

– Итак, как тебя зовут? - спросила она.

– Иван.

– А меня Лиза. Чем занимаешься, Ваня?

– Водитель на скорой.

– Оригинально. Если прыгнешь, за тобой наверно и твои коллеги приехать могут?

– Могут...

– Как-то неудобно будет, не находишь? Подкинешь им неприятной работы.

– В их работе все неприятно.

– Вот как... Значит профессия тебе не устраивает. Зачем пошел? Ведь и правда - не из простых работенка.

– Отец врачом на скорой был. А я вот... Только на водители сгодился.

– Был?

Я замялся. Делиться с первой встречной столь личными переживаниями было не в моей привычке, но я все же нехотя ответил:

– Он умер. Полгода назад.

– Горюешь по нему?

– Это был мой единственный родной человек.

– А мама?

– Мама умерла, мне еще годика не было. Ни бабушек, ни дедушек. Отец все сам тянул. А в январе инсульт. Я верил, что он выкарабкается. Он даже в себя приходил, но меня, кажется, не понимал. Я... – голос дрогнул, я проглотил ком в горле и продолжил чуть тише. – Я пытаюсь сказать ему что-то... Как я его люблю, как благодарен ему. А он смотрит так, не на меня, а сквозь меня и... Он так и не услышал меня.

– А я думаю услышал!

– Ты не можешь этого знать.

– Не просто же так он пришел в себя именно, когда ты рядом был. В мире вообще ничего не бывает просто так. Во всем есть смысл.

– Кроме моей жизни.

– Это явно не ты говоришь. Если поразмыслить здраво: тебя вырастил любящий родитель, ты был смыслом, и ты любишь его до сих пор; да, мы, к сожалению, теряем близких - это часть жизни, но, пойми меня правильно, это прекрасно, что тебе есть, о ком горевать; и у тебя достойная работа - ты помогаешь спасать людей; ну, или должна хотя бы радовать мысль, что тебя уважают на дорогах, - засмеялась Лиза, а я вытер рукой слезы с покрасневших глаз и тоже слегка улыбнулся.

– Так что... Исходные данный пока не сопоставимы с твоей позицией на парапете. И мысли, похоже, не твои.

– А чьи? - удивился я.

– Не знаю. Может это демон тебе нашептывает? Тяжести на левом плече не ощущаешь? – продолжала веселиться Лиза.

– А тебе все смешно? Уже готов прыгнуть, только чтобы это не слушать.

– Вот! Мы на верном пути! Причина для прыжка с балкона уже изменилась! Осталось с него слезть. Итак, Ваня, а чем ты любишь заниматься?

Я неуверенно пожал плечами.

– Так... шататься по улицам, с друзьями выпить.

– Друзья, значит, имеются?

– Да... Парочка есть.

– Ты им писал прощальную записку?

– Откуда ты знаешь о ней?

– Она торчит из кармана твоих джинсов.

– Нет, не им...

– Девушке?

– У меня нет девушки.

– А была?

– Была... Но давно... И это не важно.

– Тогда для кого записка?

– Я... Я не помню... Не трогай!

Лиза приподнялась на коленях и быстрым движением выдернула записку и развернула ее. Там были крупными буквами нацарапаны всего несколько слов:

“Привет от Барабашки!”

Она в упор смотрела на слова, пытаясь понять их смысл. Затем показала записку мне и спросила:

– И что это значит?

Я с трудом разобрал написанное на дребезжащем листке бумаги и оцепенел. Я точно помнил, как взял карандаш, как писал, как складывал записку, но мне никак не припоминалось, кому она предназначалась. Не отводя от нее глаз, я перекинул ноги обратно на балкон и слез с парапета.

– Покажи, – с волнением произнес я.

– Во, блин! Получилось!

– Что получилось?

– Ты остался жив! - Лиза радостно встрепенула руками, но затем резко уперла их в бока, – Но все, благодаря записке. Ну вот, я не героиня.

Я тем временем пытался выхватить из ее рук клочок бумаги:

– Да, отдай же ты ее мне! – настаивал я и, наконец, бумага оказалась у меня.

