Кавказ. Пленница Кайсара

На его лице появилась короткая, жесткая усмешка.

— Пусть ищет. Но пока горы держат тебя, ты моя!

Его слова прозвучали как приговор, и в то же время как закон, от которого не отвертеться. Снаружи завыл ветер, трепанул ставни, и дом застонал вместе с ним, будто сама гора подтвердила его слова.

Она перевела дыхание, пытаясь собраться с мыслями. В воздухе висел запах дыма и чего-то острого, будто пряность, смешанная с гарью.

— Я человек, а не трофей! — вспыхнула она.

— Для горца честь и месть важнее, чем твои слова, — отрезал он. — Тебе лучше привыкать.

Алина в отчаянии ударила его ногой по голени. Он поморщился, но не отступил, лишь схватил её запястье и резко прижал спиной к стене. Она вскрикнула от боли, но тут же упрямо посмотрела ему в глаза.

— Лучше смерть, чем плен! Я умру, — выплюнула она. — Но я не стану твоей игрушкой.

Он замер на миг, его дыхание участилось, а глаза потемнели ещё больше. И всё же он не сделал ей больнее. Наоборот, отпустил, отступив на шаг.

— Ты слишком горячая, — тихо сказал он, почти себе. — Даже горы тебя не укротят.

Алина сжала зубы, прижала к груди онемевшие запястья. Она знала, что показывать слабость, значит проиграть. Внутри всё клокотало — страх, ярость, отчаяние. Но поверх всего поднималась решимость. Она выстоит.

Кайсар снова посмотрел на неё. Его глаза были как ночь, глубокие и беспощадные. Но в глубине мелькнула искра, что-то отдалённое, человеческое. На миг Алина увидела в нём не только врага, но и мужчину, которого что-то жгло изнутри.

Его люди стояли неподвижно, ждали приказа, и Кайсар коротким жестом отпустил их. Они молча кивнули и вышли, оставив его и Алину наедине. Секунда тишины растянулась, как вечность.

За стенами гремела ночь. Его люди расселись на постах, проверяли оружие, переговаривались коротко и строго. Внутри, напротив огня, остались только они двое. Алина, дрожащими пальцами держа чашу с водой, и Кайсар, спокойный, властный, с тенью боли в глазах, которую он тщательно прятал.

Она поняла одно, что этот дом, теперь её клетка. А этот мужчина — её страж. Но вместе с тем что-то внутри подсказывало, что он не просто зверь. В его взгляде было слишком много: и ярости, и усталости, и какой-то тайной боли. И это пугало даже сильнее, чем верёвки.

Он медленно подошел к двери, бросил короткий приказ на своём языке. Доски пола глухо заскрипели под его шагами. Но прежде, чем выйти, Кайсар остановился и обернулся через плечо:

— Ты здесь не гостья. Запомни это. И не надейся на жалость.

Дверь закрылась. Тишина стала ещё тяжелее. Алина прислонилась к стене, сжав кулаки, и позволила слезам коснуться глаз, но не упасть.

С этого момента начиналась её собственная борьба.

Глава 8

К рассвету дом погрузился в вязкую тишину. Ветер стихал, утомлённые охранники клевали носами на своих постах, угли в очаге почти догорели. Это было то время, когда люди спят крепче всего. И именно тогда в сердце Алины вспыхнула мысль: сейчас или никогда!

Она лежала на жёсткой лавке, прислушиваясь к каждому шороху. Доски скрипели, ветер выл в трубе, где-то снаружи перекликнулись сонные голоса часовых. Сердце грохотало так громко, что казалось его слышит весь дом. Но мысль о Москве, о свободе, о том, что отец не сдастся, придавала силы.

Смириться, значит умереть!

Она осторожно поднялась. Каменный пол обжёг босые ступни, пришлось прикусить губу, чтобы не вскрикнуть. Сняла туфли, оставив их в углу. Волосы стянула в узел, на плечи набросила тёмный платок. Хоть иллюзия, но пусть будет похоже, что она из местных. Сердце било сильнее, чем барабан.

