Пират: Красный барон. Капитан-командор. Господин полковник

– Пушки? – сэр Якоб Пинеда заинтересованно подался вперед. – И впрямь – артиллерист? Не врешь?

– Могу управляться с двенадцатифунтовым орудием, также и с фальконетом, – вспомнив урок старого капрала, прихвастнул Громов. – Двадцатичетырехфунтовое один не потяну – тяжеловато будет.

– Ах, вон оно как, тяжеловато… – ухмыльнулся самозваный сэр. – Ладно, испытаем тебя в бою – моему канониру как раз не помешал бы толковый помощник. А пока будешь работать, как все… Как черти, я бы сказал – именно так у меня все и работают! Ха-ха-ха!

Канонир? Не обращая внимания на громкий смех капитана, Андрей задумчиво покусал губу. Зачем на небольшом торговом судне канонир? Неужели недостаточно обычных матросов? Или «Эулалия» еще и промышляет пиратством? Наверное, так – кто в это время не промышлял? Обычное дело.

Тем временем капитан живенько составил беседу и с другими ссыльными, коих оставалось двое. Чем-то похожих друг на друга – лет тридцати, среднего роста, худые, с неприметными лицами… один, правда, чернявый, как местный шкипер, другой – белобрысый, как вахтенный-рулевой. Белобрысого звали Рамон Кареда – ныне, по-корабельному, просто – Рамон, чернявого – Сильвио Дайвиш, отныне – Головешка. Неплохая компашка подобралась – Громов даже улыбнулся: не считая Рамона, Деревенщина, Головешка, Пташка… да еще и он сам – Висельник, вот уж прозвали так прозвали, не в бровь, а в глаз.

Немного погоняв на разных палубных работах – скатывание парусов, приборка и прочее – ссыльных всем скопом запихнули в трюм. Судно шло вдоль берега, и капитан не хотел рисковать.

– Так вот до Гибралтара и пойдем, в трюме, – ухмыльнулся «Головешка» Сильвио. – А уж потом – красота! Палуба, океан, свежий воздух… и работы – не продохнуть!

– А долго нам плыть? – шмыгнув носом, поинтересовался Мартин.

Головешка пожал плечами:

– Может, месяц, а, может, и два – как волна, как ветер. Хотя… – он вдруг внимательно присмотрелся к каким-то отверстиям в шпангоутах и балках и понизил голос: – Однако наше вынужденное путешествие может и затянуться.

– Почему? – тут же переспросил Андрей.

– Да так…

– Нет, вы ведь что-то здесь увидели… вот эти дыры… они зачем?

– Хм, – Сильвио хмыкнул и неожиданно подмигнул Мартину Пташке. – Ну раз вы все же хотите знать… Не хочу вас пугать, ребята, но, похоже – это работорговый корабль. И кажется мне, после Гибралтара наш бравый капитан обязательно повернет на юг, к западному побережью Африки – за рабами, да. Видите эти отверстия? Они для цепей, и в этот трюм можно натолкать немало живого товара.

– Рабы рабами, – меланхолично протянул Рамон. – Не понимаю, чем это плохо для нас?

– Абордажем, друг мой! – скорчив нарочито жуткую гримасу, Головешка похлопал Рамона по плечу. – Видите ли, парни, люди больше всего на свете любят завидовать чужому богатству. Завидовать и пытаться его отобрать. А на нашем пути промышляет немало лихих ребят на быстрых суденышках… да и военные фрегаты не прочь поживиться живым грузом. Можем не отбиться, не уйти.

После Гибралтара ссыльных ненадолго выпустили для палубных работ, что насидевшиеся в темном трюме бедолаги восприняли как праздник… быстро испорченный хамским поведением капитана и его гнусной команды, на взгляд Андрея, состоявшей из исключительного отребья, наверное, собранного по всем портовым притонам Европы. Большая часть матросов вовсе не походили на испанцев, общаясь меж собой на каком-то ином языке, голландском или немецком.