Я не верил своим глазам. Почерк однозначно был мой, других записок в карманах не было. Но какой, к черту, Барабашка?

– Что-нибудь припоминаешь? – спросила Лиза.

– Нет…

– Ее написал ты?

– Видимо, да. Но зачем?

– Хм, кажется я знаю, кто может нам помочь, - заговорщицки улыбнулась Лиза и, взяв меня под руку, повела прочь с балкона.

– Куда мы идем?

– Ко мне домой. Ты голодный?

Я кивнул. Роскошный обед в бургерной давно не напоминал о себе, и мысль о еде на несколько мгновений стала приоритетной, вытеснив пережитые волнения. Спустя один лестничный пролет мы оказались перед дверью ее квартиры. Найдя в куче перевязанных брелоков один единственный ключ, Лиза отперла дверь и пригласила меня зайти.

Это была небольшая двухкомнатная квартира, в которой, как я узнал позднее, Лиза жила вместе с родителями – те отбыли на дачный участок еще в начале весны. Пока заботливая хозяйка разогревала в кастрюле замороженный в целлофановом пакете борщ, я разузнал, что она довольно талантливый тату-художник, и что она как раз разрабатывала эскиз для одной своей подруги, когда та поразила ее невероятным рассказом о столкновении на пешеходном переходе. А когда Лиза поставила передо мной тарелку ароматного супа и нарезанный ломтиками черный хлеб, мне сообщили, что она уже написала СМС-сообщение той самой подруге с просьбой прийти к нам. Скорость событий, связанных с Лизой, поражала, особенно в сравнении с моей тягомотной жизнью. Я не был уверен, что готов к столь скорому появлению еще одного нового человека, которого, вероятно, придется посветить в подробности знакомства с Лизой, но я даже не успел попробовать обед, как защебетал птичьей трелью дверной звонок. Хозяйка побежала открывать, а я вдруг вспомнил о своем сомнительном внешнем виде и попытался расчесать волосы, глядя в отражение в микроволновой печи. В коридоре зазвучали женские голоса, которые постепенно приближались ко мне, и я быстро сел на место за обеденный стол.

– Ваня, познакомься! – воскликнула Лиза, и в проеме кухни появилась она – девушка-вишня.

Она была, как вишня от карих выразительных глаз до кончиков пальцев на ногах, покрытых рубиновым лаком. Завитки челки по бокам, будто две малюсенькие змейки, нежно касались ее щек. Она с недоверием поджала губы, но протянула мне руку, и я пожал ее прохладные пальцы, упершись взглядом в полоску голого живота между топом и шортами.

– Иван, – представился я.

– Марьям.

– Марьям… Почти, как Марья, – заулыбался я. – Цветочек такой есть – Иван-да-Марья.

На меня вылупились две пары девичьих глаз. Провалиться под землю – меньшее, что я пожелал в этот момент. Девушки переглянулись и разразились громким хохотом.

– А вы сразу друг другу понравились, – сквозь смех подметила Лиза.

– Ерунду не мели. А ты, собственно, кто? – обратилась ко мне девушка-вишня.

– А я ему жизнь спасла, – поспешила с ответом Лиза.

Я бросил на нее умоляющий взгляд. Тот был понят неверно.

– Ладно, не благодари. Лучше записку давай сюда.

Я протянул сложенный листок бумаги.

– Сидел на парапете общего балкона, – продолжала Лиза, – а я его отговорила. Да, я молодец! Но вот, у нас вновь мистический случай. Это было прощальной запиской.

Лиза передала подруге весточку от Барабашки. Марьям посмотрела на записку, затем на нас двоих.

– То есть ты его даже не знаешь? – обратилась она к Лизе.

– Ну… Успела немного узнать… Ваня на скорой работает!

– Ты врач?

– Водитель… – пробубнил я.

– Но врачебная помощь тебе явно требуется. Лиза, разве мы не должны звонить сейчас в скорую или полицию?

– Я в норме.

