Сказочная троица: Приключения домового Иванушки, лешего Василия и водяного Толика

Сказочная троица: Приключения домового Иванушки, лешего Василия и водяного Толика

Часть первая.

Глава первая: Как домовой потерялся

В тихом селе Красногорск, затерянном среди густых лесов и извилистых рек, стояла старая, но крепкая изба, которую местные жители ласково называли «домовым гнездом». Здесь обитал Иванушка Зорькин — домовой, каких поискать. Не какой-нибудь заурядный ворчун, что прячется за печкой и гремит посудой по ночам. Иванушка был хранителем домашнего очага в самом высоком смысле этого слова. Он знал каждый уголок избы, каждую половицу, каждую трещинку в потолке. Был он в ладу1[1] с печкой, печь слушалась его с первого слова: стоило ему погладить её тёплый бок, как она начинала дышать ровным, уютным жаром, не дымя и не треща лишний раз.

В избе2[2] у Иванушки всегда царил невидимый, но ощутимый порядок. Пыль не смела садиться на иконы, половицы не скрипели по ночам, а посуда на полках стояла ровными рядами, будто солдаты на смотре. Воздух в доме был особенным — пахло свежеиспечённым хлебом, душицей и мятой, которые домовой выращивал на крохотном огородике под окном. И если кто из людей заходил в эту избу, то сразу чувствовал: здесь живёт счастье. Даже самые хмурые гости начинали улыбаться, прихлёбывая чай из глиняной кружки, что Иванушка всегда держал наготове.

Но главным талантом Иванушки было не домоводство, а умение рассказывать сказки. Каждый вечер, когда солнце садилось за горизонт и в избе зажигалась лампада, он собирал вокруг себя маленьких домовых-малюток, что ютились в щелях и под половицами. Их было с полдюжины — крошечных, с ноготок, с любопытными глазками-бусинками. Иванушка рассаживал их на лавке, сам садился напротив и начинал плести дивные истории. То про то, как Василиса Премудрая перехитрила Кощея, то про то, как Илья Муромец соловья-разбойника одолел. А иногда придумывал и собственные — о том, как важно беречь каждый уголок родного дома, словно он самое сердце мира. Малютки слушали, раскрыв рты, и ни одна щепотка пыли не смела упасть на них во время рассказа.

В одно утро, когда за окном ещё лежал густой туман, а петухи только начинали свою перекличку, Иванушка проснулся с необычным чувством. Ему захотелось повидать старого друга — лешего Василия Петровича Болотова. Давненько они не виделись, с самой прошлой весны. Леший жил в самой глуши, там, где деревья стояли стеной, а трава была по пояс. Иванушка быстро умылся росой, собрал свой волшебный сундучок — небольшой, окованный медью ларец, в котором лежали всякие диковины: ложка серебряная, чудом сохранившаяся от прадеда, зеркальце в резной оправе, что отражало не лицо, а звёздное небо, да горсть заговорённых леденцов от любой хвори.

— Ну, братцы, — обратился он к малюткам, которые уже проснулись и возились в сене за печкой. — Присмотрите за домом, я к Василию Петровичу наведаюсь.

— А долго ли тебя не будет? — пискнул самый маленький домовёнок по имени Шуршик.

— К вечеру, глядишь, и обернусь, — ответил Иванушка, поправляя на себе жилетку, расшитую васильками. — Вы тут без меня не балуйте. Печку не топите до времени, квас не трогайте, а то опять забродит не по чину.

Малютки согласно закивали, хотя каждый про себя думал: «Попробуй не побаловать, когда хозяина нет». Иванушка вышел на крыльцо, глубоко вдохнул свежий утренний воздух и зашагал к лесу. Тропинка вилась между берёз, потом ныряла в овраг, где пели ручьи, и выныривала на опушку, поросшую иван-чаем. На душе у домового было легко. Он насвистывал старинную песенку — ту, что пела ему бабушка в детстве. В голове уже складывалась новая сказка для малюток, про то, как белка учила зайца храбрости.

Лес встретил Иванушку приветливым шумом. Птицы перекликались в кронах, белки скакали с ветки на ветку, а где-то вдалеке дятел выстукивал свою бесконечную дробь. Иванушка шёл и дивился лесным чудесам. Вот светлячки рассыпали по траве бисер, вот муравей тащит былинку в десять раз больше себя, вот бабочка-лимонница села ему на плечо, словно здороваясь. Домовой улыбнулся и продолжил путь. Он знал, что до избушки Василия осталось не больше часа ходьбы — нужно было только миновать Заячью поляну, перейти Осиновый ручей и свернуть у Пенька с тремя сучками.