Громов заметил, что на судне появились и пассажиры – совсем нерадостные забитые мужики, женщины, дети, судя по штопаной одежонке и скромному скарбу, явно не относившиеся к благородному сословию… к коему, впрочем, ныне не относился и лишенный дворянства бывший сеньор лейтенант, вместе с остальными своими товарищами по несчастью истово драивший палубу на полубаке.

– Сильней трите, сильнее, твари! – помахивая палеткой, подгонял боцман – еще один до крайности неприятный тип, внешностью объединявший в себе бульдога, лису и таксу. Кривоногий, низенький, с вислыми брыластыми щеками и жирным, всегда готовым извергнуть самые гнусные ругательства ртом, боцман – звали его, кстати, очень даже красиво – Гильермо – держал в узде всю разношерстную команду «Святой Эулалии» не только плетью, но и здоровенными, поросшими рыжим волосом, кулаками.

А с каким видом он бросал плотоядные взгляды на женщин?!

– Кто эти люди? – улучив момент, поинтересовался Андрей.

– Переселенцы, – «Головешка» Сильвио Дайвиш пожал плечами и хмыкнул. – И что дуракам не сидится дома? Думают, в чужедальней стороне слаще?

– Быть может, они бегут от войны? – прячась от злобного взгляда боцмана за мачтой, несмело предположил Мартин.

Головешка тут же захохотал:

– Ага, убегут, как же!

Посмеялся и, взглянув на солнце, добавил уже гораздо тише:

– А мы все-таки повернули на юг. Значит, точно – идем за рабами.

Получив на обед миску пустой похлебки, бывшие узники уселись прямо здесь же, на палубе, усердно работая ложками, каждую из которых, как сказал «сэр Якоб», нужно было отработать до седьмого пота. Так ссыльные и не ленились, не щадили себя – все лучше, чем торчать в трюме!

Это их трудолюбие не осталось незамеченным, на следующий день бедолаги получили похлебку погуще, да и остальные матросы стали посматривать на своих вынужденных спутников куда более дружелюбно, показывая, как нужно обращаться с парусами… ну а Громов еще и тренировался с корабельными пушками. Кстати, канониром оказался боцман! Что и понятно – на небольшом корабле все должности совмещались.

– А ну-ка, Гильермо, проверь эту сволочь, – уже ближе к вечеру вспомнил, наконец, капитан. – Поглядим, какой он артиллерист.

– Давай заряжай, – подведя бывшего лейтенанта к расположенному на корме двенадцатифунтовому орудию, ухмыльнулся боцман.

– Ага, заряжай, – молодой человек без стеснения выругался. – Расчет – три человека, так где они? Я один такую махину не сдвину.

– Так ты сначала заряди – места хватит, – хохотнув, канонир кивнул на стоявшую рядом с пушкой корзину с ядрами и порохом в специальных картузах. – Давай, давай, действуй.

Приспособления для зарядки и производства выстрела лежали рядом с другой пушкой, расположенной чуть поодаль, – парной к первой. Банник, пробойник, пыжовник, шуфла…

Что ж, уроки старого английского капрала в крепости Монтжуик не пропали даром! Прочистив канал ствола банником, Громов ловко затолкнул шуфлой в ствол картуз с порохом и взял из корзины чугунное пятикилограммовое ядро…

– Не очень-то худо, разрази тебя гром! – скупо похвалил боцман. – Подожди, выберем цель да поглядим, насколько ты меток.

Андрей поспешно спрятал усмешку: «меткость» применительно к корабельному орудию была понятием весьма относительным, более-менее прицельно можно было стрелять только шагов на пятьдесят, а попадания на расстоянии свыше ста пятидесяти метров вообще являлись чисто случайными, что и понятно – большие зазоры, низкое качество пороха, качка.

Интересно – где они тут собрались выбирать цель?