Алина подошла к двери. Ладонь скользнула по грубому засову. Она сосчитала шаги часового: раз, два, пауза… и потянула. Скрип выстрелил в тишине, холод пробежал по коже, но за стенами никто не шелохнулся. Она выскользнула в коридор.

Холодный запах камня и сырости ударил в нос. Стены сжались, как ловушка. Но она шагала. Вскоре оказалась во дворе.

Предрассветный воздух обжёг лёгкие. Луна бледнела над горами, звёзды угасали. У ворот лежала огромная овчарка. Её глаза вспыхнули янтарём, шерсть встала дыбом. Алина застыла, дыхание застряло в горле.

«Если залает, мне конец», – промелькнула жуткая мысль.

Она медленно достала спрятанный кусок хлеба и протянула. Пёс рыкнул, но, обнюхав, фыркнул и опустил морду обратно. Сердце Алины вырвалось из груди, но она сделала шаг. Потом ещё. Животное безразлично двигала хвостом, не обращая на неё внимание. И Алина спокойно пошла дальше.

У боковой калитки висели обереги, травы и кожаные ленты. Засов был ржавым. Пальцы дрожали, но она справилась. Скрип досок ударил по нервам, но тишина осталась.

И наконец! За калиткой, был уже другой мир. Ледяной воздух, звёздное небо так близко, что хотелось коснуться рукой.

Свобода!

Тропа вела вниз, петляя вдоль склона. Под ногами сыпались камни, каждое движение отзывалось гулким эхом в ущелье. Платье рвалось о кусты, тонкая ткань цеплялась за каждую ветку. Руки в кровь изодрались о камни, пальцы соскальзывали. Дыхание рвалось клочьями, грудь сдавливало от усталости. Но надежда жгла сильнее страха. Она шептала про себя, будто молитву: «Ещё шаг… ещё…»

Склон уходил всё ниже и ниже, узкая тропа стала похожа на острый нож, врезанный в тело горы. Слева отвесная стена, справа чёрная пропасть. Каждый камень под ногами был предательством. Алина вцеплялась пальцами в шершавый скальный выступ, чувствовала, как кожа рвётся, оставляя на камне капли крови.

Ветер срывал с плеч платок, бил в лицо, вырывал дыхание. В голове гудело, колени дрожали, и всё внутри кричало: не смотри вниз. Но глаза сами сорвались. Под ногами зияла бездна. Чёрная, бездонная, холодная. Внутри неё кружилась пустота, маня и зовя к себе.

Нога соскользнула. Камень сорвался вниз, увлекая её. Мир оборвался. Она полетела в пустоту. Воздух рванул волосы, платье распахнулось, сердце ухнуло вниз, в ту же пропасть. Горло разорвал крик, но его тут же заглушил вой ветра.

Резкий рывок в запястье обжёг болью. Чья-то ладонь схватила её. Сильная, твёрдая, будто стальной капкан. Плечо хрустнуло, когда её остановило. Она в отчаянии задыхалась, волосы липли к лицу, ладони в крови. И подняв взгляд, она увидела его.

Кайсар.

Его мышцы вздулись, вены выступили, другая рука вцепилась в край скалы. Камни сыпались под его ногами, но он держал. Его глаза горели, губы были сжаты в тонкую линию. В каждом движении — воля, ярость и непоколебимая сила.

— Смотри на меня. Только на меня! — его голос прорезал вой ветра.

Алина вцепилась ногтями в его руку, впиваясь так, будто хотела слиться с его кожей. Паника душила, дыхание рвалось короткими толчками. Но его взгляд держал крепче, чем хватка. Чёрные глаза, как якорь, не давали упасть.

Он рванул её вверх. Камень впился в её бедро, плечо обожгло болью, но она снова почувствовала под собой землю. Её втянули на тропу, и она рухнула прямо ему на грудь. Горячее дыхание, запах табака и кожи, стук сердца так близко, что он смешался с её собственным.

