Пират: Красный барон. Капитан-командор. Господин полковник

Еще остававшийся в живых парень – на вид чуть постарше Пташки – выглядел как настоящий дикарь, истинное дитя природы. В одной набедренной повязке, грязный, с гривой спутанных, давно не мытых волос и тощей, покрытой затейливой татуировкою грудью, индеец сторонился всех и со всеми был одинаково презрительно холоден. Ни с кем не разговаривал – особенно после смерти своих – быть может, просто не понимал языка, и почти ничего не ел… впрочем, особых разносолов для узников в крепости предусмотрено не было – так, вяленая рыбка, вода, бобовая похлебка, да еще то, что принесут сердобольные местные жители – а они приносили, и часто, в особенности по праздникам, в дни каких-нибудь многочисленных католических святых, когда, после мессы, многие приходили хоть как-то помочь несчастным. О, сколько красивых женщин было среди этих добрых людей! Креолки с нежно-золотистою кожей, смуглые метиски с огромными черными глазами, даже служанки мулатки в смешных белых фартуках. Особенно щедро перепадало Пташке – что и понятно, приятный на лицо подросток выглядел куда несчастнее других, да и отощал… впрочем, как и все остальные. Мало того, от постоянного тяжелого и нудного труда даже у Громова наступало какое-то отупение. Все окружающее постепенно переставало быть интересным, ни о чем не хотелось думать и уж тем более говорить – только получить ближе к вечеру очередную пайку баланды и провалиться в тяжелый и быстрый сон.

И так – изо дня в день… вот уже три недели, и выход из всего это было один – неизбежная смерть от непосильного труда и истощения. Ах, Сан-Агустин, Сан-Агустин, кто ж знал, что столь милый, окруженный пальмами городок с сахарно-белыми пляжами, станет для бунтовщиков маленьким испанским ГУЛАГом.

Местные надзиратели не давали спуску никому – откуда только таких сволочей и набрали? Особенно выделялся один, по имени, точнее – по кличке «дон Рамонес». Рамонес, да, это была фамилия, а вот аристократической приставкой «дон» тут явно не пахло, он и на «кабальеро»-то не тянул, этот убогий, с низким приплюснутым лбом и квадратной челюстью неандерталец. Сам метис, он почему-то патологически ненавидел индейцев, видать, не мог чего-то простить то ли матери, то ли отцу – кто там из его родителей был индейцем, да и могла ли быть мать у столь злобного и чрезвычайно жестокого типа, словно бы явившегося в гуманный и просвещенный восемнадцатый век из каких-то непостижимо дремучих времен. Кроме всего прочего, говорили, что Рамонес очень любит купаться, причем заплывает всегда далеко, невзирая на возможных акул.

– Динозавр он, а не дон Рамонес, – как-то сплюнул себе под ноги Громов, увидев, как надсмотрщик в очередной раз истязает индейца – того самого парня, соседа по каземату.

Андрей очень не любил, когда обижают своих… а этот юный индеец… его Громов уже тоже считал своим, как некоторые, ничтоже сумняшеся, считают своей хозяйскую мебель в съемной квартире. Да, мебель – именно так все индейца и воспринимали: ни с кем не общается, вообще почти никогда не говорит, исключая – «да» – «нет», и то с каким-то странным акцентом, что и понятно – дикарь, никакого человеческого языка не знает. И все же, это была своя, привычная, мебель, а Громову бы, например, не понравилось, если б какой-то гад стал пинать его письменный стол… а уж тем более – автомобильчик. Тут никому б не понравилось, впрочем – индеец на авто не тянул, так, скамейка или старая тумбочка – стоит себе в уголке, вроде бы никому не нужна, а выбросить жалко.

– Ты подлая индейская свинья! – сбив бедолагу ногой на самое дно рва, надсмотрщик прыгнул туда следом и принялся энергично работать плетью. – Вот тебе, вот, получай!

Так вышло, что Громов работал на этом участке один – доделывал начатое. Всех остальных, включая и зачем-то явившегося сюда индейца, отвели к противоположной стене – рыть отводку, а потому никаких свидетелей истязания не было, кроме равнодушного ко всему и утомленного, словно мул, бывшего лейтенанта, которого вряд ли стоило принимать в расчет.

Ввух!!!

Сразу же полетела кровь, горячие капли попали на плечо работавшему рядом Громову, и тот сделал пару шагов в сторону…

– На, сучье отродье, на!

Молодой человек скосил глаза… А ведь, похоже, «дон Рамонес» вскоре забьет бедолагу насмерть. Или выбьет глаз… Да-да, похоже, он того и хочет, ишь как умело действует своей плетью – что и говорить, виртуоз.

Что-то мелькнуло. Словно смуглая молния. Громов застыл, увидев, как валявшийся в глине и казавшийся навсегда сломленным молодой дикарь, с неожиданной быстротою и силой кинулся на своего истязателя, схватив его за горло.

Захрипев, надсмотрщик выхватил из-за пояса нож… и тут же упал навзничь с размозженною в кровь головою!

– Ну вот как-то так, – опустив кирку, задумчиво пробормотал лейтенант. – Осталось теперь уяснить, что нам дальше делать. Наверное, остается одно – бежать. Если б еще знать – куда.

– Я знаю – куда, – обернувшись, тихо промолвил индеец. – Но пока еще рано, сэр.

