Пират: Красный барон. Капитан-командор. Господин полковник

– Не один раз и не только я это видел… Видения! Будто заходишь в знакомый порт – а там все не так! Огромные – с ма-аленькими мачтами – суда, белые-белые… плывущие со страшной быстротой стрекочущие лодки без парусов и весел… Господи, тот сойдет с ума, кто хоть раз видел все это!

Молодой человек закусил губу – вот оно! Наконец-то! Теперь точно ясно – «Красный Барон», в этом судне все дело.

Искать, искать… Однако – Америка! Как туда добраться-то? По морю, как… А можно и подождать лет пять – не каплет. А что? Служба есть, жалованье… вот только воспоминания о Бьянке…

– И часто такие вот… видения возникали?

– Да не очень. Обычно в грозу или перед грозою.

Молодой человек заметил какую-то странную суету, еще подходя к дому, но не придал значения – домовладелица, донна Эвальдия, вот-вот должна была вернуться из поездки на реку Льобергат, к мельницам – наверняка она вернулась и теперь устроила выволочку разленившимся без хозяйского ока слугам.

Краем глаза глядя на ошивающихся во дворе хмурых молодцов – эти еще здесь зачем, носильщики, что ли? – молодой человек поднялся к себе и, войдя в темную – с закрытыми ставнями – комнату, громко позвал Жоакина:

– Эй, Перепелка, ты дома? Чего в темноте-то сидишь?

Ответом была тишина… хотя нет, в комнате явно кто-то находился… был… Воры?

Молодой человек потянулся за шпагой…

– Здравствуйте, сеньор лейтенант, – раздался вдруг чей-то глуховатый голос, и тотчас же с грохотом распахнулись ставни, впуская в помещение яркий дневной свет… едва привыкнув к которому, Громов закусил губу и попятился: за столом, нагло развалился какой-то толстяк с тоненькими пошлыми усиками, чем-то напоминающими тараканьи. В руках нахал вертел какую-то желтоватую бумагу с красной печатью, а изо всех углов в Андрея целились из мушкетов солдаты.

– Что такое? – изумился молодой человек. – Вообще-то я здесь живу.

Наглый толстяк ухмыльнулся:

– Мы знаем. Отдайте вашу шпагу, сеньор, иначе я вынужден отдать приказ стрелять!

– Что?

– Вы арестованы, сеньор Громахо! Арестованы по указанию губернатора дона Мендозы. Вот письменный приказ, извольте.

Глава 7

Зима – весна 1706 г. Барселона – Атлантика

Висельник

Откуда-то сверху в подвал проникала вода, капала, стекала вниз тонкой струйкой – видать, там, наверху, на свободе, шел дождь. Привстав, Андрей нащупал стену, подставил под струйку широко открытый рот. Здесь, в одиночке, не было даже окна, лишь иногда тюремщики приносили свечу, перо и бумагу – узнику разрешалось подавать прошения на имя короля Карла. В письменной форме – а в те времена мало кто из простых людей умел читать и писать.

Заточение и в обычной-то камере – пытка, а уж здесь, в темнице – и подавно. Время здесь текло причудливо и непонятно, узник никак не мог бы сказать наверняка день сейчас или ночь. А, собственно, почему б и не заставить само время быть подвластным заключенному? Громов усмехнулся: вот он проснулся, встал – значит, уже утро, нужно сделать зарядку, помахать руками, ногами… раз-два, раз-два, раз… Кто-то боязливо пискнул в углу – мышь или крыса. С этой живностью молодой человек давно уже подружился, подкармливая остатками трапезы, в коей его, надо сказать, не особо-то ограничивали – не то чтоб кормили от пуза, но и не морили голодом, пару раз в день приносили простую, но вполне сытную пищу – гороховую либо луковую похлебку, хлеб, подкисленную вином водицу. Спасибо и на том!

