Поэзия Австралии

Я с радостью с этим поспорю!

Весенние помню гирлянды,

И золота блеск на зелёном,

Закатов пурпурные гряды,

Цвет белый и красный по склонам,

Где мы распрощались, мечтая,

Тогда – ты и я – и волшебно

Трава отражала густая

Большое тяжелое небо.

И так говорили: «Хотя мы

Мужали в нелегкие годы,

В поту и вершины, и ямы,

С соленой слезою невзгоды,

Слепые, сбивались с дороги,

Но путь был наш правильным самым,

Ведь к нам небеса не жестоки,

Они сострадательны к слабым.

Мечту с молодою породой

Лелеют для миссии важной?

С такой же душою голодной,

С ее ненасытною жаждой

Тоскуем, как в старые годы,

Порой, опускаются руки,

Друзья, сослуживцы – работы

Нам хватит за морем в разлуке.

Мечты молодые померкли!

Давнишние. – Юные! – В прошлом,

Другие заступят навек ли?

В плохом амплуа и хорошем?

Потери и жизненный труд

Мечты о гордыне и неге,

Пусть лопнут они и уйдут,

Как мыльный пузырь в человеке.

Тщета! Кто трудиться привык

Весь день от зари до заката,

Иным не в пример, словно бык,

Их строгость любому понятна,

И чем удостоен Ахилл?

Покой получили Алкиды?

Труд тщетен! «Вид лилии мил,

Не ткут, не прядут – а завидны».

Не хлопоты смертных, не сон

Облегчат земные страданья,

Как было в начале времен,

Так будет в конце мироздания.

В негодных ткачах без числа

Умножатся признаки порчи,

Пока доброта не проступит из зла,

Как день возникает из ночи.

Мечты бесполезны! Хоть раньше

Отцам и лелеяли души -

Дивились и гибли за наше

Житье, только чем оно лучше?

Сразимся за ценности эти,

Погибшие в схватке неравной,

«Вперед, проигравшие дети!»

С былой не зажившею раной.

А будет заботиться небо -

Дорогу нам выпрямить или

Решимость крепить? Оно слепо?

Мы сами его прогневили,

Когда Предводитель Хацора

Разведывал звездные трассы,

Лучи не сулили раздора,

Любовью наполнились массы?

Чем станут мечты в человеке,

Когда небеса неприступны?

Быть сильному сильным навеки,

Для мудрого мудрые струны,

А если осмеяна сила,

И мудрость в смятении полном,

Чтоб тяжесть тревог отступила -

Уснуть, пробудиться с поклоном?

Нет! Мне не ответить. Быть может

Сам труд наш – есть сон настоящий,

И дело, которое гложет,

Продукт напряженности нашей.

Тогда я проснулся бы сразу,

Держась установленных правил,

Мечту же, не видную глазу,

В пустых сновидениях оставил.

Дела величайшие мелки,

А путь на земле – промежуток,

Предел есть у жизненной стрелки,

И век человеческий жуток,

Где слава лишь дымка и пепел,

Где дух – одинокая искра,

Мерцает, пока еще светел,

И в ночь удаляется быстро.

Мы помним – в жестоком финале

Друзья опускались в могилу,

Как листья осенние пали,

Теряя последнюю силу,

Какие мечты под плитою

Баюкает саван печальный?

Мы грезим лишь ямою тою,

В ушах только звон погребальный.

Не знаем мы, спят они или

От снов не пробудятся прежних,

Не счесть эти звездные мили,

Пески на морских побережьях.

Суровые смертные знаки

Души остановят потоки,

«И солнце погаснет во мраке

С кровавой луной на востоке».

Не знаем мы! – Рабство людское -

«Смерть есть за грехи наши плата» -

Так мысли о вечном покое

С грехом появились для стада.

Кто тяжким трудом заклеймен,

За грех возмещает страданья,

Так было в начале времен,

Так будет в конце мироздания.

Есть жизнь в почерневшем угле,

Раз искра еще не погасла,

Мечты воскресают во мне,

Как контуры лишнего пазла -

Забыться хочу в этом сонном

Чуть тлеющем мире простом -

«Коль всё уже было в зелёном,

что будет с углями потом?»

Doubtful Dreams

Aye, snows are rife in December,

And sheaves are in August yet,

And you would have me remember,

And I would rather forget;

In the bloom of the May-day weather,

In the blight of October chill,

We were dreamers of old together,—

As of old, are you dreaming still?

For nothing on earth is sadder

Than the dream that cheated the grasp,

The flower that turned to the adder,

The fruit that changed to the asp;

When the day-spring in darkness closes,

As the sunset fades from the hills,

With the fragrance of perish'd roses,

With the music of parch'd-up rills.

When the sands on the sea-shore nourish

Red clover and yellow corn;

When figs on the thistle flourish,

And grapes grow thick on the thorn;

When the dead branch, blighted and blasted,

Puts forth green leaves in the spring,

Then the dream that life has outlasted

Dead comfort to life may bring.