Со всех сторон идущее бакштагом – сорок пять градусов к ветру – судно окружало море с зеленовато-синими, чуть тронутыми белыми барашками разводами волн и кружащими над корабельными мачтами чайками, красноречиво свидетельствующими о близости берега.

Собственно, даже если б какая-то одиночная цель и появилась, так горизонтальная наводка все равно осуществлялась поворотом всего корпуса судна, так что…

– Гляди-ка! – уперев руки в бока, заржал, словно конь, поднявшийся на корму капитан. – Он и впрямь целиться куда-то собрался! Что, идиот, пушку-то будешь руками двигать? Ла-адно, пшел пока вон, в трюм!

Так вот, унизив и обидно посмеявшись, бывшему лейтенанту в очередной раз указали на его нынешний социальный статус. Крайне низкий, если быть откровенным. Что ж, иного молодой человек пока и не ждал.

С грохотом упал захлопнутый сверху люк. Погасло закатное солнце.

– Что, прогнали? – язвительно осведомился «Головешка» Сильвио Дайвиш. – Так и не дали выстрелить?

Громов усмехнулся:

– Не дали. Думаю, заряды берегут.

– Это понятно, что берегут, – махнул рукой Сильвио. – Только при встрече с каким-нибудь фрегатом лишние заряды «Эулалии» вряд ли так уж сильно помогут.

– Вообще не помогут, – согласился Андрей. – Это они на вшивость меня проверяли.

– На что?!

– Смотрели, не соврал ли, умею ли заряжать.

– Слушай, Висельник, – немного погодя, шепотом поинтересовался Головешка. – А ты и в самом деле изо всего стрелять можешь? Пистолет, мушкет… что там еще-то?

– Изо всего могу, – молодой человек утвердительно кивнул, хоть и понимал, что этот кивок его здесь, в почти полной тьме, вряд ли виден. – Я ж говорил, что – военный.

– Я тоже военный, – ухмыльнулся Сильвио. – Только не совсем.

– Как это – не совсем?

– Не по огневому бою, как ты, спец, а по всякому прочему – кастет, кинжал, сабелька.

Громов лишь хмыкнул про себя: вот уж послал Бог сотоварищей, один другого стоит. Впрочем, кроме Головешки Сильвио больше никто ни с кем особо не откровенничал, здоровяк Деревенщина, похоже, вообще не любил болтать попусту, а прозванный Пташкой Мартин, может, и поговорил бы, да побаивался, стеснялся. Что же касаемо Рамона – то тот вообще казался темной лошадкой, явно отправленный в ссылку не за просто так. Да тут все не запросто так, кроме, вероятно, мальчишки.

– Эй, парень, – в тишине трюма вновь послышался голос Сильвио, на этот раз именно к Мартину и обращавшегося. – А тебя-то за что в дальние страны спровадили?

– Ни за что, – вздохнув, отозвался подросток. – Право же, ни за что – даже и сам не знаю.

– Так ты сам-то из Барселоны? – не отставал настырный Головешка.

Парень отвечал односложно:

– Из Барселоны, да. Ну и в Жироне жил когда-то.

– А чем занимался?

– Да так, работал… карманы пришивал.

– Карманы? – вступил в разговор Рамон. – А у какого портного?

– У дядюшки Жульерма, близ церкви Святой Марии Морской.

– А я на стройке работал, – Рамон со скрипом потянулся и смачно зевнул. – Каменщиком. Собор Святой Эулалии строил.

– Поди, цемент воровал да кирпичи? – ехидно подначил Сильвио. – Этот собор уж лет четыреста строят и еще столько же будут – с такими-то работниками.

Головешка был не так уж неправ – и в самом деле, тот еще долгострой был этот собор Святой Эулалии. Начали в конце тринадцатого века, а закончили аккурат к открытию Международной выставки 1888 года!

Рамон негромко заворчал про себя, видать, обиделся, Сильвио еще попытался было разговорить Мартина, да вмешался Деревенщина: жутко на всех рявкнул да сказал:

– Ша! Поспать дайте, ироды.