Приносившие пищу стражники отнюдь не отказывались перемолвиться с узником парой слов, наверное, на этот счет имелись у них специальные указания – а вдруг да заключенный проговорится, что-то брякнет, выдаст кого-нибудь? Впрочем, опальный лейтенант и так уже рассказал все, что мог, включая встречу со старым моряком Камило. Как выяснилось, с каких-то пор за каждым шагом Андрея следили, и эти соглядатаи вовсе не были агентами «висельника» Мигеля, наверняка подчиняясь напрямую бывшему помощнику судьи, а ныне – губернатору Барселоны, вдруг заподозрившего бывшего героя в предательстве.

Со слов своих тюремщиков Громов знал, что в крепости полностью сменился гарнизон, естественно, включая коменданта, славного капитана Педро Кавальиша, все были отправлены прямиком на французскую границу, в Жирону, быть может, и к лучшему. Ссылка, но не поругание и арест. Что же касаемо юного Жоакина Перепелки, так о нем не было пока ни слуху ни духу, даже очную ставку лично ведущий следствие губернатор между слугой и хозяином не устроил, а значит, парня так и не смогли отыскать. Сбежал, наверное, ведь не дурак, затаился. Дай бог, не сыщут, да и не при делах он.

Андрей про себя хмыкнул – ага, можно подумать, он сам при делах, тоже еще, нашли иезуитского шпиона! В этом – в связях с врагами короны – иезуитами и заключалось преступление лейтенанта, преступление не только должностное но и, как с охотой пояснил бывший судья, точнее, помощник судьи – политическое. Как понял Громов, в городе еще зимой объявился некий весьма влиятельный в свое время вельможа, сеньор Теодоро Саграна-и-Игуэльо, или просто – дон Теодоро, андалузийский дворянин, яростный католик, известный своей преданностью непризнанному Каталонией королю Филиппу и, как недавно выяснилось, один из видных деятелей Орденского братства святого Игнатия Лойолы. Конкретно – именно в связях с ним и обвинялся сеньор Андреас Громахо, плюс ко всему – в способствовании в убийстве откупщика барона, а также в преступном затягивании следствия по этому важному делу. Букет тот еще, и нужно было бы как-то выпутываться, правда, Андрей пока не знал как… и на допросы его уже не вызывали дней пять, а то и больше – поди, тут, в темноте, догадайся. Правда, раз разрешали писать…

Поднявшись, молодой человек несколько раз топнул ногами, чтобы случайно не раздавить кого-нибудь из своих новых друзей – крыс да мышей, – они-то, бедолаги, в чем виноваты? – и постучал в обитую железом дверь.

– Есть тут кто-нибудь? Эй!

– Ну есть, – минуты через три отозвался приглушенный голос стражника. – Что хотели, сеньор?

– Что и вчера – бумагу, чернила, свечу.

– Понял, – хохотнули за дверью. – Опять прошения писать будете? Только вы их не вчера писали, а третьего дня уже.

– Ого! – подивился молодой человек. – Летит времечко.

Немного погодя тюремщики принесли в камеру дощатую конторку для письма стоя, а вместе с нею – горящую восковую свечку в легком медном шандале, письменный прибор, несколько листов желтоватой писчей бумаги по два песо за пачку и белый морской песок для присыпания недостаточно быстро высыхавших чернил.

Бежать сеньор лейтенант пока не пытался, поскольку все еще надеялся оправдаться, к тому же прекрасно представлял себе всю систему расположенных в тюремных коридорах перекрестных решеток, открывать которые был только один мастер – почтеннейший кузнец Жауме Бальос, с которым Громов, к стыду своем, не виделся уже очень давно – просто некогда было.