– А-а-а, умеешь говорить? – Громов издевательски ухмыльнулся и ахнул – парень-то произнес свои слова по-английски.

– Ты сказал – рано, – перешел на тот же язык Андрей. – Хотя какая разница? Вот это тело, кажется, я его…

– Его можно закопать. Прямо здесь, в глину. Но могут потом найти…

– Потом что-нибудь да придумаем, – махнул рукой Громов. – Давай живо бери лопату!

Пожалуй, даже строителям Беломоро-Балтийского канала не снилась такая производительность труда! Сообщники – теперь уж так – работали, как два экскаватора, успев до заката солнца не только закопать тело, но и перевыполнить норму раза в полтора.

– Ого! – подошедший прораб (по совместительству старший надзиратель) сдвинул на затылок шляпу. – Вот это наработали, молодцы! Небось хотите получить сегодня лишнюю миску похлебки. Сегодня бобовая, я знаю, Висельник, ты ее любишь. И получишь, не будь я Педро Лопес!

Захохотав, прораб смачно зевнул и, почесав толстый живот, осведомился:

– Вы этого самозваного дона, случайно, не видели? Сюда он не приходил?

– Не-ет, не-ет, – помотал головой Громов. – Но я слыхал, как кто-то, в обед еще, говорил, будто дон Рамонес собрался сегодня купаться. Погодка-то как раз для него – говорят, он такую жару любит.

– Купаться, значит, ушел, бездельник! – сеньор Лопес с остервенением сплюнул себе под ноги, тем самым выражая свое возмущение и презрение – «Неандертальца», как и всякого из слишком уж жестоких людей, никто из «коллег» не любил и не жаловал. Боялись – да, но не приятельствовали.

– Мог бы и отпроситься, хотя б для приличия, – потянувшись, буркнул прораб. – Купальщик хренов, чтоб его там акулы сожрали. Но вы, работнички! Поднимайтесь да живо пошли. Уж будет вам сегодня похлебка – я обещаю!

– Спасибо, любезнейший сеньор Лопес, – со всей возможной искренностью поблагодарил молодой человек.

Выбравшись изо рва, «каналоармейцы» – как еще в начале работ прозвал копателей рва Громов – зашагали вслед за надзирателем, невольно любуясь сверкающим белым песком, пальмами и синим, прозрачным до невозможности небом. Слава богу, Лопес шел быстро и не оглядываясь – товарищам по несчастью выпала хорошая возможность поговорить, чем немедленно воспользовался вдруг воспрянувший духом Андрей, ни капельки не сожалевший о случайном убийстве надсмотрщика. Ну и не убил бы, что тогда? Выбил бы тот мальчишке глаз или насмерть забил? Что же касается трупа, то тут надо было думать. А пока – первый-то раунд выигран, по крайней мере до завтра «дона Рамонеса» никто не будет искать… тем более он же ушел купаться.

Молодой человек приложил руку к глазам: в море и в самом деле кто-то купался, какой-то отчаянный пловец – заплыл далеко, дальше, чем стоявшее на рейде судно, судя по парусному вооружению – шхуна или шебека… водоизмещением чуть поменьше, нежели недоброй памяти «Эулалия».

– А нам везет! – указав рукой на пловца, Громов, понизив голос, все так же по-английски продолжил: – Ты сказал – рано бежать, так?

– Так, – парнишка и сейчас не отличался многословием.

– Тогда объясни – почему рано? – не отставал Андрей.

– Осенью сюда придут воины моего племени, немного – разведчики, отправившиеся на поиски свободной земли. Вот с ними мы может уйти, – индеец неожиданно улыбнулся. – Если доживем.

– Люблю я хорошую добрую шутку! – осклабился молодой человек. – Особенно – из уст молчунов.

– Мы все не протянем и месяца, – безразлично, просто констатируя факт, промолвил дикарь. – Все погибнем во рву. До осени нам не дожить, нет.

Громов задумался: вообще-то индеец был прав – сейчас все чувствовали себя на последнем дыхании, и насколько еще этого дыхания хватит – вопрос. Скорее всего, весьма и весьма ненадолго. Теперь, когда появилась надежда, нужно было срочно что-то придумать, как-то продержаться… как?

– Откуда ты так хорошо знаешь английский?

– Два года я провел в приюте, в Чарльзтауне.

Название города юноша произнес твердо, на английский манер – «Чарльзтаун», а не «Чарльстон», как иногда говорили французы или испанцы.

Андрей хмыкнул:

– Нахватался, значит, хороших манер.

– Потом убежал оттуда – отомстить за свою мать, Синюю Тучку. Там же, в Чарльзтауне, ее и сожгли, как ведьму.

– Ого! Твоя матушка умела колдовать? Впрочем, извини – сочувствую, – молодой человек тяжело вздохнул, вспомнив Бьянку. – Так за мать-то ты отомстил?

– Отомстил, – парень скрипнул зубами. – Однако не всем, кое-кому удалось уйти… Потому я и хочу бежать… вместе с вами. Один я до осени не продержусь, а вы… вы очень умный и рассудительный, сэр, – я давно это заметил.

– Чего ж раньше-то играл в молчанку? – похвала парня пришлась бывшему лейтенанту по вкусу, что он и не старался скрывать. – Почему раньше не подошел?

– Раньше были живы старшие, – тихо пояснил индеец. – Черный Койот и Желтые Брови… они совсем недавно отправились в края вечной охоты… и звали меня с собой.