– Марьям, он в норме, не горячись. Ты лучше скажи, у тебя получится увидеть что-нибудь о прошлом Вани. Он утверждает, что сам писал прощальную записку, но при нем было только это.

– Что?! Ты что, и про случай на дороге рассказала?!

– Да, а что тут такого? А вдруг он знает этого парня с лисой на куртке. Бывают же совпадения.

– С лисой? На куртке? – удивился я.

– Ага… Неужели знаешь?

– Есть один, друг мой Коля.

– Куртка джинсовая? Рыжая лиса на рукаве? – выпытывала Марьям.

– Да, по-моему, есть у него такая…

– А почему он в июле ходит в куртке? – пробубнила Лиза, но никто не обратил на нее внимания.

– Ну ка, посмотри, это он? – Марьям протянула мне свой телефон со скачанной видеозаписью с камеры видеонаблюдения. Это был Николай.

На кухне повисла тишина, а на столе остывал размороженный суп.

– Так… Значит, ты видела какое-то убийство? – уточнил я к Марьям.

– Да, похоже на то…

Тут она обратила внимание на записку, которую все это время держала в руке.

– Я понятия не имею, как тебе помочь.

– Погоди, – прервала ее Лиза, – давай проанализируем. Ты была в наушниках. Так? И вы резко столкнулись с этим Колей. И ты все увидела? Верно?

– Верно.

– Значит нужно снова что-то резкое, неожиданное, – рассуждала Лиза.

И я решился. Решился на самый абсурдный поступок в своей жизни. Я встал, взял обеим руками лицо Марьям, развернул к себе и поцеловал в уголочек губ.

Лучше бы я спрыгнул.

***

Небольшая кухня. На столе недопитый чай и пустая пачка сухариков, листок бумаги и карандаш. За столом сидит Ваня, а напротив худощавый неприятный тип с огромной копной черных кудрявых волос. Он мерзко улыбается, подсказывая слова для прощальной записки.

***

Я открываю глаза. На меня смотрит девочка-вишня, не отстраняя своих губ.

Глава 8. Старый знакомый

2 июля 202.. г. Москва

Жанна ахнула от испуга, но в следующее мгновение в тело пробралась настоящая волна ужаса – она узнала прозвучавший голос. В комнате никого не было, однако пространство заполнилось оглушающим эхо:

– Ты меня не видишь?

– Где ты? Покажись! – ответила Жанна, судорожно что-то отыскивая в кухонных шкафах.

Пространство засмеялось.

– Я здесь, Жанночка.

Она обернулась и увидела в тени сидящего за столом старого знакомого.

– Не это ищешь? – обратился он, бросив перед собой связку из липовых палочек и лошадиного уха. (сноска? Оберег от нечисти)

Жанна резко захлопнула кухонный ящичек.

– Что тебе нужно? – спросила она.

Собеседник медленно провел тягучим, холодным, как змеиный язык, похотливым взглядом по Жанне сверху вниз. Дойдя до резиновых сапог, он вновь устремил его к глазам ведьмы и кивнул на стул напротив, приглашая сесть. Та подчинилась, с трудом согнув одеревеневшее тело. Он сидел, облокотившись на стол и переплетя грубые шероховатые пальцы. В мыслях моментально всплыли воспоминания о том, как эти руки прикасались к телу Жанны, скользили по бедрам и живут, сжимали грудь и сдавливали шею. С тех пор как они виделись в последний раз его внешность изрядно изменилась: пожухла, посинела, подгнила. Вместо статного красиво стареющего плейбоя перед Жанной сидел грубоватый старик, потрепанный излишеством в курении и некачественным алкоголем. Серебристые волосы поредели и по цвету напоминали, скорее, сажу; лицо избороздили морщины, а широкие усы без надлежащего ухода походили на ресницы майского жука. Глаза различались: правый был зеленовато-золотистым, а левый белесым, прикрытым расслабленным верхним веком. Левое ухо отрезано на половину, а бугристый шрам – след от лезвия тесака – простирался от виска до середины щеки. Однако, одеяние гостя не было столь же ветхим: как и в былые времена, это был стильный костюм тройка из темно-синей ткани, голубая сорочка и туго затянутый галстук в тонкую бордовую полоску; из нагрудного кармана пиджака выглядывал треугольник шелкового платка в тон галстуку.