И впрямь, неплохо было бы сейчас и поспать – за день-то утомились изрядно.

Все уснули сразу – даже прикрикнувший на остальных Деревенщина Гонсало Санчес. Ни беготня да вопли на верхней палубе, ни гром якорной цепи никому вовсе не помешали, да и Гонсало-то выступал просто так, для порядку. Проснулись узники утром, не сами – разбудили.

– А ну вылазь, сволочье! Освобождай место.

Несколько обескураженных таким поворотом дела ссыльных вывели на палубу, поместив на их место в трюм человек тридцать черных эбонитово-блестящих рабов – по большей части крепких молодых мужчин, впрочем, попадались и тощие подростки, и испуганные, с глазами, как у газели, женщины.

Похожий на смесь бульдога и таксы боцман Гильермо, кроме того, что исполнял обязанности канонира, еще оказался и неплохим кузнецом, ловко перековав новоприобретенных узников – на этот раз уже черных.

– А вы что вылупились? – обернувшись прикрикнул он на ссыльных. – Работы нет? Сейчас я вам найду, потом не говорите, что не слышали.

В этот день Громова и его сотоварищей особо не гоняли – и сам капитан, и вся его команда, исключая вахтенных, напилась в стельку, празднуя удачную сделку. Конечно же, сделку, люди Якоба Пинеды вовсе не устраивали лихого набега на местные селения с целью захвата рабов, о нет – живой товар они по дешевке купили у какого-нибудь местного негритянского царька… купили или, скорей, обменяли на тот же ром или дешевые стеклянные бусы. И теперь праздновали, да так, что от лихих песен и ругани, казалось, трещали шпангоуты!

Резко изменив курс, «Святая Эулалия» пенила бурные воды Атлантики.

– Лай-ла-ла, лай-ла-ла, ла! – орали матросы во главе со своим капитаном.

Громов, нынче вместе со всеми переселенный на палубу, так и не смог сомкнуть глаз, всё чудилось, будто поют по-русски что-то наподобие «В флибустьерском темно-синем море бригантина поднимает паруса». И почему слово «бригантина» всегда ассоциировалось с романтикой? Вон, «Святую Эулалию» взять – да-а-а… Романтики хоть отбавляй, особенно – учитывая живой товар в трюме.

И начались нудные дни плавания, слава богу, без особых штормов – так, пару раз потрепало, но «сэр Якоб» при всех его гнусных недостатках оказался опытным капитаном. Во время шторма трудились как проклятые все, включая не только команду и ссыльных, но и пассажиров: тянули по команде боцмана разного рода веревки и тросы – бегучий такелаж, а наиболее шустрые – «висельник» Громов, Головешка, Мартин Пташка – уже и забирались на ванты, слава богу, не сорвались – Андрей как-то вовремя ухватил за шкрябень Мартина.

На протяжении недели ветра дули свежие и даже слишком, корабль швыряло, словно щепку, правда, морской болезнью почти никто не страдал – каторжный труд с легкостью лечил все. Бывший лейтенант много чему научился – вязать морские узлы, рифить паруса, птицей взмывая на казавшуюся такой высоченной мачту – работы хватало всем не только в шторм, но и в сильный ветер, который – даже попутный – вовсе не вызвал радости у опытных моряков «Святой Эулалии», – скорость судна все равно не увеличить – все паруса не поставишь – ветер сорвет либо сломает мачту. Самое хорошее – это средненький или даже слабый ветер, и не совсем попутный, а чуть сбоку – чтоб паруса друг друга не перекрывали. Такой, какой задул в пятницу, дня через три после шторма.