Обмакнув в чернильницу заостренное гусиное перо, молодой человек задумался, глядя на желтое пламя свечи. Вчера… нет, если верить тюремщику, то уже три дня назад были написаны самые подробные оправдания по поводу отвлечения следствия на секту «Красный Барон», теперь следовало приступать к иезуиту. Андрей, правда, говорил уже все губернатору лично, но тот настаивал на подробностях, пусть даже в письменной форме, чем и занялся сейчас молодой человек, тщательно выведя первую фразу:

«С доном Теодоро, не зная, кто это такой, я встретился чисто случайно, у себя дома…»

Написав, Громов почесал затылок и еще раз перечитал предложение. Как-то не очень понятно выходило – «встретился случайно у себя дома». Нет! Надо по-другому… «Незнакомый мне дон Теодоро встретился со мной, тайно пробравшись в мой дом и не представившись, что может подтвердить…»

А кто может это подтвердить? Жоакин? Не-ет, мальчишку не нужно было втягивать в это дело никаким боком. И вообще, прежде чем писать – равно как и говорить – здесь, в этой стране и в этой эпохе, следовало очень хорошо подумать. Это ведь не российский неофеодализм с до предела деградирующим обществом, где – чем проще, тем лучше. Увы, здесь такие штуки не пройдут, здесь сложно все, более чем сложно…

Может, не писать ничего вовсе? А зачем тогда бумагу и перо просил? А низачем. Пусть будет!

Молодой человек неожиданно для себя улыбнулся, подивившись своей собственной судьбе – вот уж поигралa-то! Из двадцать первого века в восемнадцатый – это ладно, это редко с кем случается, да почти ни с кем, исключая, наверное, лишь одного его, Андрея Громова, а вот все остальное: из шпионов – в герои лейтенанты, затем опять – в шпионы. Судьба-а-а… Только вот Бьянку жалко, эх… не уберег. Да и как можно ее уберечь было, никто же не знал, что…

За дверью громко лязгнул засов, наверное, принесли пайку.

– Сеньор лейтенант, вас требует господин губернатор.

Положив на конторку перо, Громов улыбнулся – ну хоть какое-то развлечение, интересно, что еще там ушлый судейский на его голову выдумал?

О-ох… Опять – за спину руки, двое стражников с алебардами впереди, двое – сзади, на пути решетки – одна, вторая, третья и… Господи, неужели солнышко? Оно самое, милое, золотое… и небо такое синее-синее, и воздух… И вокруг пахнет розами, и птички поют! День.

Губернатор дожидался узника все в том же кабинете, что и самый первый раз. Темно-красный, с золотым позументом, кафтан, завитый парик, впалые желтые щеки. Умный пронзительный взгляд и лишенный всяких эмоций голос.

– Вы все-таки решили дать письменные показания? – кивнув на стул, тихо произнес барон. – Что ж, наверное, это и неплохо. Однако на этот раз я пришел вовсе не для допроса, дело для всех ясное – и вас, сеньор Андреас, очень скоро казнят…

– Ну вот, – кисло усмехнулся молодой человек. – Кто о чем, а вы опять о казни.

– Вина ваша неоспорима, тем более я хотел ознакомить вас с составом высокого трибунала, – поиграв перстнями на пальцах, губернатор протянул узнику грамоту. – Вот, читайте.

– Председатель – барон де Камбрес-и-Розандо, – взяв бумагу, вслух прочитал Андрей. – Ого… члены… Постойте-ка! И граф дель Каррахас здесь! Все мои друзья, блин… Похоже, и в самом деле шансов у меня мало.

– Ну так я о чем и говорю, – барон де Мендоза развел руками.

Странно, но Громов не испытывал к губернатору абсолютно никакой ненависти или вражды, быть может, потому что этот коварный и облеченный немаленькой властью человек разговаривал с ним подчеркнуто вежливо, вполне обычным, можно даже сказать, дружеским, тоном, не грозил, не ругался… просто который раз уже подставлял расчетливо и цинично. Но делал это с неким намеком на сожаление, мол, я-то бы и рад не делать подлостей, но, увы, обстоятельства…

– Да, вы, кажется, говорили о шансах? – барон внезапно вскинул глаза. – Так у вас вполне может появиться один.