Он уже вышел на Заячью поляну, как вдруг услышал странный звук. Сначала тихий, будто ветер завыл в трубе, потом всё громче и громче. Что-то мчалось на него со стороны болота, ломая ветки и вздымая сухую листву. Иванушка замер, прислушиваясь. Звук напоминал гул старого пылесоса, но в десять раз мощнее. А затем он увидел её. Из-за поворота тропы вылетела метла3[3]. Обычная на вид, берёзовая, с потрёпанным веником. Но летела она сама по себе, без седока, и неслась прямо на домового.

— Эй, постой! — крикнул Иванушка, отскакивая в сторону. — Ты чего творишь?

Но метла не собиралась останавливаться. Она резко развернулась — так, что воздух засвистел — и ударила Иванушку прямо в спину. Удар был такой силы, что бедный домовой перевернулся через голову, сундучок выпал из рук, а сам он покатился кубарем в овраг, полный прошлогодней листвы и колючего шиповника. Мир перевернулся. Иванушка ударился головой о корень, и всё померкло.

Когда он очнулся, было темно. Не по-вечернему, а кромешно, как в погребе без окон. Звёзды едва пробивались сквозь густые кроны, и луна, казалось, забыла дорогу в эту часть леса. Иванушка сел, потирая ушибленную спину. Вокруг не было ни тропинки, ни знакомой поляны. Лес стоял неприступной стеной: деревья теснились, как солдаты в строю, кусты колючей смородины преграждали путь, а в воздухе висел запах сырости и гниющих листьев.

— Ох, — простонал Иванушка с особой горечью4[4], ощупывая карманы. — Сундучок… Где мой сундучок?

Он обшарил землю вокруг, но нашёл только свою серебряную ложку, которая чудом зацепилась за пояс. Сундучок исчез — видимо, откатился куда-то в темноту. Домовой попытался призвать на помощь домовых-малюток, но понял, что они слишком далеко. Он попробовал перекинуться в мышку, но страх сковал сердце, и магия не слушалась. Тогда Иванушка сделал единственное, что мог: пошёл на свет. Вернее, на слабый огонёк, что мерцал где-то впереди, среди стволов.

— Эй, кто тут бродит? — раздался голос из темноты. Глуховатый, но добрый, будто старый дед ворчит.

Иванушка обернулся и чуть не заплакал от облегчения. Из-за могучего дуба, обросшего мхом, вышел леший Василий Петрович Болотов. Был он высок и кряжист, как вековой дуб. Волосы его густо переплелись с веточками можжевельника, а борода свисала до пояса, перевитая сухими былинками. Глаза его сверкнули изумрудами — такими яркими, что на миг стало светло.

— Иванушка, старина! — воскликнул Василий, узнавая друга. — Какими судьбами ты в моих краях? Да ещё в такой час? Я уж думал, ты дома сидишь, сказки сказываешь.

— Странно. Я не помню, как я здесь очутился…, Василий Петрович, — прошептал Иванушка, и слёзы обиды потекли по его щекам. — Шёл к тебе в гости, да налетела на меня метла проклятая. Ударила так, что я очутился незнамо где. Лес не узнаю, троп не вижу.

Василий нахмурился, сдвинул брови — они у него сошлись переносицей, как две мохнатые гусеницы. Он оглядел друга, заметил ссадины на лбу и порванный рукав жилетки.

— Метла, говоришь? — переспросил он, потирая подбородок. — С ветками такими длинными, черёмуховыми? Да ещё с железной насадкой?

— Не разглядел я, — признался Иванушка. — Темно было, да и страшно.

Леший негромко свистнул, и из кустов выкатилась метла, та самая, что напала на домового. Теперь она лежала у его ног, как побитая собака. Василий поднял её, повертел в руках и покачал головой.

— Так и есть, — сказал он. — Бабки Марьи работа. Это она всю округу своей метлой пугает. Не злая, но чересчур ревностная. Ей кажется, что каждый, кто в лес заходит, хочет ей навредить. А метла у неё волшебная — сама чужаков выслеживает и бьёт. Только ты-то тут при чём? Разве что метла подумала, будто ты с нечистыми намерениями шастаешь.