Бывшие любовники сидели друг напротив друга, касаясь лишь взглядами и запахами. Жанна беспокойно взмахивала ресницами, ежесекундно фокусируясь то на напугавшем ее старике, то на каком-либо предмете в доме. Тот же пристально жег ее взором. Из ночного леса и древней избушки Жанна принесла амбре сырой земли, сушеных крыс и вяленых яблок. А гость распространял запахи лесного ореха, табака и сосновой смолы.

Жанна взмахнула рукой, и в очаге камина заполыхал огонь, осветивший пространство кухни и примыкавшей к ней столовой.

– Наведалась в избушку, Жанночка? – прервал молчание гость. – Как домик? В сохранности?

– Всё в… – охрипший голос выдал волнение, Жанна откашлялась. – Всё в порядке.

– Не волнуйся, дорогая. Мы же старые друзья, тебе не нужно меня опасаться.

– И чтобы показать это, ты залез в мой дом?

– Твой дом? Я думал твой дом там, далеко в густой роще. А это… Так, временное обывательское пристанище, хоть и с комфортом обставленное.

Гость встал и зашагал по комнате.

– Понимаешь, Жанна, я не знал в точности, когда ты окончишь свои ведьмовские ритуалы и вернешься в особняк. А ожидать на крыльце? Как твой пёс? Напомню, что наши роли теперь несколько изменились.

– Чего ты хочешь?

– Чего я хочу? – удивился гость. – Возможны ты несколько отвлеклась развлечениями в городе и запамятовала, что грядет седьмое июля, Иванов день (сноска, Иван Купала). Вероятно, ты знаешь, что это означает?

– Да, цветение Молодильной яблони. Но я в прошлом году набрала достаточно, с запасом. Мне ничего от тебя не нужно…

– Мне нужно! – гость с размаха ухнул кулаком об стол так, что дубовая столешница треснула пополам. – Милая, ты весьма опрометчиво поступаешь, пренебрегая своими долгами и моим расположением, – шипел он на ухо, нависнув над Жанной. – В память о нашей любви я, так уж и быть, прощу тебе некоторую небрежность по отношению ко мне и освежу память. Ты, будучи, на грани отчаяния пришла ко мне с мольбой о помощи: «О, мудрейший! О, могущественный Лесной владыка!» – причитала ты. «О, прошу тебя покажи мне яблоню с серебряными листьями и золотыми плодами!» – вторил слова Бабы Яги страшный гость, пока та, вцепившись в стул, судорожно соображала, как спастись от назойливого бывшего.

– Я дал тебе и яблоки, и Живую воду! – продолжал он. – И давал каждый год. Жанна, это было лишь по доброте душевной, но ведь и за добро надобно платить.

– Я заплатила сполна, – возразила Яга, пристально посмотрев на гостя.

– Хм, платой ты называешь наши отношения? Нашу любовь? Милая, – он прикоснулся пальцами к ее подбородку, – мне так жаль это слышать. Я же не принуждал тебя. Ты была свободна, и я полагал, что эти отношения устраивают нас обоих.

– Плата была за молодость и красоту, но они были и самой платой.

– Ты можешь остаться при своем мнении, прошлого не воротишь. Но я не закончил. Избушка укрывается в моих лесах, и моими силами она недоступна людскому взору ни с земли, ни с воздуха.

Яга попыталась высказаться, но гость моментально ее прервал, подняв вверх указательный палец.

– Я не закончил, – с расстановкой произнес он. – Допустим, яблоня, избушка… Я повторюсь, пусть все это будет по моей глубокой душевной доброте. Но! А как же смерть Кощея? Вернее то, что, только лишь благодаря мне, Кощей более тебя не беспокоит. Ибо в моих руках главный рычаг давления на него – спрятанная смерть.