I have changed the soil and the season,

But whether skies freeze or flame,

The soil they flame on or freeze on

Is changed in little save name;

The loadstone points to the nor'ward,

The river runs to the sea;

And you would have me look forward,

And backward I fain would flee.

I remember the bright spring garlands,

The gold that spangled the green,

And the purple on fairy far lands,

And the white and the red bloom, seen

From the spot where we last lay dreaming

Together—yourself and I—

The soft grass beneath us gleaming,

Above us the great grave sky.

And we spoke thus: "Though we have trodden

Rough paths in our boyish years;

And some with our sweat are sodden,

And some are salt with our tears;

Though we stumble still, walking blindly,

Our paths shall be made all straight;

We are weak, but the heavens are kindly,

The skies are compassionate."

Is the clime of the old land younger,

Where the young dreams longer are nursed?

With the old insatiable hunger,

With the old unquenchable thirst,

Are you longing, as in the old years

We have longed so often in vain;

Fellow-toilers still, fellow-soldiers,

Though the seas have sundered us twain?

But the young dreams surely have faded!

Young dreams!—old dreams of young days—

Shall the new dream vex us as they did?

Or as things worth censure or praise?

Real toil is ours, real trouble,

Dim dreams of pleasure and pride;

Let the dreams disperse like a bubble,

So the toil like a dream subside.

Vain toil! men better and braver

Rose early and rested late,

Whose burdens than ours were graver,

And sterner than ours their hate.

What fair reward had Achilles?

What rest could Alcides win?

Vain toil!"Consider the lilies,

They toil not neither do spin."

Nor for mortal toiling nor spinning

Will the matters of mortals mend;

As it was so in the beginning,

It shall be so in the end.

The web that the weavers weave ill

Shall not be woven aright

Till the good is brought forth from evil,

As day is brought forth from night.

Vain dreams! for our fathers cherish'd

High hopes in the days that were;

And these men wonder'd and perish'd,

Nor better than these we fare;

And our due at last is their due,

They fought against odds and fell;

"En avant, les enfants perdus!"

We fight against odds as well.

The skies! Will the great skies care for

Our footsteps, straighten our path,

Or strengthen our weakness? Wherefore?

We have rather incurr'd their wrath;

When against the Captain of Hazor

The stars in their courses fought,

Did the skies shed merciful rays, or

With love was the sunshine fraught?

Can they favour man? Can they wrong man?

The unapproachable skies?

Though these gave strength to the strong man,

And wisdom gave to the wise;

When strength is turn'd to derision,

And wisdom brought to dismay,

Shall we wake from a troubled vision,

Or rest from a toilsome day?

Nay! I cannot tell. Peradventure

Our very toil is a dream,

And the works that we praise or censure,

It may be, they only seem.

If so, I would fain awaken,

Or sleep more soundly than so,

Or by dreamless sleep overtaken,

The dream I would fain forego.

For the great things of earth are small things,

The longest life is a span,

And there is an end to all things,

A season to every man,

Whose glory is dust and ashes,

Whose spirit is but a spark,

That out from the darkness flashes,

And flickers out in the dark.

We remember the pangs that wrung us

When some went down to the pit,

Who faded as leaves among us,

Who flitted as shadows flit;

What visions under the stone lie?

What dreams in the shroud sleep dwell?

For we saw the earth pit only,

And we heard only the knell.

We know not whether they slumber

Who waken on earth no more,

As the stars of the heights in number,

As sands on the deep sea-shore.

Shall stiffness bind them, and starkness

Enthral them, by field and flood,

Till "the sun shall be turn'd to darkness,

And the moon shall be turn'd to blood."

We know not!—worse may enthral men—

"The wages of sin are death";

And so death passed upon all men,

For sin was born with man's breath.

Then the labourer spent with sinning,

His hire with his life shall spend;

For it was so in the beginning,

And shall be so in the end.

There is life in the blacken'd ember

While a spark is smouldering yet;

In a dream e'en now I remember

That dream I had lief forget—

I had lief forget, I had e'en lief

That dream with THIS doubt should die—

"IF WE DID THESE THINGS IN THE GREEN LEAF,

WHAT SHALL BE DONE IN THE DRY?"

Фауконшаве

(Баллада)

Чтоб чистой воды из источника в дом принести,

Служанка отправилась Маргарет юная как-то

От западных стен до ручья – расстояние пути

Полетом стрелы можно смерить туда и обратно,

В кустах под стеной, где камыш начинает расти,

Мертвец изнуренный и бледный лежал у фасада.

Румяная Мэйбл, ее госпожа, утром встала с постели

И шла из покоев под сводами замка туда,

Где в каменных залах у западной башни темнели

Ступени крыльца, со служанкой столкнулась одна:

«Да что с тобой, Маргарет, в самом-то деле?

Кувшин уронила?» – спросила она.

