Век Проклятых

– Что дальше? – тихо спросил Филипп.

– Дальше – признания, государь. – Глаза Ногаре блестели в свете свечей. – Признания в том, что при вступлении в Орден они отрекались от Христа и плевали на крест. Что они поклонялись идолу – Бафомету, голове с тремя лицами. Что их магистры отпускали им грехи содомии и мужеложства. Что они поклонялись кошкам и заключали договор с дьяволом для обретения своих богатств.

В комнате повисло тяжелое молчание. Даже Мариньи, привыкший к цинизму двора, содрогнулся от чудовищности и гениальности этой лжи. Это было настолько чудовищно, настолько невероятно, что в это было почти невозможно не поверить – настолько это соответствовало народным суевериям и страху перед всем тайным и могущественным.

Филипп медленно кивнул. Его мозг, холодный и расчетливый, уже оценивал юридические и политические последствия.

– Папа… – произнес он. – Климент должен дать санкцию на расследование.

– Климент даст все, что мы прикажем, – уверенно сказал Ногаре. – Он наш пленник в Авиньоне. Он обязан вам своим престолом. Он боится вас. Достаточно намекнуть, что эти ереси угрожают всей Церкви, и что только вы, как ревностный защиник веры, можете спасти положение. Он издаст буллу.Postremo, может быть. Он даст нам карт-бланш.

Филипп повернулся к Мариньи.

– Ангерран? Твое молчание красноречиво.

Мариньи вздохнул. Он был финансистом, а не инквизитором. Он видел в Тампле не еретиков, а могущественный финансовый институт, крах которого может вызвать хаос. Но он также видел пустую казну и непоколебимую волю короля.

– Это опасно, государь. Если мы потерпим неудачу… последствия будут ужасны. Но… – он сглотнул, – …их богатства покроют все долги. Вдесятеро. Их земли перейдут короне. Их могущество будет сломлено. С точки зрения казны… это безупречно.

Решение было принято. Без лишних слов. Филипп поднялся. Его тень, огромная и уродливая, взметнулась на стену, затмив собой карту Франции.

– Хорошо, – сказал он. Его голос был тихим, но он заполнил собой всю комнату. – Гийом, собери свои… доказательства. Подготовь обвинения. Я хочу видеть их на своем столе через неделю. Ангерран, подсчитай все. Каждую монету, каждое имение, каждую кружку зерна, что принадлежит им во Франции.

Он подошел к камину и протянул руки к огню, но, казалось, не чувствовал его тепла.

– Действуйте в строжайшей тайне. Ни одного слова. Ни одного намека. Пусть они и дальше почивают на своих мешках с золотом. Их уверенность – наше главное оружие.

Ногаре склонился в низком, почтительном поклоне. В его глазах горел торжествующий огонь фанатика и прагматика одновременно. Мариньи лишь кивнул, его лицо было мрачным.

Король стоял у огня, неподвижный, как изваяние. За стенами этой комнаты, за стенами Лувра, Париж спал. Спал и Тампль, могучий и самоуверенный. Но в этой комнате, в свете догорающих свечей, только что был вынесен смертный приговор целому ордену. Рождался заговор, беспрецедентный по своему масштабу и коварству.

И лишь шепоты в Лувре, приглушенные толстыми стенами, были его свидетелями. Шепоты и холодная, неумолимая воля «Железного короля».

Глава 7: Исповедь отступника

Сентябрь 1307 года. Тюрьма Шатле, Париж.

Воздух в подземелье Шатле был не просто спертым и сырым. Он был густым, как бульон, сваренный из столетий страха, боли и отчаяния. Он впивался в одежду, въедался в кожу, лез в легкие тяжелыми, гнилостными запахами плесени, нечистот и страха. Сюда, в самое чрево парижской юстиции, не проникал ни один луч солнца. Единственным источником света здесь были чадящие факелы в железных кольцах, отбрасывающие прыгающие, уродливые тени на стены, испещренные прощальными надписями тех, кого уже не было в живых.

В одной из таких камер, более походившей на каменный мешок, чем на помещение для людей, сидел человек. Когда-то он был широкоплечим и статным, о чем говорили его кости, резко выпиравшие под серой, грязной кожей. Теперь же он сгорбился, обхватив колени руками, и мелко дрожал от холода и унижения. На нем висели лохмотья, в которых лишь угадывался некогда дорогой материал. Это был Эскиу де Флуаран, бывший рыцарь Ордена Храма.

Его карьера в Ордене оборвалась стремительно и позорно. Небольшая растрата из казны командорства, раскрытая ревизором. Не пытки и не героическое противостояние, а жалкая, мелкая кража. Позорное изгнание, белый плащ с алым крестом, сорванный с него при всем собрании. С тех пор он скитался по тавернам и ночлежкам, пропивая остатки былой гордости и с каждым днем все сильнее ненавидя тех, кто вышвырнул его из своего идеального, богатого мира.