Жанна молчала.

– Вижу ты согласна. Неохотно, но согласна. Итак…

– Я ни с чем не соглашалась! – воскликнула Жанна. Она оттолкнула рукой нависающего над ней мужчину, а другой потянулась за мешочком универсальной пыли, припасенным в кармане. Гость, ничуть не растерявшись, не оставил Жанне ни малейшего шанса на сопротивление, схватив ее за горло железной рукой. Глоток воздуха судорогой застрял где-то в трахее, Жанна, едва не повалившись со стула, вцепилась в руку и лицо нападавшего. Тот взревел от прожигающей боли - адский холод от пальцев ведьмы заставил его отпрянуть. Жанна вскочила на ноги, с жадностью глотая воздух и, вдруг, получила мощную пощечину, отбросившую ее в сторону. Ярость еще больше изуродовала лицо старика: кожа наросла сухими пористыми слоями, напоминающими древесную кору, а в бровях и волосах появились крошки лишайника. Он с силой врезался растопыренной ладонью в столешницу, сминая крепкое дерево, будто бумагу, и обеденный стол ожил. С него вниз полетели подсвечники, пустая корзина для фруктов и бесполезный оберег. Столешница трансформировалась в несколько толстых веток, которые, как щупальца огромного спрута, потянулись к Жанне и плотно обвили ее, прижав к стене. Сучки больно впились в кожу, так что из глаз брызнули слезы. Жанна еще не пришла в себя после пощечины, а модификации с ее столом стали последней каплей, чтобы зарыдать:

– Леший! Я прошу тебя…

– В ночь на Ивана Купала распустится цветок папоротника алого цвета – отыскать и принести, приказывал Леший. – Двенадцать проклятых детей – заворожить и в лес привести. На это сроку даю тебя месяц. Ты поняла меня?

– Но… Но… – всхлипывала Жанна, – у папоротника желтые цветы.

– Мне было видение: зацветет алым цветом папоротник, возросший на крови трех мертвецов. Лишь в твоих силах его отыскать.

– А дети? Двенадцать! Сейчас это сложнее и опаснее. Я не смогу привести столько.

– Сможешь, милая. Я в тебя верю, – он снова прикоснулся к ее подбородку, почти нежно.

Ветки несколько ослабили хватку.

– И последнее, я в курсе, что ты приносишь из избушки остатки снадобья. Где они?

Жанна умоляюще взглянула на него.

– Я жду ответа, – раздражался Леший.

– В ступе, там, на улице, – кивнув с сторону черного хода, ответила Жанна.

– Прекрасно. Надеюсь, ты меня хорошо поняла, и обойдется без эксцессов.

Леший щелкнул костяшками пальцев по одной из веток, и все три вновь зашевелились и освободили пленницу. В полном бессилии Жанна сползла вниз по стене и села на пол, закрыв лицо руками. Она слышала, как Леший прошел через коридор и распахнул дверь, как он отбросил метлу, пошерудил в ступе и достал из кулька термос со снадобьем. А может, ей все это только чудилось. В голове не могла созреть и собраться в предложение ни одна мысль, хотелось просто лечь, уснуть и забыть весь этот кошмар. Но тут, в пространстве снова раздался ненавистный голос:

– Да, чтобы ты все же не забыла, на чьей стороне сила, и не вздумала совершать опрометчивых поступков.

Воздух ухнул.

– Нет, нет, нет, – запричитала Жанна. Ринувшись к кухонным шкафам, она принялась в панике распахивать дверцы, пока не наткнулась на запечатанную пачку крупной поваренной соли, спрессовавшейся в кирпич. Обламывая ногти, Жанна разодрала бумажную упаковку, ударила цельный кусок об пол и раскрошившейся солью нарисовала круг на паркете.

Дом заскрежетал. Несколько раз мигнули лампы освещения, а пламя в камине скукожилось в синеватый комочек и в миг исчезло тонкой струйкой дыма. Где-то на втором этаже хлопнули двери и посыпались на пол какие-то предметы. Стены будто трескались, а в оконных рамах звякали стекла. Гудели водопроводные трубы и скрипели дубовые половицы.