— Какие у меня нечистые намерения? — обиделся Иванушка. — Я ж к тебе, с подарками, с чаем!

— То-то и оно, — усмехнулся Василий. — Метла не разбирает, у кого чай, а у кто нож за пазухой. Её сенсоры — так Марья их называет — вечно барахлят. То кота родного огреет, то зайца загонит в болото. А в прошлом году, сказывают, саму Марью чуть не унесла, приняв за нарушителя. Но ты не горюй, Иванушка. Что делать будем?

— Помоги мне вернуться к прежней памяти! — взмолился домовой. — Я не помню дороги. Всё перепуталось в голове после того удара.

Леший задумался. Он сел на пенёк, вынул из кармана кисет с сушёными мухоморами, свернул цигарку из берёсты и закурил. Глаза его ушли в себя, а лицо стало серьёзным, даже суровым. Наконец он сказал:

— Домой дорогу ты, Иванушка, сам не найдёшь. Лес тебя не узнает, и ты лес не узнаешь. Но есть у меня знакомый — водяной Толик. Он добрейшей души существо. Мы к нему зайдём, передохнём, а там и решим. Может, фей позовём, может, эльфов. Они любят такие задачки распутывать.

Иванушка не стал спорить. Он без сил привалился к дереву и закрыл глаза. Василий помог ему подняться, отряхнул листья с одежды и повёл в чащу. Лес вокруг, казалось, шептал что-то тревожное. Ветки скрежетали, как старые кости, где-то ухал филин, а вдалеке выли волки. Но рядом с лешим домовой чувствовал себя в безопасности.

Путь до домика Толика занял не меньше часа. Шли они по узким тропам, которые вились между кочками и корнями, прыгали через ручьи, пробирались сквозь заросли папоротника. Василий то и дело останавливался, принюхивался, прислушивался — проверял, не идёт ли кто следом. А Иванушка думал о своём: о сундучке, о малютках, о бабушкином чае.

Наконец деревья расступились. Перед ними открылась небольшая полянка, залитая лунным светом. Посреди поляны стояла избушка — необычная, вся из кругляка, с крышей, покрытой зелёным мхом. Вместо окон — затянутые рыбьим пузырём рамы, а дверь была такой маленькой, что Василию пришлось сильно нагнуться, чтобы войти. Рядом с избушкой журчал ручей, впадающий в небольшое озерцо, где белели кувшинки.

— Толька! — крикнул Василий, стуча в дверь. — Открывай, свои!

Дверь распахнулась5[5], и на пороге появился водяной. Толька Иванов был низким и кругленьким, с лицом, похожим на блин, и рыжеватыми бакенбардами, свисавшими до плеч. Волосы его напоминали водоросли — зелёные, с тиной, а из карманов жилетки торчали удочки и маленький сачок. Глаза у Тольки были озорные, с искоркой, и когда он улыбался, то казалось, что засмеялась вся река.

— Ба, Василий Петрович! — закричал Толька, хлопая себя по животу. — А это кто с тобой? Неужто сам Иванушка Зорькин? Заходите, заходите, гости дорогие! У меня как раз пироги с рыбой поспели, да чай с мятой, да варенье из клюквы. А вы, гляжу, бледные какие-то, продрогшие. Беда случилась?

— Беда, Толька, — ответил Василий, вталкивая Иванушку в избу. — Рассказывай, приятель6[6], не томи.

Они сели за стол, который был сколочен из коряг и накрыт холщовой скатертью. Толька суетился, выставлял миски с пирогами, подкладывал веники в печь, чтобы поддать жару. Наконец всё было готово: задымился травяной чай, заалели горки брусники, а на глиняном блюде дымились пирожки с рыбой, от которых шёл такой дух, что у Иванушки свело желудок.

— Ну, давай, рассказывай, — сказал Толька, присаживаясь напротив.

Иванушка, поначалу сбивчиво, а потом всё увереннее, поведал свою историю: про утренний сбор, про радостный путь, про метлу, про тьму и про то, как он очнулся в таком знакомом и незнакомом лесу. Толька слушал, покусывая ус, и время от времени кивал. Василий молчал, только грыз сухарь. Когда домовой закончил, в избе воцарилось молчание. Слышно было, как за стеной шумит ручей, как по стеклу стучит ночная бабочка.

