Поэзия Австралии

Since never by works alone

We are saved;—the penitent thief may trace

The wealth of love in the Saviour's face

To the Pharisee rarely shown;

And the Magdalene's arms may yet embrace

The foot of the jasper throne.'

'Sir priest, a heavier doom I dree,

For I feel no quickening pain,

But a dull dumb weight, when I bow my knee,

And (not with the words of the Pharisee)

My hard eyes heavenward strain,

Where my dead darling prayeth for me!

Now, I wot, she prayeth in vain!

'Still I hear it over the battle's din,

And over the festive cheer,—

So she pray'd with clasp'd hands, white and thin,—

The prayer of a soul absolved from sin,

For a soul that is dark and drear,

For the light of repentance bursting in,

And the flood of the blinding tear.

'Say, priest! when the saint must vainly plead,

Oh! how shall the sinner fare?

I hold your comfort a broken reed;

Let the wither'd branch for itself take heed,

While the green shoots wait your care;

I've striven, though feebly, to grasp your creed,

And I've grappled my own despair.'

'By the little within thee, good and brave,

Not wholly shattered, though shaken;

By the soul that crieth beyond the grave,

The love that He once in His mercy gave,

In His mercy since retaken,

I conjure thee, oh sinner! pardon crave!

I implore thee, oh sleeper, waken!'

'Go to! shall I lay my black soul bare

To a vain, self-righteous man?

In my sin, in my sorrow, you may not share,

And yet, could I meet with one who must bear

The load of an equal ban,

With him I might strive to blend one prayer,

The wail of the Publican.'

'My son, I too am a withered bough,

My place is to others given;

Thou hast sinn'd, thou sayest; I ask not how,

For I too have sinn'd, even as thou,

And I too have feebly striven,

And with thee I must bow, crying, 'Shrive us now!

Our Father which art in heaven !''

Кому выгодно

Порыв ураганного вздоха по терниям чертополоха,

В земле плодородной, подобно проказнику эльфу,

Трудиться не стану – уеду, помочь не умея соседу,

Я слишком безумен и просто скольжу по рельефу?

Вой бриза морского мне слышится в зарослях снова,

В нем среднее нечто сквозит между смехом и стоном,

А звуки прибоев усталых утробно разносятся в скалах,

В своем монотонном наплыве и реве по волнам,

Хотелось бы с этого мыса понять выразительность смысла,

Который присутствует в каждом аккорде, конечно,

Никто не дает мне ответа и, видимо, к лучшему это -

Чья выгода здесь? – Мир по кругу вращается вечно!

Фортуна груба и жестока, мы знали и видели много,

И кажется мне – иногда непристойного очень,

Мудрец, что умнее, наверно, шута или даже премьера,

Он зависть людей заслужил или тихую осень?

Не много, не мало, но в разной – своей философии праздной

Невольно его раздосадуют выводы мудрой натуры,

Страной управляющий кайзер, на троне держаться не мастер,

Стул скользкий под ним, у властителя нет синекуры,

Шуту, арлекину, буффону и в жизни вручали корону,

Он может принять с благодарностью, или же нет,

Моргнуть не успеете глазом, с друзьями пропьет ее разом -

Чья выгода здесь? – Мы созреем, затянется след!

Под солнцем за долгие годы проделано много работы -

Шутом и правителем, и мудрецом, и рабом,

Все сеют, жнут с выбором строгим, а сбор урожая немногим

Доверен в снопы золотые веков на пороге любом.

Жить должен в трудах человек на земле и на море вовек,

И даже мечтатель, что ждет вдохновенно прилива,

Он вправе на время забыть про насущное дело и плыть

К своей не свершенной мечте, вырастая счастливо,

Он может взобраться на край, чтобы вниз заглянуть невзначай,

Где рыхлый уступ непогода почти расклевала,

Привязанный тросами шторма в раскатах небесного грома -

Чья выгода здесь? – Шестеренки в колесах штурвала!