Судно подняло все паруса, на мачтах радостно затрепетали красно-желтые полосатые вымпелы Каталонии, а на кормовом флагштоке гордо реял белый английский флаг с крестом Святого Георгия. В прозрачно-голубом безоблачном небе ярко сияло солнышко, ласковые изумрудные волны несли бригантину к ее цели – в городок Чарльстон, до которого – все в это верили – не так и много уже оставалось. Так бы вот плыть и плыть… Впрочем, капитан Пинеда вовсе не собирался давать отдых команде, а особенно – ссыльным: те драили палубу по нескольку раз в день. Все правильно – у хорошего командира солдаты никогда бездельем не маются.

С одной стороны, бывшие узники уставали, конечно, но с другой – никого не мутило от качки, как, к примеру, тех же переселенцев – ох, как бедняги страдали! Что уж говорить о живом товаре – черных невольниках, в страшной тесноте томившихся в душном трюме. Там уже умерло четверо – по приказу «сэра Якоба» Андрей «Висельник» Громов лично выбросил тела за борт с помощью Головешки Сильвио и Мартина Пташки. На последнего, кстати, и капитан, и его полууголовная команда уже не поглядывали с вожделением – поначалу не до того было: пьянки да потом шторм, а ныне… ныне на корабле хватало и женщин – негритянки, переселенцы…

Поначалу пользовали невольниц, выбирали к вечеру посимпатичнее, тащили в каюту капитана и шкипера, затем наступала очередь остальных. Естественно, сексуальный голод удовлетворяла только команда – о ссыльных речь не шла, да им и не до того было – ухайдакивались за день так, что к вечеру валились на палубу без задних ног.

По распоряжению капитана ссыльные ночевали у правого борта, переселенцы – у левого. Ночи стояли теплые, так что спать на свежем воздухе предпочитали и многие матросы. Бульдогоподобный боцман Гильермо даже снабдил переселенцев теплыми шерстяными одеялами – подстилать под себя на палубу – не за просто так, конечно, содрал – выжига! – по шесть песо! Ссыльным, кстати, тоже одеяла выдали – только самые прохудившиеся, дырявые, да бедолаги были рады и этому, все не на голых досках спать.

Иногда выдавались и свободные вечера, вполне подходящие для общения… впрочем, никто из бывших узников в подробностях о себе не рассказывал, даже неудержимый на язык Сильвио Головешка – тот больше предпочитал говорить «про баб», и даже как-то ночью пытался пробраться на левый борт, подкатить к какой-нибудь женщине – да был пойман бдительным вахтенным и едва не выброшен за борт, хорошо, капитан находился в относительно недурном расположении духа – несостоявшийся прелюбодей отделался лишь парой пинков и зуботычин. Повезло, могли ведь дать и плетей… или выбросить за борт – запросто.

– Эх, – переживал Головешка. – Такие там девки есть, ах! Особенно одна – кучерявенькая. Аньеза, я слышал, так ее зовут, кажется.

– Аньеза? Да ведь ей лет тринадцать, не больше, – Громов укоризненно покачал головой и стал смотреть в море.

– Так я и говорю! – Сильвио хлопнул себя по ляжкам. – В самом соку девочка! Ах, кто-то ее здесь опробует, клянусь всеми святыми… И этот кто-то, увы, явно буду не я. И не ты, Пташка! Сказать вам – кто?

– Не думаю, чтоб они вот так вот навалились на поселенцев, – покачал головой белобрысый Рамон. – Это мы почти каторжники, а за поселенцев могут и спросить.

Головешка неожиданно расхохотался:

– Ой, не смеши, Рамон! Спросят за них, как же. За эту-то нищету? Подожди-и-ите, сейчас наши черти наедятся негритяночками… И захотят девочек посветлее! Непременно захотят, попомните мои слова. Ну что ты так смотришь, Пташка?

– Думаю, – вздохнув, подросток грустно посмотрел в небо своими большими серовато-зелеными глазами, обрамленными такой густоты ресницами, от каких не отказалась бы ни одна дама.

Тонкий нос, приятное, чуть вытянутое лицо, каштановые волнистые волосы… действительно Пташка.