– Что? – оторвавшись от списка, хлопнул ресницами Громов.

– И это вторая… да, пожалуй, и главная, причина моего появления здесь. Вас хочет видеть одно лицо… которое может оказаться полезным.

– Что за лицо? – озаботился молодой человек. – Старый знакомый? Хм… интересно, кто. Вы говорите…

– Больше ничего не скажу, – губернатор сжал в кулаки ладони. – А от вас потребую… Да-да, потребую, проявить при этой встрече терпение и такт.

– Терпение и такт, – озадаченно протянул Громов. – Что-что, а уж это-то я вам обещаю, любезнейший сеньор! Так с кем я все-таки…

– Сами увидите сегодня вечером. Сейчас же – прощайте, встретимся на суде. Стража!

Тряхнув париком, барон позвонил в лежащий на столе колокольчик, и немедленно вошедшие стражники увели узника обратно в темницу.

Андрей был заинтригован! Кто, кто этот таинственный незнакомец, вдруг озаботившийся спасением несчастного лейтенанта и имевший для этого все необходимые связи – иначе б с чего о нем говорил сам губернатор? Кто ж это мог быть-то? Педро Кавальиш? Нет, не того полета птица, тем более – сам в опалу попал. Тогда кто? Ну не кузнец же и не Жоакин Перепелка! Может, тот самый незнакомец? Нет… тот, похоже, все-таки и есть искомый иезуит – дон Теодоро.

От всех этих рассуждений впору было башку сломать, и Громов, махнув на все рукою, завалился до вечера спать, провалившись в сон, как в спасительное убежище, быть может, последнее в жизни.

Его разбудил стражник, потряс за плечо:

– Идемте, сеньор. К вам пришли.

Быстро поднявшись, молодой человек пригладил, как уж смог, волосы и, поправив воротник, зашагал вслед за тюремщиками. И снова темный, освещаемый лишь горящими факелами стражников коридор, лязгающие решетки – эксклюзивная работа кузнеца Жауме Бальоса – узкая лестница – дюжина ступенек вверх, к оранжевому закатному солнцу!

– Сюда, налево теперь.

Понятно. Комната для свиданий.

И на скамье – какая-то дама в шляпке с черной вуалью! Именно она – и есть таинственный посетитель?

– Добрый день, – галантно поклонился Громов.

– Здравствуй, Андреас.

Женщина подняла вуаль, и молодой человек едва не вскрикнул от удивления!

Амалия! Баронесса де Камбрес-и-Розандо. Та самая, во многом благодаря которой он и оказался здесь. Что ей надобно, интересно знать?

Красивое «кукольное» личико юной дамы казалось еще более бледным, нежели всегда, под глазами пролегли глубокие синие тени, тонкие, красиво очерченные губы подрагивали, как если бы баронесса собиралась вот-вот заплакать. Странно, вообще-то Амалия была девушкой веселой и даже в меру циничной. Что ж она сейчас-то строила из себя несчастную?

– Я пришла попросить у тебя прошения, Андреас, – опустив густые ресницы, тихо промолвила баронесса. – Нет, нет, не надо, не перебивай! – Амалия вскинула голову. – Я понимаю, что причинила тебе несчастье, но, поверь, в смерти Бьянки моей вины нет! А то, что я закричала… я была зла на тебя, Андреас, очень зла, за то, что ты… О, что я такое говорю, боже!

Юная дама вскочила со скамьи и, упав бывшему любовнику на грудь, разрыдалась, словно какая-нибудь простолюдинка, не приученная сдерживать свои чувства.

– О, Андреас, простишь ли ты меня хоть когда-нибудь?

Молодой человек машинально погладил плачущую красавицу по плечу, подумав, что, в конце концов, Амалия в чем-то права – не так уж она и виновата. Несчастную Бьянку казнили бы все равно, и вряд ли бы он, Громов – даже неузнанный – сумел бы хоть что-нибудь сделать.