Работать должны, не ржаветь, но живут и бездельники ведь,

И кушать должны, чтобы в форме поддерживать тело,

Сегодня толстеют нередко – а взвесь сухопарого предка,

Дородный солидней? – Нет, тяжесть ему надоела…

Земной утомительный круг, где на привязи люди вокруг

Набор однотипных вещей повторяют устало,

Без счета трудов и забот, но пузырь разноцветный вот-вот

Надувшийся лопнет, а многим его не хватало,

Мы ропщем, порой, но от жизни, как зубы в работе не стисни,

Получим свое и не больше – а можем о лучшем мечтать? -

Ревут эти волны в пустотах, и эхо расходится в водах -

Чья выгода здесь? – В их раскатах и есть благодать!

Cui Bono

Oh! wind that whistles o'er thorns and thistles,

Of this fruitful earth like a goblin elf;

Why should he labour to help his neighbour

Who feels too reckless to help himself?

The wail of the breeze in the bending trees

Is something between a laugh and a groan;

And the hollow roar of the surf on the shore

Is a dull, discordant monotone;

I wish I could guess what sense they express,

There's a meaning, doubtless, in every sound,

Yet no one can tell, and it may be as well—

Whom would it profit?—The world goes round!

On this earth so rough we know quite enough,

And, I sometimes fancy, a little too much;

The sage may be wiser than clown or than kaiser,

Is he more to be envied for being such?

Neither more nor less, in his idleness

The sage is doom'd to vexation sure;

The kaiser may rule, but the slippery stool,

That he calls his throne, is no sinecure;

And as for the clown, you may give him a crown,

Maybe he'll thank you, and maybe not,

And before you can wink he may spend it in drink—

To whom does it profit?—We ripe and rot!

Yet under the sun much work is done

By clown and kaiser, by serf and sage;

All sow and some reap, and few gather the heap

Of the garner'd grain of a by-gone age.

By sea or by soil man is bound to toil,

And the dreamer, waiting for time and tide,

For awhile may shirk his share of the work,

But he grows with his dream dissatisfied;

He may climb to the edge of the beetling ledge,

Where the loose crag topples and well-nigh reels

'Neath the lashing gale, but the tonic will fail—

What does it profit?—Wheels within wheels!

Aye! work we must, or with idlers rust,

And eat we must our bodies to nurse;

Some folk grow fatter—what does it matter?

I'm blest if I do—quite the reverse;

'Tis a weary round to which we are bound,

The same thing over and over again;

Much toil and trouble, and a glittering bubble,

That rises and bursts, is the best we gain;

And we murmur, and yet 'tis certain we get

What good we deserve—can we hope for more?—

They are roaring, those waves, in their echoing caves—

To whom do they profit?—Let them roar!

О тебе

Горит стекло блестящей меди,

В лучах парит морское лоно,

И сорняки-цветы при свете

Пылают золотом со склона.

За серебристо-серой гаммой,

За тенью сумрачного леса

Весь небосклон по кромке самой

Сияет, как из-под навеса,

И тишина холмов чудесна.

Мы слышим гончую в низине,

Кружит болотный ястреб рядом -

Мы не искали бедствий ныне,

На мертвеца наткнувшись взглядом,

Белесый лик в небесном свете

Уткнулся в вереск бело-красный,

И глупый пес, свидетель смерти,

Припал к нему и выл напрасно,

Поминовения гримаса.

На голове рубцы раздора -

Смерть беззаконная настигла

Жизнь опрометчивую скоро,

Опустошающая сила

Страстей, сквозь все просторы мозга,

Умчался конь, осталось тело,

Сгниют поводья и повозка -

«А мог бы жить и делать дело

В пример другим» – прошелестело.

Лучи и сумрак, как награда,

Даны с рождения до гроба -

Ты сдвинешь пятна леопарда,

Отбелишь кожу эфиопа?

Чего он мог успеть до срока

Добиться с лучшею надеждой,

Кто был из них дитя порока?