— Ты безумна! — его голос сорвался, и в нём дрожала ярость. Он сжал её так сильно, будто хотел убедиться, что она не рассыплется. — Хотела умереть?!

Алина, задыхаясь, прохрипела:

— Хотела жить. Но… лучше смерть, чем плен.

Он резко поднял её лицо, пальцы обожгли подбородок, взгляд вонзился в душу.

— Не смей больше! Слышишь! — прошипел он. — Я не дам тебе умереть.

Его дыхание жгло кожу, и впервые дрожь внутри Алины была не только от страха. Её тело откликнулось, предательски ощущая его силу.

Он прижал её к себе сильнее, будто проверял, что она действительно жива. Его грудь вздымалась, глаза метали искры. Она впервые увидела в нём не только врага, но и мужчину, чья ярость смешивалась с отчаянием. Он отпустил её так резко, что она едва не упала снова.

— Попробуешь ещё раз, я свяжу тебя и брошу под замок! Поняла!!! — рявкнул он, выплёвывая слова словно яд, — Твоя жизнь теперь моя собственность.

Алина тяжело дышала, пальцы дрожали, запястья горели. Но внутри пульсировало одно… он спас её. И это было страшнее всего. Ведь теперь между ними была невидимая нить.

Всё ещё дрожа после пережитого, она не сразу заметила, что её колени подгибаются. Осела на землю прямо у подножия скалы, едва не теряя сознание от усталости и ужаса. Сердце стучало, где‑то в горле, в ушах звенело. Она впервые по‑настоящему поняла, как близко была к смерти, и как странно сладко было вновь ощущать землю под ногами. Даже если эта земля, был плен, как тюрьма.

Кайсар стоял рядом, сжимая кулаки так, что побелели костяшки. Его дыхание было сбивчивым, но взгляд оставался твёрдым. Он смотрел на неё так, будто хотел убедиться, что она жива. И только после этого позволил себе короткий жест, окрик своим людям, чтобы вернулись к постам. Всё остальное он оставил между ними двоими.

Алина, спотыкаясь, вернулась внутрь дома. Каменные стены приняли её обратно в свои холодные объятия. Она прижалась к ним спиной, чувствуя, как холод уравновешивает жар крови. Слёзы наворачивались, но она упрямо моргала, не позволяя им упасть.

Дом снова сомкнулся над ней. Скрип дверей, запах дыма и сырости, всё это стало частью её новой реальности. Она села на лавку, обхватив колени, и впервые позволила себе тяжёлый вдох. Её трясло, но она знала, если выжила сегодня, значит, должна держаться дальше.

Солнце взошло над горами. В комнату вошла пожилая женщина в чёрном платке. Фатима, как позже представилась та. Она обмыла Алине руки, смазала раны мазью, обвязала тканью. Молчала, только кивала, всем видом выказывая, что она чужая, но теперь под крышей этого дома.

Кайсар стоял у стены. Его взгляд был тяжёлым, властным. Алина прошептала:

— Я жива не благодаря тебе. А благодаря себе.

Он ответил холодно, но в глазах промелькнул блеск усмешки:

— Но руки были мои.

Затем развернулся и ушел.

Она отвернулась, вспомнив момент падения. Как висела над пропастью. Как он ловко поймал её в последнюю минуту… и знала, теперь его дыхание, его взгляд останутся рядом.

Позже он вернулся, поставил хлеб и пузырёк мази.

— Для ран. Жжёт, но лечит быстро.

— Думаешь, спас меня, значит герой? — бросила она.

— Нет, — ответил он. — Спас, значит мы связаны.

Эти слова ударили сильнее любой угрозы.

— Я всё равно сбегу, — сказала она упрямо.

Он хмуро кивнул:

— И снова поймаю.

Огонь вспыхнул искрами. Их взгляды сцепились. Страх смешивался с тягой, острой, как лезвие. Игра только начиналась.