Жанна лежала на полу в небольшом пространстве круга, скукожившись, как эмбрион: в панике она не сообразила сделать оберег из соли немного больше или разместить его подле кресла или, хотя бы, стула ради комфортного времяпрепровождения в ожидании завершения шуток Лешего. Она лежала в осознании того, что так, возможно, придется провести целую ночь, а ей уже зверски хотелось и пить, и есть, да и уборная комната не помешала бы. Жанна закрыла глаза ладонями и сжалась так, что колени доставали до кончика носа. Вдруг дом притих. Казалось, все погрузилось в покой, и опасаться более нечего, но Жанна лишь натянула на голову капюшон толстовки. Ждать начала оставалось недолго.

В темноте коридора зашаркал первый визитер. Грузными размеренными шагами он добрался до входа в гостиную, и Жанна увидела его в проеме двери: грязно-желтые крошащиеся ногти на одутловатых коротких ножищах, покрытых пятнами язв и гематом; столь же раздутые руки с синюшными пальцами, свисающими ниже колен; обрюзглое пузо, столь длинное, что прикрывало место, где предполагались гениталии; а между пары конусообразных оттянутых грудей два слезящихся глаза, исчерченных сеточкой кровеносных сосудов. Внимание привлекал широкий рот в обрамлении тонких потрескавшихся, кровоточащих губ, из которого наполовину вываливался мясистый язык. Голова за ненадобностью отсутствовала. Монстр протиснулся через узкий проход и двинулся в сторону Жанны, оставляю дорожку капающей из приоткрытого рта слюны. За ним в дверь юркнуло существо поменьше: костлявое иссушенное тело – скорее обрубок только с одной ногой и рукой – ловко пропрыгало на двух конечностях в гостиную и забралось на диван, вытирая о подушки обросшее волосами лицо. На лестнице, ведущей на второй этаж, застучали костылем два сросшихся близнеца. Они представляли собой симметричные половины тела, которое разрезали пополам вдоль грудины, а затем сшили вновь. Один был немного короче собрата, из-за чего им приходилось использовать кривую деревянную палку, как дополнительную опору, чтобы спуститься по ступеням.

Незваные гости проникали в дом через двери, сквозь стены и крышу, через окна, трубы и пол. По паркету заклацали лесные черти: на ногах у них были раздвоенные копытца, руки оканчивались сучковатыми пальцами, вместо носа – кабаний пятачок, а на голове два вида рожек – одна пара напоминала оленьи рога, а вторая – лосиные. По сравнению с иными посетителями, черти выглядели даже мило, напоминая, скорее, диковинных зверюшек, чем потусторонних злыдней. Чего нельзя было сказать о дивьих людях (сноска) с лицами на груди или лишенных нескольких конечностей, о неупокоенных мертвецах, со стонами слонявшихся по комнатам, духах болезней и детских криксах. (сноска)

Умножаясь в геометрической прогрессии, они заполняли пространство особняка в поисках жертвы. Спасительный круг делал Жанну абсолютно незримой для них: нечисть лишь натыкалась на невидимую границу и продолжала тщетно бродить по особняку. Воздух наполнялся смрадом от уродливых тел. Хрипы, визжание, кваканье, цоканье сливались в единую какофонию лесных насельников, отправленных Лешим с насиженных мест прямиком в дом к ведьме.

В действительности, лесная низшая нечисть не могла нанести древней ведьме значительного вреда, если встречалась по одиночке или несколькими особями. Яга была в состоянии без особого труда отправить восвояси чертенка или ходячего мертвеца, даже несмотря на то, что подчинялись они Лешему. Средствами служили заговоры, обереги или магическая пыль из ракушек. Но с сотней подобных вредителей она справиться не могла: обереги, порой, были слишком слабы, пыль моментально бы закончилась, а универсального заговора, направленного на борьбу со всеми видами низшей нечисти, просто не существовало.