Нет жизни вовсе бесполезной,

Всем дождь и солнце поднебесной.

Кто прожил зря – для жизни новой

Свой век сотрет (велением Божьим),

Раскается (с былой основой),

Чтоб стать гуманным и хорошим,

Кто понял жизнь (стремясь к познанию),

И даже в самом диком крае

Молился дереву и камню,

Зверям и птицам, кто сверкая

В лучах восточных жил у рая?

В причинах зло… Без праздной лени

Чтоб бился пульс, всегда живите,

Под небом встаньте на колени -

Кулак разжат, а челюсть сдвиньте,

Глаза туманные закройте,

Что дерзкий блеск хранили древний,

Психолог – мудрый по природе,

Науку истинную с верой

Откроет под любой химерой.

Да! Мысль и разум были там,

Как некий дар, что примут даже

За гений, шедший по пятам -

Ломать и портить в антураже

Все то, о чем мечтать другим.

Не скажешь, лучше или хуже -

Мы, словно мудрый змей, хитрим,

Волчицы смерть в кровавой луже

Без страха ждут растерзанные души.

Ты, Браун, врач шотландский, опий

В смертельных дозах закрепи -

При нём рецепты (штампы копий) -

Подключен и Джон Смит Джи. Пи.

Он мировой судья, без прений

Я буду следствие вести,

Главой присяжных – Освальд древний,

Джонс слишком глуп и не в чести,

Чтоб нормы сыска соблюсти.

Никто не смог прожить беспечно

(Для действий – дело, смерти – смерть),

Еврей и турок, и конечно,

Мне, атеисту, не суметь,

Но есть один вопрос, он сложен,

И в этом я не лицемерю:

Сумею в жизни или должен,

Узнает прах за тёмной дверью?

Я верю так – лишь я так верю.

Такая мелочь убивает…

Одним, товарищ, добрым делом

Уста не залепить, бывает,

В кругу по-хамски оголтелом.

Грех жизни, может быть, отпустит

Или излечит смерть. Опасно

Так утверждать. Скажи без грусти:

«Господь нас судит всяко-разно,

Жизнь высшей милости подвластна».

De Te

A burning glass of burnished brass,

The calm sea caught the noontide rays,

And sunny slopes of golden grass

And wastes of weed-flower seem to blaze.

Beyond the shining silver-greys,

Beyond the shades of denser bloom,

The sky-line girt with glowing haze

The farthest, faintest forest gloom,

And the everlasting hills that loom.

We heard the hound beneath the mound,

We scared the swamp hawk hovering nigh—

We had not sought for that we found—

He lay as dead men only lie,

With wan cheek whitening in the sky,

Through the wild heath flowers, white and red,

The dumb brute that had seen him die,

Close crouching, howl'd beside the head,

Brute burial service o'er the dead.

The brow was rife with seams of strife—

A lawless death made doubly plain

The ravage of a reckless life;

The havoc of a hurricane

Of passions through that breadth of brain,

Like headlong horses that had run

Riot, regardless of the rein—

"Madman, he might have lived and done

Better than most men," whispered one.

The beams and blots that Heaven allots

To every life with life begin.

Fool! would you change the leopard's spots,

Or blanch the Ethiopian's skin?

What more could he have hoped to win,

What better things have thought to gain,

So shapen—so conceived in sin?

No life is wholly void and vain,

Just and unjust share sun and rain.

Were new life sent, and life misspent,

Wiped out (if such to God seemed good),

Would he (being as he was) repent,

Or could he, even if he would,

Who heeded not things understood

(Though dimly) even in savage lands

By some who worship stone or wood,

Or bird or beast, or who stretch hands

Sunward on shining Eastern sands?

And crime has cause. Nay, never pause

Idly to feel a pulseless wrist;

Brace up the massive, square-shaped jaws,

Unclench the stubborn, stiff'ning fist,

And close those eyes through film and mist

That kept the old defiant glare;

And answer, wise Psychologist,

Whose science claims some little share

Of truth, what better things lay there?