Глава 9

День после неудачного побега начался тяжёлым. Каменный дом словно вобрал в себя все шёпоты ночи и теперь молчал, гулко отзываясь на каждый шаг. Она даже не заметила, как уснула свернувшись клубком, не от покоя, а от истощения. И проснулась от слабого света, пробивавшегося сквозь узкое окошко, и боли в руках, следы от верёвок саднили. Казалось, сама кожа горела от напоминания о её провале. Ей не удалось вырваться. И самое страшное, теперь он знал, что она будет пытаться.

Серое утро ещё только нащупывало окно узким пальцем света. Но снаружи жизнь кипела. Сквозь щель окна доносились голоса людей, хриплое ржание лошадей, звон оружия, стук вёдер. Мир вокруг жил по своим правилам, и только для неё время застыло. Она стояла, глядя на двор, и чувствовала себя птицей в клетке.

Вошла Фатима, та самая молчаливая женщина с узловатыми руками и чёткими, как арматура, движениями. На подносе у неё была вода, чистая рубаха, полосы мягкой ткани.

— Дай, — лишь сказала она, и так же коротко добавила, — Не геройствуй.

Она промывала раны, наносила мазь, обвязывала запястья так, словно пыталась стереть боль не только с кожи, но и из души. Алина украдкой всматривалась в её лицо: морщины у глаз, строгие губы, но взгляд был мягким. В нём не было вражды. Скорее, немая жалость.

Ни одного лишнего слова, только вздох, когда увидела, как стиснуты Алинины зубы. Она осмотрела её плечо и сверху набросила лёгкий шерстяной платок, пригладила волосы, как делают матери, которым некогда нежничать.

— Надо поесть, и ешь горячим, — произнесла напоследок. — Холодное сердце не греет.

— Вы за него? — вырвалось у Алины. — Вы считаете правильным то, что он делает?

Фатима задержала взгляд. В нём не было ни защиты, ни обвинения, только тяжесть прожитых лет.

— Я за дом, — ответила она. — Пока ты под этой крышей, значит ты моя забота.

Она ушла, и почти сразу засов снова скользнул. Вошёл Кайсар.

Дверь распахнулась без стука. Он вошёл так, будто этот дом принадлежал не только ему, но и самой горе. Его шаги были тяжёлыми, в глазах сверкал гнев. В руках был кожаный ремень, свёрнутый кольцом. У Алины внутри всё похолодело.

— Ты пыталась сбежать, — сказал он ровно. — Ты хотела бросить вызов.

Она подняла голову. Губы дрожали, но голос прозвучал твёрдо:

— Я не твоя собственность.

На его лице мелькнула тень усмешки, но глаза оставались холодными.

— Ошибаешься. С этой ночи, ты моя ответственность. А у горца нет ничего важнее слова. Ты в моём доме, под моей крышей. Значит, отвечаешь передо мной.

Он подошёл ближе. Его тень легла на неё, как горный утёс. Алина хотела отступить, но за спиной была стена. Она сжала кулаки.

Утренний холод ещё не успел выветрить запах дыма и полыни от его одежды. Он стоял прямо, как нож, и смотрел на неё так, будто здесь не было каменных стен, только линия между его волей и её упрямством.

— Теперь слушай, — сказал он. — Мои правила просты.

Он поднял ладонь, загибая пальцы один за другим:

— Ты не выходишь одна. Никогда! Даже к порогу. Просишь и тебе дают сопровождение. Второе, ты ешь и спишь по времени. Слишком легко умереть от собственной гордости. Но я не позволю.

Алина шокировано слушала, пока тот продолжал говорить, угрожающе загибая пальцы.

— Ты не трогаешь замки и оружие. Во дворе, мои люди. Они слушают меня, не тебя. Ты не врёшь. Ни мне, ни Фатиме. Ложь в горах, хуже пули, рикошетом убивает своих.

— А моё правило одно, — ответила Алина, не опуская взгляд. — Я не вещь!