«Скажи, что увидела ты у ручья -

Прекрасную нимфу, а может быть, духа воды -

Спешишь с диким взором пустым, каблуками стуча,

И щеки твои от какой побледнели беды?»

«Не духа, не нимфу, – воскликнула та сгоряча, -

Но тело убитого рыцаря там, где следы».

Тогда леди Мэйбл немедленно вызвала в залу

К себе Хью де Вера, достойного гостя и друга

Из тех, что с утра задержались и мало-помалу

Домой собрались, но назад их вернула прислуга,

Хозяйка ждала его трепетно к каждому балу,

Давно уж помолвленных, их тяготила разлука.

«Я маленькой Маргарет верю, сэр Хью, и мертвец

Лежит у источника в западной части стены, -

Едва ли узнаем, что девушка лжет, и вконец

Расстроена тем, что рассказы служанки верны».

И рыцарь ответил: «Доверие наших сердец

Теперь укрепим без сомнений и чувства вины».

Тропой каменистой шли первыми рыцарь и леди,

За ними то время их гости и смелые слуги спешили,

Как пламя в лесу, посетившие замок соседи -

Такое известие рой растревожило, или

Пожаром лесным расходилась молва на рассвете -

Мертвец там лежал, речи Маргарет правдою были.

Как дух уходил, отлетала душа, не сумели

Увидеть пришельцы – следов никаких не открылось:

И лик безмятежный светился, как в тихой постели,

Не ужас в нем был, а небесного ангела милость,

Лишь руки в смертельном порыве сжимались на теле,

И дерн каблуками затоптан в болотную сырость.

Сэр Хью преклонил перед трупом колени в траве

И молвил: «Я знаю прекрасно черты незнакомца,

Однажды уже мы столкнулись, в его мастерстве

Нельзя усомниться, он стойко умеет бороться -

Хотелось, чтоб с ним не одна была схватка, а две,

А вижу лежащим в лучах восходящего солнца»

Затем ликом вниз развернул от себя мертвеца,

И слова при этом никто не промолвил, когда

Расшитый камзол разорвал он, не видя лица,

И резко затем кружева оборвал без труда,

Напрягся слегка и достал из спины пришлеца

Клинок от кинжала, вошедший без боя туда.

Опять развернул бездыханное тело лицом,

Сказал, багровея и в рост выпрямляясь над ним:

«С печатью пусть Каина этот убийца и злом,

Свой лоб заклеймив, будет жить сожаленьем одним,

Противник его не повержен в бою подлецом,

В бою этот воин всегда был судьбою храним».

Сурово он эти слова произнес с торжеством,

На слуг и гостей своей дамы затем поглядел,

Но не было эха в ответ его речи ни в ком,

Все молча стояли в преддверии будничных дел,

Лишь голос холодный и ясный узнали кругом -

«Аминь!» леди Мэйбл немую толпу облетел.

И взор его встретился с взглядом ее – и на миг

Застыли фигуры по разные стороны тела,

Но кровь приливала к вискам, озарив ее лик

И корни окрасив волос, на щеках заалела,

Потом побледнела она, только пламенный блик

Один на прекрасном челе пробивался несмело.

Четыре йомена приподняли тело с земли

По знаку достойного гостя и сэра,

И к западной башне с почтением его отнесли,

Где рыцарский ждал экипаж Хью де Вера,

Без траурных звуков и дружеской жалости шли,

Гнетущая между людей создалась атмосфера.

Ни танцев, ни пира в такую тревожную ночь

Они не устроили в залах пустых Факеншо,

Косились мужчины с сомнением, мимо и прочь

Летели их взоры, ведь тайное дело уже решено,

А доблестный рыцарь как в трансе, и нечем помочь,

Ничто от раздумий его отвлекать не должно.

…

Холодная тёмная ночь, собирается ветра порыв

На башне высокой в гранитных зубцах застонать,

Ворваться стремительно, внешнюю стену накрыв -

Удар катапульты по гребню, где прячется рать,

Стеклянные окна стихии не выдержат взрыв,

Они упадут, их уже невозможно собрать.

Прерывистый свет, мрачный рыцарь предался мечтам,

Каминный огонь освещает вместительный зал,

Покойник на верхней террасе, и молится женщина там,

А будет ли польза – Всевышний еще не сказал?

Молитвы – восторг и покой благодетельных дам,

В них есть и для нас утешений желанный финал.

Разъехались люди, сэр Хью лишь остался в гостях,

Сидел, наблюдая, как трепетно отблеск ночной

Мерцал в очаге и светился на бледных камнях,

На гладких дубовых панелях играл над стеной,

Невидящий взор его смутно блуждал на углях,

И Маргарет вдруг он услышал слова за спиной:

«Сэр Хью, в эту мрачную полночь я спать не могу

В постели своей, ради истины я поднялась,

И если в истории этой теперь лишь забуду строку,

То будет с реальностью также оборвана связь,