Aye! thought and mind were there,—some kind

Of faculty that men mistake

For talent when their wits are blind,—

An aptitude to mar and break

What others diligently make.

This was the worst and best of him—

Wise with the cunning of the snake,

Brave with the she wolf's courage grim,

Dying hard and dumb, torn limb from limb.

And you, Brown, you're a doctor; cure

You can't, but you can kill, and he—

"WITNESS HIS MARK"—he signed last year,

And now he signs John Smith, J.P.

We'll hold our inquest NOW, we three;

I'll be your coroner for once;

I think old Oswald ought to be

Our foreman—Jones is such a dunce,—

There's more brain in the bloodhound's sconce.

No man may shirk the allotted work,

The deed to do, the death to die;

At least I think so,—neither Turk,

Nor Jew, nor infidel am I,—

And yet I wonder when I try

To solve one question, may or must,

And shall I solve it by-and-by,

Beyond the dark, beneath the dust?

I trust so, and I only trust.

Aye, what they will, such trifles kill.

Comrade, for one good deed of yours,

Your history shall not help to fill

The mouths of many brainless boors.

It may be death absolves or cures

The sin of life. 'Twere hazardous

To assert so. If the sin endures,

Say only, "God, who has judged him thus,

Be merciful to him and us."

Далила

(С картины)

Солнце зашло, раскидав по земле с небосклона

Огненный блеск в красном зареве горнего мира,

Мягкие время готовить подушки Сидона,

Сотканы сети по воле богатого Тира.

День этот трудный, заботы его и печали,

Тени прохладные, Солнца восторг, наконец,

Завершены, – опасения в сердце молчали,

Сильный мужчина и гордый могучий боец?

Как светлячки, появляясь на небе из мрака,

Цепко простор заселяет звезда за звездой,

И ветерок тихий шепот в кругу зодиака

Носит из дальних шатров Иудеи родной.

Нет, не волнуйся, – язычник, молясь небосклону,

Вещи такие в душе понимает свободно,

Может быть, слышит хвалебные песни Дагону,

Что по ночам в свежем бризе доносит природа.

Не потревожит тебя он – сегодня не сможет,

Видишь, задернуты в комнате все занавески,

Искры граната сверкают на чаше у ложа,

Жажда ушла, ароматные запахи резки,

Ярко сияет вино, как рубины Хеврона,

Царская порция в кубке чудесной огранки,

Через шелка и широкий альков благосклонно

Сладкую песню поют у порога служанки.

Если, подумай, рассерженный сильно Господь

Не замечает великих законов природы -

Разве ослабит теперь истомленную плоть,

Что за господнее дело сражалась все годы?

Силу возьмет ли обратно, которую дал,

Только за то, что ее молодому блаженству

Ты отдаешь? Нет, Божественный, цел пьедестал,

Он посмеется над тем, кто грозит совершенству.

О! Будь во благо я, или, быть может, во зло

Столь же великим, таким одаренным, как ты,

Прочь бы от рая и ада к свободе меня унесло,

Рабских поклонов и жизненной вечной тщеты.

Если ж судьба в этом мире догонит тебя,

Немощь, болезни смешаются с глиной твоей,

Не поддавайся, борись до последнего дня,

Силой своей наслаждайся, и радуйся ей.

Скрытный опасно раздвоен гадюки язык

В блестящих губах! – О, слепой сибарит!

О, этот змеиный и женственный лик!

О, прелестей с ядом обманчивый вид!

О, сила и всепобеждающий царь!

О, слава ушедшая! Стыд и позор!

О, ложь Афродиты, коварный алтарь,

А скольких огонь погубил твой с тех пор!

Шуршание платья на крепкой груди,

Ладони железные чёрными прядями скрыты!

Не только могучими мышцами ты по пути

Льва разорвал, как козленка, а волей планиды!

Ведь без добродетели доблесть двойного полета

Своей благородной задачи лишится когда-то,

Легенды оставит потомкам рука Ланселота,

Но сердце храбрее, пожалуй, в делах Галахада.