Он чуть кивнул, будто отметил удар, принял его и поставил мысленно насечку на лезвии.

— Ты не вещь, — согласился Кайсар. — Ты гость, который вошёл в дом не через двери. За такого гостя отвечает хозяин. Я!

— Хозяин ли? — сорвалось у неё. — Или тюремщик?

— Тут разницы нет, — спокойно ответил он, ни один мускул не дрогнул на его лице, — Пока горы держат нас обоих.

Молчание расправило плечи между ними. Она села ровнее, чтобы он не видел, как ломит плечо. Он подошёл к столу, положил связку тонких кожаных ремешков. Не угроза, скорее знак. Предупреждение!

— Это не для тебя, — произнёс он. — Для меня. Чтобы помнить, чем всё кончилось внизу. Второго раза не будет.

— Ты боишься за меня? — удивление укусило язык раньше мысли.

— Я боюсь ненужной смерти, — ответил он честно. — И бесчестья тоже. Хочешь бороться — борись словами. Не с обрывом.

Слова застряли у неё в горле. Она хотела выпалить дерзость, но посмотрела на его ладони, на ожоговые полосы от камня, на свежую царапину поперёк костяшек… и промолчала.

— Я поговорю с Фатимой. Она будет приходить чаще, — добавил он уже на ходу. — Учить тебя дому. Остальное… сам научу.

— Чему «остальному»? — колкость всё же сорвалась, как камешек со склона.

Он обернулся. В уголках глаз угольком легла усталость.

— Терпению, — сказал он, — И смирению.

И ушёл. Алина осталась одна. Она сидела, сжимая кулаки до боли. Ненавидела его, ненавидела себя за то, что сердце предательски дрожало при его взгляде. Но вместе с ненавистью внутри горела странная искра. Искра, что жгла сильнее страха.

День тянулся бесконечно. Солнце заливало двор, слышались удары топоров, ржание лошадей, смех молодых воинов. Алина смотрела в окно и понимала, этот мир не был бандитским логовом. Здесь был порядок, дисциплина, свои законы. И каждый жил ими, как воздухом.

Парень в тюбетейке рубил дрова, двое чистили оружие, мальчишка гонял кур, у колодца две женщины смеялись, разливая воду по вёдрам. Не банда. Дом. Упорядоченный, как чётки.

Фатима вернулась в полдень, принесла миску с ароматной похлёбкой и пучок трав.

— Чабрец оставляем в комнате. Дыши. Полегчает, — сказала она и остановилась у двери. — Хочешь выйти, просто скажи. Я поведу.

— Меня поведут как собаку? — язвительно спросила Алина.

— Как гостя, — не отреагировала Фатима на её колкость, — Гость, что не знает троп, падает первым.

Слова были просты, но в них не было унижения. И Алина неожиданно кивнула.

Во двор они вышли вдвоём. Фатима шла чуть впереди, подарив ей крошечный щит своей уверенности. Воздух пах дымом и железом, ветер принёс с дальнего склона запах мокрой травы. Несколько мужчин подняли глаза, не оценивая, а отмечая, что идёт чужая. Никто не сказал грубости, не свистнул. Только тот, что рубил дрова, невольно выпрямился, и отвернулся. Взрослые мужчины на Кавказе редко позволяют себе смотреть долго, если рядом старшие женщины.

— Здесь не город, девочка, — негромко сказала Фатима, будто угадав её мысли. — Здесь видят всё. И молчат. И помнят.

Сквозь распахнутые ворота виднелась узкая тропа, по которой она ночью сорвалась. Колени дрогнули, но Алина подняла подбородок.

«Я ещё вернусь туда, но днём, и не одна», — подумала она и впервые за день почувствовала не отчаяние, а трезвую решимость.

У стены, где сушились пучки трав, Фатима остановилась, положила ей в ладонь сухие листья.

— Разотри. Запах отгоняет дурные сны. Тебе можно спать, не стыдно.

— Я не стыжусь сна, — буркнула Алина.