– О! – баламут Головешка со смехом хлопнул Мартина по плечу. – Да ты у нас и думать умеешь? И о чем же ты мыслишь, наш ученейший друг? О той девчонке? Что краснеешь? Ага! Угадал!

– Да нет, – смущенно потупился юноша. – Просто… Вот подумалось вдруг – а что нас в этом Чарльстоне ждет?

– Да ничего хорошего! – невесело рассмеялся прислушивавшийся к разговору Рамон. – Это тебе всякий скажет. Вот как здесь мы вкалываем, так и там будем. За просто так кормить не будут, ага.

Все замолчали – внезапно поднятая Пташкой тема волновала каждого, правда, вот обсудить ее пока не было времени…

– Я слышал, в колониях, таких, как мы, первым делом заковывают в колодки, – помолчав, тихо промолвил Сильвио. – И заставляют работать за миску похлебки, совсем как черных рабов.

– Правильно, – поковырявшись в носу, угрюмо согласился Рамон, которому остальные ссыльные тоже дали прозвище – Каменщик. – Потому что мы и есть рабы – только белые. Еще хорошо, что наш чертов капитан сэкономил на матросах, да за живым товаром зашел… Не было бы нужды в наших руках – где б мы сейчас были? Там же, где сейчас негры.

– Бедолаги, – покачал головой Мартин.

Головешка смачно сплюнул за борт:

– Нашел, кого пожалеть – обезьян черных. Себя лучше пожалей, чучело!

– Кто чучело? Я? – всегда скромный и даже какой-то забитый Пташка, похоже, обиделся – несдержанный на язык Сильвио достал и его.

– Чучело и есть – кто же еще-то? Негров пожалел, х-ха! И на девку ту, я видел, засматривался… что, понравилась? Моли Бога, чтоб после негритянок ее в капитанскую каюту пользовать повели, а не тебя, дурня!

– Что?!

Покраснев, юноша сжал кулаки и вскочил на ноги… что вызвало у Головешки лишь презрительную ухмылку… да он сбил бы с ног тщедушного паренька одним ударом, в чем сейчас ни капельки не сомневался.

Оп!

– А ну хватит! – Громов ловко перехватил занесенную для удара руку Сильвио. – Я сказал, хватит. Тоже мне еще, горячие эстонские парни.

– У-у-у, – скривился Головешка. – Пусти-и-и…

– Да отпущу – куда ж я денусь? Но только попробуйте мне, подеритесь! Всем ясно?

Повысив голос, Андрей по очереди посмотрел на каждого… и было в его взгляде что-то такое, что заставило обоих забияк притихнуть и усесться у борта.

– Вот и молодцы, – ухмыльнулся молодой человек.

Несостоявшиеся драчуны недовольно сопели, правда, даже Головешка говорить ничего не решался.

– Спите уже, – потянувшись и смачно зевнув, коротко бросил им Громов.

Смеркалось. В темно-синем небе повисла золотая луна, круглая, как сковородка. Над клотиком одна за другой вспыхивали звезды, вокруг стояла тишина, лишь время от времени гулко перекрикивались вахтенные, да с кормы доносились звуки очередной пьянки, впрочем, нынче на удивление быстро затихшие.

Андрей уже начинал засыпать, как вдруг почувствовал, как кто-то осторожно потряс его за плечо.

Громов распахнул веки, увидев рядом с собой Рамона Каменщика.

– Что тебе?

– Тсс! – Каменщик приложил палец к губам. – Поговорить бы… так, по-серьезному.

Андрей пожал плечами:

– Что ж – поговорим.

– Я вижу, ты умеешь держать людей в узде, точно – бывший вояка.

– Ну да, я этого и не скрывал.

Потянувшись, молодой человек несколько раз шумно выдохнул, прогоняя сон, – все же Рамон разбудил его не так просто. Что-то, как видно, хотел… поговорить… о чем?