– Не плачь, хватит, ну… – утешал девушку узник. – Ты же знаешь, сердиться на женщин – пустое и не достойное мужчины дело. А в смерти Бьянки я тебя не виню.

– Ах, милый Андреас… – крепко обняв Громова, Амалия подняла заплаканное лицо и шепотом попросила: – Поцелуй меня. Крепко-крепко. Как раньше…

Молодой человек молча поцеловал юную даму в губы – крепко, как она и просила, – почувствовав в ответ такой жар, такое страстное пламя, что на миг испугался – неужели баронесса де Камбрес вдруг сошла с ума? Или, скорее, просто вспыхнули старые чувства…

– Ты и в самом деле меня простил? – наконец, отпрянув, тихо спросила девушка.

– Простил, да.

– Тогда поцелуй еще!

И на этот раз Андрей исполнил просьбу с таким же пылом, и нельзя сказать, чтоб это было бы ему неприятно или вовсе не вызвало никаких чувств. Амалия, явно ощутив это, улыбнулась прежней своею улыбкою, немного кукольной, загадочной, озорной… А потом оглянулась и так же негромко произнесла, придав своему милому личику как можно более серьезное выражение:

– Завтра будет суд, знаешь?

– Да, – шепотом отозвался Громов. – Я даже знаю состав трибунала.

Амалия скорбно вздохнула:

– Там многие хотят твоей смерти… Особенно – мой муж… и граф Антонио дель Каррахас, супруг Эжены. И еще – все те, кто был в нашем обществе…

– Понятно, – грустно усмехнулся Андрей. – Я слишком много знаю.

– Да, они хотят избавиться от тебя, – юная баронесса поправила кружевной воротник платья. – И не обязательно казнить. Думаю, согласятся и просто выслать тебя в Америку. Под строгий надзор, на вечное поселение в какую-нибудь забытую богом дыру. Нет, нет, милый Андреас, выслушай меня до конца!

– Да, я слушаю, слушаю.

Молодой человек нежно погладил девчонку по шее. Амалия вновь улыбнулась:

– Так я что хочу сказать-то… Да – ссылка, это почти та же смерь, но… из колоний всегда есть надежда вернуться, с того же света – нет. Я сделаю все, Андреас, чтобы тебе заменили казнь разжалованием и ссылкой, ты же молись, чтоб все вышло. Обещаешь?

– Ну да, помолюсь. Да! – вдруг озаботился молодой человек. – Мой верный слуга, Жоакин Перепелка… Ежели что – ты позаботишься о нем?

– Ну конечно же – обещаю! – юная дама пожала плечами и грустно вздохнула. – Прощай, милый… Не знаю, свидимся ли мы еще хоть когда-нибудь.

Не дойдя до двери, баронесса де Камбрес повернулась и снова бросилась Громову на шею, чередуя рыдания с поцелуями.

Сие трогательное прощание тактично прервал вежливо постучавший в дверь тюремщик:

– Пора, господа. Время закончилось.

Промокнув глаза носовым платком, Амалия через силу улыбнулась и вышла, а, чуть погодя, стражники увели и Андрея. Молодой человек провел ночь в задумчивости и – как и обещал Амалии – в молитвах. Ему почему-то не хотелось сейчас рассуждать здраво – удастся ли баронессе задуманное или нет, вполне может так статься, что и не удастся: смирятся ли оскорбленные мужья с тем, чтобы любовнику их молодых жен была оставлена жизнь? Впрочем, а вообще знают ли они об этом? Вполне могут и не знать, тогда… Тогда, определенно, есть шанс: ведь если не будет мотива личной мести, если просто заткнуть рот – так можно и выслать в колонии, туда, куда Макар телят не гонял. На мужа своего, старого барона де Камбрес, Амалия уж конечно повлияет, как и у каждой супруги, у нее на то есть средства. А вот что касаемо графа дель Каррахас, губернатора и всех прочих… хотя, наверное, средства припасены и для них… Громов сейчас не хотел даже думать – какие, вообще же, был уверен, что поступил правильно – некрасиво отталкивать плачущих женщин, даже если они и…

Как и ожидал Андрей, судебное заседание члены высокого трибунала провели при закрытых дверях и без лишних формальностей типа очных ставок, допросов свидетелей и всего такого прочего, что неминуемо затянуло бы дело и – самое главное – привлекло бы к нему излишнее внимание непосвященных лиц.