— Ты стыдишься страха, — мягко поправила Фатима. — А зря. Страх делает ноги быстрее.

И снова, ни капли жалости, только мудрость и сила. Алина поймала себя на том, что дышит глубже. И мир уже не казался только клеткой.

— Здесь трудно. Но если слушать, можно выжить. — всё же добродушно улыбнулась ей Фатима.

Глава 10

Вечером, после долгого дня, Алина думала, что останется в тишине своей каменной клетки. Но Кайсар позвал её в большую залу. Его люди торопливо убрали со стола остатки ужина, и в комнате воцарилась тишина. Стены были увешаны оружием, длинные кинжалы, старые ружья, трофейные сабли. Всё вокруг говорило, что здесь не просто дом, это крепость и напоминание о крови и чести.

На массивном дубовом столе лежала развернутая карта. Горы, ущелья, тропы. Линии, словно глубокие раны на коже земли.

— Смотри, — сказал он, и его голос глухо отозвался от каменных стен. — Здесь твой путь. Здесь обрыв. Здесь, где ты чуть не оставила жизнь.

Алина скрестила руки на груди, словно защищаясь от холода и его взгляда.

— Я и так всё помню, — бросила она. Но её пальцы предательски сжались, когда она увидела на карте ту самую тропу.

Кайсар не сводил глаз.

— Помнить мало. Нужно уважать. Гора всегда берёт своё.

Алина вскинула голову.

— Слова человека, который уже проигрывал? — её голос прозвучал почти как насмешка.

Кайсар медленно шагнул к ней. Пламя в камине высекло тень на его лице. В его глазах вспыхнула такая сила, что дыхание Алины перехватило.

— Да. Я проигрывал, — сказал он, и в его голосе не было стыда. — Но именно потому я и жив.

Эти слова ударили сильнее, чем хлыст. В них не было пафоса, только правда, которой он не боялся. Алина почувствовала, как в груди стянуло, будто её поймали на чужой боли.

— Зачем тогда ты вытащил меня? — спросила она неожиданно даже для самой себя. — Тебе ведь проще было отпустить…

Он подошёл ближе. Тепло его тела коснулось её кожи. Она почувствовала запах кожи, дыма, острого табака. Он наклонился так, что его дыхание задело её щёку.

— Потому что смерть, это подарок, — сказал он тихо, но каждое слово било в сердце, — А ты не заслужила подарков.

Она отпрянула, но спиной наткнулась на край стола. Сердце забилось чаще. Её тело предательски отреагировало не только страхом, но и странной дрожью.

— Ты ведёшь себя, как хозяин, — прошептала она, пытаясь скрыть волнение. — Но я тебе не принадлежу.

Он усмехнулся, и уголок его губ дернулся. Но глаза остались холодными и тёмными.

— Не принадлежишь? Тогда зачем смотришь на меня так, будто ждёшь ответа, который не можешь придумать сама?

Алина резко отвернулась, но щеки уже горели. Она злилась на себя больше, чем на него.

— Что ты от меня хочешь? — сорвалось у неё.

— Чтобы ты жила. По моим правилам! — спокойно ответил он. — Нарушишь, значит будет наказание. И не ремнём, не пропастью. А работой! Трудом, чтобы к ночи падала без сил и не думала о глупостях.

Она усмехнулась криво.

— Что ж, теперь я твоя пленница и рабыня?

— Не рабыня, — он склонил голову чуть набок. — Пленница, да. Но и под моей защитой. Это две стороны одной верёвки. И ты сама выбрала.

Её глаза сверкнули.

— Я выбирала только свободу. И буду искать её всегда.

Он приблизился ещё. Их разделяло меньше шага. Она чувствовала его дыхание, жар его кожи. Сердце скакало, но она не отводила взгляда. И в этой игре побеждала только искра, которая вспыхивала между ними.

— Тогда знай, что за каждую попытку, будет наказание, — сказал он жестко. — Но не смерть. Ты слишком упряма, чтобы умереть быстро.