Слава господу, Каменщик не стал ходить вокруг да около, а, понизив голос до шепота, сказал прямо:

– Думаю, нам в этом Чарльстоне совсем нечего делать. Как и в любых английских или голландских колониях.

– Согласен, – уловив мысль сотоварища, тут же кивнул бывший лейтенант. – Но… что ты предлагаешь? Захватить корабль? А ты умеешь им управлять?

– Нет… Но я полагаю, шкипера мы можем заставить. Просто пусть приведет судно в какую-нибудь спокойную гавань… испанскую или французскую. В общем, туда, где король Испании – Филипп, а не Карл.

– А-а-а, – Громов задумчиво почесал заросший щетиною подбородок. – Вот ты к чему… Мысль интересная. Только вот вопрос – как ее реализовать?

– Не спеша, – ухмыльнулся ночной собеседник. – Когда до Чарльстона останется не так уж и много… там же рядом – Флорида. А Флорида – испанская земля. Земля короля Филиппа. Там-то мы никакие не преступники, а наоборот – люди, пострадавшие от подлых прихвостней самозваного короля Карла!

Бывший лейтенант хмыкнул:

– Понимаю тебя. На каждого из нас у капитана Пинеды, вероятно, имеются бумаги… их следует сохранить.

– Не все! – поспешно возразил Каменщик. – Твои – да, Деревенщины Санчеса – тоже можно, а вот нас троих… я имею в виду себя да Головешку с Пташкой… Ты бы мог потом за нас поручиться – и все.

– Поня-атно!

В принципе, Громов давно уже догадывался, что среди его спутников «политических» нет. Обычные уголовники, приговоренные судом к ссылке и каторжным работам. Что ж – друзей по несчастью не выбирают, а Рамон говорил дело. О творившихся в колониях ужасах Андрей был наслышан немало, еще от приятеля своего капитана Педро, да и старый капрал Джонс тоже много чего порассказывал. Неведомый пока Чарльстон грозил ссыльным как минимум самым беспросветным рабством, а то и каторгой, непосильным для европейцев трудом на хлопковых плантациях Южной Каролины! Так что Каменщик все говорил верно.

– Но нас только пятеро, – напомнил Андрей. – А команда «Эулалии» – человек тридцать самых отъявленных негодяев, готовых на все.

– Двадцать семь, если точно.

Бывший лейтенант поднял вверх указательный палец:

– Вот видишь – двадцать семь!

– Да ведь и нас не пятеро, – неожиданно хохотнул собеседник. – Ты забыл о переселенцах! По крайней мере, десяток крепких мужчин, да еще женщины, подростки – они ведь тоже чего-то стоят. Тем более большую часть команды можно будет просто запереть в каютах – останутся только вахтенные.

Громов задумался – слишком уж рисковое дело предлагал сейчас Каменщик, однако альтернативы, похоже, не было: одно дело – горбиться на хлопковых полях в статусе осужденных на каторгу преступников, и совсем другое – поселиться в каком-нибудь тихом испанском городке на правах свободных людей, пострадавших от узурпатора Карла! В этом смысле Рамон абсолютно прав, тут и думать нечего, однако… слишком уж неравны силы. А поселенцы вряд ли станут помогать ссыльным, даже точно не станут – зачем им это надо-то?

– Вот и я об этом! – в широко распахнутых глазах Каменщика сверкнула луна. – Надо устроить все так, чтобы поселенцы сами поднялись против команды и капитана!

– Интересно, как их на это поднять?

Рамон азартно потер ладони:

– Если достать кафтаны, мы с тобою сойдем за вахтенных… Схватим каких-нибудь девок, потащим… ну дальше ты понял.

– Авантюра! – поежился молодой человек. – Знаешь, я все ждал, что команда в конце концов набросится на женщин, однако… однако капитан Пинеда не такой дурак, каким кажется, и держит своих людей в узде. Одно дело – негритянки, живой товар, и совсем другое – поселенцы. Да и те все прекрасно понимают… Тут нужен весомый повод. Нет!