Предъявив узнику обвинение в шпионаже в пользу Филиппа Бурбона, верховный судья – в отличие от сеньора губернатора, жизнерадостный толстячок с толстыми жирными губами и масляными глазками – тут же огласил и приговор: казнь через повешение… милостью Его величества добрейшего короля Карла заменяемая лишением дворянского звания и высылкой под надзор в городок Чарльстон в английской колонии Южная Каролина. Южная Каролина – потому что все испанские колонии поддерживали Филиппа Бурбона – это первая причина, а вторая – завтра с утра из Барселоны в Чарльстон как раз отправлялось попутное судно под английским флагом. Получалось очень удобно – произвести гражданскую казнь да сплавить узника поскорее – практически одним днем обойтись.

Не было ни торжественного построения гарнизона крепости Монтжуик, ни зачитанного громовым голосом приговора, все прошло тихо, можно сказать – по-домашнему. Над головой Громова прямо в помещении караульной сломали шпагу да велели снять кафтан, в который и обрядили заранее подготовленный труп какого-то бродяги, живенько вздернутый на свободную виселицу. Далеко-о было видно, как раскачивался на ветру казненный предатель… почти все в Барселоне знали – кто, уж об этом-то позаботились, а уже ночью, тайком, в закрытой карете, отвезли узника в порт, посадив на борт «Святой Эулалии» – так называлось попутное судно.

Узенькая и тесная каморка, куда втолкнули «казненного», оказалась на носу судна, рядом с камбузом, откуда с раннего утра донесся вполне аппетитный запах гороховой похлебки. Слышно было, как свистел в свою дудку боцман, как бегали по палубе матросы… вот загремела цепь – выбрали якорь. Судно дернулось – видать, поставили блинд – повернулось и медленно покинуло гостеприимную гавань Барселоны, города, в котором российский предприниматель Андрей Андреевич Громов встретил свою любовь… и свою смерть. С борта корабля были хорошо видны виселицы на стене крепости Монтжуик. На одной из них и висел сейчас «Громов», бывший дворянин, бывший лейтенант, бывший любовник…

Все осталось в недавнем прошлом, нынче же начиналась новая жизнь, а что ждало Андрея в будущем, знал пока только один Господь Бог. Покинув гавань, на судне подняли все паруса и, пользуясь попутным ветром, «Санта Эулалия» белокрылою чайкой полетела на запад – к захваченному англичанами Гибралтару.

По мысли Громова, не прошло и часа после того, как судно вышло из гавани, как двое дюжих матросов без особых сантиментов выгнали его из каморки едва ль не пинками, да, на всякий случай связав за спиной руки, отвели на корму, к капитану – а кем еще был это вальяжно развалившийся в поставленном на палубе складном кресле рыжевато-небритый тип с лошадиным мосластым лицом и тяжелым взглядом.

– Меня зовут Якоб Пинеда, я на этом судне капитан и Господь Бог!

Сказав так, развалившийся в кресле тип загоготал, показав желтые и крупные, как у коня, зубы, затем же, резко оборвав хохот, спросил с явной угрозой в голосе:

– Понятно вам, свиньи?

Сие не слишком-то вежливое обращение несомненно относилось не только конкретно к Громову, но и еще к пятерым парням, судя по связанным рукам, таким же ссыльным преступникам.