Их взгляды сцепились. В них было всё. Её вызов, его власть, и то странное, что оба старались не признавать… притяжение…

Он повёл её по дому. Каменные коридоры пахли древесиной и сушёными травами. Мужчины при встрече кивали и отходили в сторону. В маленьком дворике поили лошадей, у мастерской стучал молот. Всё здесь было не хаосом, а порядком. Чётким, суровым, но живым.

Фатима прошла мимо, кивнув Алине едва заметно. В её взгляде читалось предупреждение: «держись, девочка». И это было теплее любых слов.

— Если захочешь писать, у Фатимы есть бумага и перо, — неожиданно сказал Кайсар.

— Писать кому? Моему отцу? — хрипло усмехнулась Алина. — Чтобы он пришёл сюда войной?

— Нет. Писать для себя. Чтобы помнить, что дышишь. Это помогает не сорваться. Проверено, — его голос был глухим, но честным.

Она остановилась, вгляделась в его профиль. В его словах не было насмешки. Это был совет. И от этого стало пусто в груди, будто он открыл в ней дверь.

— Ты странный, — прошептала она. — То пугаешь, то спасаешь.

Он посмотрел на неё, и в его глазах мелькнула тень, почти боль.

— Горы у нас такие. Мы только учимся у них.

***

Солнце клонилось к закату, окрашивая горы в медные и алые тона. День выдался тяжёлым, и для Алины, и для Кайсара. Она всё ещё ощущала боль в теле после падения и грубого спасения, но куда сильнее её давил невидимый груз — его глаза. Эти глаза, в которых отражалось нечто большее, чем просто власть над пленницей. И это «большее» пугало её.

Ночь спустилась быстро. Ветер трепал ставни, собаки зарылись в свои уголки. Алина сидела у окна, сжимая край платка. Её сердце больше не тряслось от страха, но внутри горела новая искра. Она знала теперь, как выглядит двор, где мастерская, где карта. Это знание было её тайным оружием. Маленьким ножом в рукаве.

Когда дверь открылась, она не вздрогнула. Кайсар вошёл. В руках у него была миска с мясом, лепёшки и чай.

— Будешь? — спросил он просто.

Она удивилась самой себе, но ответила:

— Буду.

Он сел напротив. Смотрел, как она ест, как её пальцы задерживаются над чашкой, чтобы согреть холодные запястья.

Он долго наблюдал за ней. Затем поднялся, но на пороге задержался на мгновение.

— Если снова решишь бежать, то делай это днём. Ночью глупо. Я ненавижу глупую смерть.

Дверь закрылась. Алина осталась одна. И впервые за всё время её глаза закрылись сами. Она уснула глубоко, с дыханием, которое больше не рвалось от ужаса. Ей снился его голос: «Смотри на меня. Только на меня».

И во сне это было не страшно.

А Кайсар, оставшись наедине в своей комнате, вглядывался в окно на остроконечные вершины. Ветер нёс запах горной полыни, и вместе с ним, воспоминания. Горечь, кровь и голос брата.

Глава 11

Оставшись один, Кайсар стоял у окна, глядя на вершины, где ночь касалась снега. Ветер словно ворошил старую боль, от которой не спасали ни стены, ни горы.

Он закрыл глаза.

Память разверзлась, как пропасть. Там, где всё началось.

Горы всегда пахли свободой, смолой сосен, дымом костров, холодным ветром на перевалах. Но всякий раз, когда Кайсар вспоминал ту ночь, запах свободы смешивался с запахом горелого металла и бензина.

Он видел брата…

Арслан стоял рядом с машиной. Уверенный, спокойный, с той улыбкой, от которой все вокруг знали, что сегодня победа будет за ним. Толпа гудела. Молодёжь, мальчишки, даже старшие мужчины собрались посмотреть на заезд. В горах гонки стали новым испытанием мужества. Арслан был лучшим. Его уважали даже те, кто завидовал.