— Дело серьёзное, — наконец изрёк Толька. — Метла эта — полбеды. Главное, что ты, Иванушка, свою дорогу домой забыл. Лес тебя не отпускает. Это называется «лесное забытьё». Бывает с теми, кто сильно испугался или ударился головой. Тут обычными тропами не пройти. Нужно что-то волшебное, что укажет тебе путь.

— И что же это может быть? — спросил Иванушка с надеждой.

— Есть одно место, — сказал Василий, — заповедное7[7]. Там обитают эльфы и феи. Они старые, мудрые, они знают все дороги в лесу — и под землёй, и над водой, и по небу. Если кто и сможет вернуть тебе память о доме, так это они.

— Или хотя бы подскажут, где твой сундучок, — добавил Толька, который всегда думал о вещах практических. — Без сундучка тебе и дома будет тоскливо. В нём же твоя сила, не зря ж ты его волшебным зовёшь.

Решено было не мешкать8[8]. Попили чаю, закусили пирожками — Иванушка даже три штуки съел, на удивление Тольке, который обычно жаловался, что никто его стряпню не ценит. Потом Василий отвёл гостя в баньку, что стояла рядом с озером, попарили они вениками, отмыли грязь и ссадины. Домовой повеселел, хотя в глазах всё ещё таилась грусть.

— Светает скоро, — сказал Василий, выглядывая в оконце. — Двинемся на рассвете. Феи больше всего любят утро, когда роса на листьях и солнце только поднимается. Тогда они отзывчивые и говорливые.

Ночь прошла тревожно. Иванушка то и дело просыпался, вскакивал и озирался — всё казалось, что метла летит снова. Но рядом храпел Василий, а на печи мурлыкал Толька, и постепенно страх отпускал. К утру домовой забылся крепким сном без сновидений.

Разбудил его яркий лучик, пробившийся сквозь занавеску. Иванушка открыл глаза и увидел, что Василий уже стоит на пороге, опираясь на посох, а Толька собирает в котомку припасы — пирожки, сушёную рыбу и флягу с ключевой водой.

— Вставай, соня, — буркнул леший. — Феи долго не ждут. У них своё расписание.

Они вышли на поляну, когда солнце только поднялось над верхушками сосен. Роса переливалась радугой, птицы заливались на все голоса, и даже воздух казался сладким, как леденец. Толька повёл их короткой тропой — мимо бобровой плотины, через осинник, к старому дубу, на котором якобы собирался фейский совет. Дорога заняла не больше часа, и вот перед ними открылась поляна, вся в цветах и травах, а посреди неё бил родник, от которого расходились серебряные струйки.

Вдруг, возле родника, что-то сверкнуло. Яркий огонь, размером с муху, затрепетал в воздухе. Потом ещё один, ещё. Вскоре их стало несколько десятков. Они вились хороводом, то поднимаясь вверх, то падая к земле. Один из них, самый крупный и яркий, отделился от общего роя и подлетел к путникам.

— Приветствую вас, — раздался мелодичный голос, похожий на звон хрустального колокольчика. — Я Манечка, блуждающая огонёк. А вы кто и зачем пожаловали в нашу обитель?

Василий откашлялся и важно ответил:

— Я леший Василий Петрович, это водяной Толька Иванов, а это наш друг домовой Иванушка Зорькин. У него беда — метла Бабки Марьи сбила его с пути и отняла память о доме. Мы ищем помощи у фей и эльфов.

Манечка замерла на мгновение, потом закружилась вокруг Иванушки, рассматривая его со всех сторон.

— Бедный, бедный, — прожужжала она. — В глазах такая тоска. Не горюй, милый. Я позову Лелю Беленькую, она у нас мастерица по таким делам. Однажды она даже зайцу память вернула — тот забыл, где морковку зарыл. А морковка была волшебная, размером с кабачок.

Манечка упорхнула в чащу, и через несколько минут вернулась с крошечной феей. Леля Беленькая была ростом не больше напёрстка, с прозрачными крылышками, похожими на лепестки роз, и длинными светлыми волосами, в которых запутались капельки росы. Она опустилась на плечо Иванушке и прошептала:

— Закрой глаза, домовой. Не бойся. Вспомни свой дом. Не стенами, не крышей, а чем он пахнет. Чем ты дышишь в нём с самого детства?