– Денег на ваш прокорм не выделено, – сплюнув на палубу, продолжал капитан. – А бездельников на своем корабле я не потерплю – будете вкалывать, как черти в аду, иначе, клянусь всеми святыми – живо у меня пойдете на корм рыбам! Ясно?

Ссыльные разом кивнули, однако такой ответ мосластого мореплавателя явно не удовлетворил:

– Нужно отвечать – «да, сэр»! Понятно вам, ублюдки?

– Да, сэр, – нестройным хором отозвались бедолаги, искоса поглядывая на карабкающихся по вантам матросов – босых и одетых вполне живописно – в лохмотья и рвань.

Как тут же отметил опытный судомоделист Громов, «Святая Эулалия», судя по парусному вооружению и двум мачтам, являлась шхуной-бригом или бригантиной, как где называли. Передняя – фок-мачта несла прямые паруса, – задняя – грот-мачта – косые. Небольшое и весьма маневренное судно, не требующее большого количества команды – человек двадцать… ну тридцать – максимум. Правда, если на ней еще имелись пушки – а они, вне всякого сомнения – имелись, можно было накинуть еще с дюжину человек во главе с канониром…

– Итак, свиньи, – между тем продолжал капитан на смеси каталонского и английского, сдобренных изрядным количеством самых интернациональных ругательств. – Вам всем придется работать, отрабатывать свою жратву… в ближайшем порту я запру вас в трюме, и ежели кто думает, что ему вдруг удастся сбежать, то тот очень и очень об этом пожалеет, клянусь отрыжкою дьявола!

Сэр Якоб Пинеда погрозил внушительным кулаком и, оглянувшись на стоявшего у штурвала вахтенного – вполне обычного белобрысого парня – уже более миролюбиво добавил:

– Сейчас будете отвечать на мои вопросы, свиньи. Четко и по существу. Кого спрошу. Ну… – прищурившись, он внимательно оглядел ссыльных и указал пальцем на крайнего, хмурого здоровяка с бурыми волосами-космами до самых плеч. – Начнем с тебя, парень. Кто такой? Что можешь делать?

– Ну Санчес я, а звать – Гонсало, – угрюмо повел плечом здоровяк. – Крестьянин я, ну. Всю крестьянскую работу знаю, ну… пахать, сажать, жать…

Капитан переглянулся с подошедшим к нему юрким чернявым малым в грязноватом камзоле с оторванными пуговицами, как видно, помощником или шкипером. Оба разом захохотали.

– Ой, уморил, уморил, деревенщина! Тут нам все твои умения без надобности… А вот канаты тянуть – ты, я вижу, неслабый малый.

Детинушка горделиво хмыкнул:

– Да уж есть, ну.

– Будешь у нас теперь не Санчес, а Деревенщина. – Сэр Пинеда потер руки и перевел взгляд на следующего бродягу, миловидного, лет пятнадцати-шестнадцати, парня с испуганным лицом.

– Ладненько, теперь – ты!

– Меня зовут Мартин… сеньор… сэр…

– Мартин, вот как? – капитан как-то особенно мерзко ухмыльнулся и подмигнул помощнику. – А он красавчик, ага! Будешь у нас Пташка!

– Но… – не понял юноша. – Почему Пташка?

– А вот выйдем в океан – там и узнаешь, почему! – сэр Якоб снова расхохотался и уставил палец на Громова. – Ты у нас кто? Хотя… я и сам помню – Висельник! Так тебя и звать будем. Что умеешь делать?

– Убивать, – нагло усмехнулся Андрей.

Давно уже пора было поставить зарвавшегося нахала на место. Хоть так. Ишь, прищурился, сволочь!

Капитан «Эулалии» переглянулся со шкипером:

– Что-что?

– Что слышали, сэр, – охотно пояснил молодой человек. – Я, видите ли, был солдатом. Убивать наловчился по-разному – шпагой, кинжалом, дамской булавкой, а также – при помощи пистолета, мушкета, фузеи, пушки…