Спи крепко под сенью на чудной груди,

Рассудок, потухшие очи и уши завесивши тоже,

Не чувствуй холодных касаний к виску, не буди

Ты сердце под лязганье ножниц на ложе.

Они приближаются! – Голос тревожит как будто,

Мерцание факелов сквозь занавески из ткани…

Полночная стража? Эй, Самсон,

Филистимляне, пришли по душу твою, враги.

Delilah

[From a Picture]

The sun has gone down, spreading wide on

The sky-line one ray of red fire;

Prepare the soft cushions of Sidon,

Make ready the rich loom of Tyre.

The day, with its toil and its sorrow,

Its shade, and its sunshine, at length

Has ended; dost fear for the morrow,

Strong man, in the pride of thy strength?

Like fire-flies, heavenward clinging,

They multiply, star upon star;

And the breeze a low murmur is bringing

From the tents of my people afar.

Nay, frown not, I am but a Pagan,

Yet little for these things I care;

'Tis the hymn to our deity Dagon

That comes with the pleasant night air.

It shall not disturb thee, nor can it;

See, closed are the curtains, the lights

Gleam down on the cloven pomegranate,

Whose thirst-slaking nectar invites;

The red wine of Hebron glows brightly

In yon goblet—the draught of a king;

And through the silk awning steals lightly

The sweet song my handmaidens sing.

Dost think that thy God, in His anger,

Will trifle with nature's great laws,

And slacken those sinews in languor

That battled so well in His cause?

Will He take back that strength He has given,

Because to the pleasures of youth

Thou yieldest? Nay, Godlike, in heaven,

He laughs at such follies, forsooth.

Oh! were I, for good or for evil,

As great and as gifted as thou,

Neither God should restrain me, nor devil,

To none like a slave would I bow.

If fate must indeed overtake thee,

And feebleness come to thy clay,

Pause not till thy strength shall forsake thee,

Enjoy it the more in thy day.

Oh, fork'd-tongue of adder, by her pent

In smooth lips!—oh, Sybarite blind!

Oh, woman allied to the serpent!

Oh, beauty with venom combined!

Oh, might overcoming the mighty!

Oh, glory departing! oh, shame!

Oh, altar of false Aphrodite,

What strength is consumed in thy flame!

Strong chest, where her drapery rustles,

Strong limbs by her black tresses hid!

Not alone by the might of your muscles

Yon lion was rent like a kid!

The valour from virtue that sunders,

Is 'reft of its nobler part;

And Lancelot's arm may work wonders,

But braver is Galahad's heart.

Sleep sound on that breast fair and ample;

Dull brain, and dim eyes, and deaf ears,

Feel not the cold touch on your temple,

Heed not the faint clash of the shears.

It comes!—with the gleam of the lamps on

The curtains—that voice—does it jar

On thy soul in the night-watch? Ho! Samson,

Upon thee the Philistines are.

Сомнительные мечты

Да, снежный декабрь в сугробах,

А август отмечен снопами,

В сердечных надеждах особых

Припомнишь забытое нами…

Цветение майской природы,

Октябрьский холод приемля,

Мечтаешь ты все эти годы,

Как в старое доброе время?

Нет в мире печальней разлуки,

Чем с детским взлелеянным видом -

Цветок воплотился в гадюке,

Плод аспидом стал ядовитым,

Когда над весной потемневшей

Закат отгорел у предгорий,

И роз аромат уж не прежний,

И музыка речек минорней.

Когда от песчаного вздоха

Спастись кукуруза не в силах,

Когда фиги чертополоха

Растут с виноградом на иглах,

Весною отжившая ветка

Опять зеленеет на свете -

Такие мечтания предка

Несут утешение смерти.

Я почву сменю, время года,

А небо – горит или студит, -

С землей, где сезон и погода,

Меняться в беседах лишь будет,

Магнит повернется на север,

Река пробирается к морю,

Вперед меня гонишь, как ветер,