Иванушка послушно закрыл глаза. Сначала ничего не происходило. Потом, сквозь шум леса и пение птиц, он вдруг услышал… далёкое потрескивание печи. Тот самый звук, когда сухие дрова горят ровно, без копоти. А следом пришёл запах — молока, парного, только что из печи, и мятного чая, и свежеиспечённого хлеба. И ещё — тихий голос бабушки, которая напевала колыбельную. Бабушки, которой уже давно нет, но голос остался в углах избы.

— Да! — воскликнул Иванушка, открывая глаза. — Я вспомнил! Мой дом пахнет молоком и мятой. Там тёплая печь и бабушкин голос. Я знаю, где он! Он за болотом, к востоку от старой мельницы. Но как мне туда пройти через этот чужой лес?

— А мы поможем, — сказала Леля, радостно вспорхнув. — Манечка, веди их своей дорожкой. И помни, огонёк: не ровно, не прямо, а так, как чувствуешь.

Манечка вспыхнула особенно ярко и полетела вперёд. Иванушка, Василий и Толька поспешили за ней. Она вела их не по тропе, а напрямик — сквозь кусты, через овраги, но каждый раз, когда казалось, что путь преграждён, впереди появлялся просвет. Домовой не узнавал лес, но сердце его уже не болело — оно знало дорогу. Леля то садилась ему на плечо, то взлетала, ободряюще касаясь щеки.

Долго ли, коротко ли шли они, но вот лес начал меняться. Деревья стали реже, появились знакомые тропинки, запахло дымком. Иванушка узнал поляну, за которой стояла его изба. Он прибавил шаг, потом побежал, спотыкаясь о корни и кочки. Василий и Толька поспевали с трудом, только кряхтели.

И вот показались очертания дома. Родная крыша, покосившееся крыльцо, занавески на окнах. Иванушка выбежал на поляну и замер. Возле двери, на пороге, лежал его серебряная ложка — та самая, что уцелела. Значит, сундучок где-то рядом? Он нагнулся, поднял ложку, прижал к сердцу. В этот момент дверь отворилась, и на крыльцо высыпали домовые-малютки. Они пищали от радости, толкались, махали лапками. Шуршик взобрался Иванушке на плечо и чмокнул его в щёку.

— Хозяин вернулся! Хозяин вернулся! — заверещали они.

Иванушка вошёл в избу. Всё было на месте: печка тихо потрескивала, сундук стоял в углу, а на столе — недопитая чашка чая. Он опустился на колени и заплакал. Слёзы были горькие и сладкие одновременно. Он плакал от облегчения, от радости, от того, что снова дома. Малютки облепили его, кто на руки, кто на голову, и тоже всхлипывали.

А Василий с Толькой стояли на пороге, не решаясь войти.

— Ну вот и ладно, — сказал водяной, утирая глаза рукавом. — Домовой дома.

— Да, — ответил леший. — И главное, он понял, что дом — это не только стены. Это то, что внутри. Запахи, голоса, тепло.

Они постояли ещё немного, а потом тихо побрели обратно в лес, чтобы не мешать Иванушке отдыхать. А домовой в тот же вечер сочинил новую сказку для малюток — про то, как он заблудился и нашёл дорогу домой благодаря друзьям и огоньку Манечке. И с тех пор каждую субботу он приглашал Василия и Толька в гости, чтобы пить чай с пирогами и вспоминать то удивительное приключение. А Бабке Марье лесные жители передали строгое предупреждение: чтобы метла её больше никого не обижала, особенно добрых домовых, которые идут к друзьям с открытым сердцем. Марья, как ни ворчала, но метлу перепрограммировала — и с тех пор она била только настоящих злодеев, а их в Красногорске, как назло, не водилось.

Иванушка вернулся домой, но покой его был недолгим. Едва стемнело, как малютки, ютившиеся за печкой, начали шушукаться. Самый чуткий из них, Шуршик, прибежал к хозяину и прошептал:

— Иванушка, а вдруг эта метла опять прилетит? Ты её не уничтожил, не заговорил. Она теперь знает, где ты живёшь. Налетит ночью — и что тогда?

Домовой поёжился. В самом деле, метла Бабки Марьи могла вернуться в любую минуту. Он выглянул в окно: лес стоял чёрный, звёзды не мигали, и где-то вдалеке слышалось уханье совы. А вдруг это не сова? А вдруг это метла затаилась?

Иванушка не спал до полуночи, потом всё же задремал, но сон был тревожным. Ему снилось, что метла гонится за ним по бесконечному коридору, а двери захлопываются одна за другой. Проснулся он в холодном поту и твёрдо решил: надо идти к Бабке Марье самому. Не ждать, пока она навестит его снова, а взять быка за рога — или, вернее, метлу за черенок.

Утром, едва рассвело, Иванушка собрался в путь. Но не один — он пригласил Василия и Толика. Леший, хоть и ворчал, что лезть к Марье — себе дороже, согласился: друзей в беде не бросают. Толик же отнёсся к затее с энтузиазмом: ему давно хотелось посмотреть на знаменитую метлу в действии. Говорят, она даже умеет разговаривать, только свистом и скрипом.

— Снаряжаем экспедицию! — объявил Толик, вытаскивая из сарая старый бабушкин зонт, которым можно было укрыться от дождя, града и, возможно, от метёлочных атак.

Бабка Марья жила на краю леса, там, где деревья уже не росли, а начинались торфяные болота, поросшие клюквой и багульником. Её избушка стояла на трёх сваях, вбитых прямо в кочки, и напоминала большую корзину, перевёрнутую кверху дном. Крыша была из бересты, стены из прутьев, а дверь — старая, дубовая, с ржавой щеколдой. Леший объяснил, что Марья — отшельница, которая много лет назад была обычной знахаркой, но после того, как муж ушёл на войну и не вернулся, она поселилась в лесу, чтобы лечить лесных зверей. А потом нашла ту самую книгу рецептов метёлочной магии и стала лесным патрульным.

— Только характер у неё тяжёлый, — предупредил Василий. — Не любит, когда её беспокоят. Говорит, что лес — её дом, и каждый чужак — вредитель. Но ты, Иванушка, не бойся. Мы мирно поговорим. Главное — не трогать её вещи, не смотреть в её колодец и не спрашивать про возраст.

— А что будет, если спрошу? — полюбопытствовал Иванушка.

— Узнаешь, — мрачно пообещал леший.

Дорога к избушке оказалась полна неожиданностей. Сначала им пришлось пробираться через заросли колючей ежевики, которая цеплялась за одежду и не пускала. Иванушка проклял тот день, когда надел свою лучшую жилетку — она превратилась в решето. Толик, как водяной, нашёл лазейку внизу, прополз по-пластунски и даже не исцарапался. Василий же просто раздвинул кусты силой своего посоха, но при этом выронил кисет с мухоморами, и пришлось полчаса искать.

Потом на пути встала река, да не простая, а говорящая. Вода в ней булькала и выкрикивала вопросы:

— Кто идёт? Куда идёт? Зачем идёт?

Толик, как знаток водной стихии, перешёл с ней на «ты». Он плюхнулся в реку, пошептал что-то с русалками и бобром, и река успокоилась, даже пустила их по бревну на другой берег.

Наконец, когда солнце уже поднялось высоко, они вышли к избушке. Она стояла на взгорке, окружённая пнями, на которых сушились пучки трав — зверобой, тысячелистник, медвежье ушко. Возле порога лежала та самая метла. Сейчас она выглядела безобидной: веник поник, черенок покосился, и вся она походила на уставшую дворничиху после субботника.

— Эй, хозяева! — крикнул Василий, стуча посохом. — Марья, выходи! Мирные мы, не обманные.

Дверь со скрипом отворилась, и на пороге появилась старуха. Бабка Марья была невысокой, худой, с лицом, напоминавшим печёное яблоко — всё в морщинах, но глаза молодые, зелёные, с прищуром. На голове у неё был платок, завязанный узлом на макушке, а поверх платка — соломенная шляпа с полями, как у пугала. Одета она была в ватник, подпоясанный верёвкой, а на ногах — резиновые сапоги с заплатками.

— А, опять леший припёрся, — проворчала она, щурясь на свет. — И водяного привёл. А это кто? — Она ткнула костлявым пальцем в Иванушку. — Не домовой ли? Ах ты, батюшки! Это ж того самого я вчера метлой огрела? Живой?

— Живой, бабушка, живой, — ответил Иванушка, стараясь говорить вежливо. — Только напугались мы шибко. И сундучок потеряли. Пришли поговорить.

— Ну, заходите, — нехотя сказала Марья. — Только метлу не трогайте. Она у меня нервная.

Внутри избушка оказалась тесной, но уютной. Пахло травами, сушёными грибами и чем-то кислым — наверное, квашеной капустой. На столе стоял самовар, потёртый, но начищенный до блеска. Марья усадила гостей на лавку, сама села напротив, положила руки на колени.