Бравый солдат Йозеф

Вернувшись под крону ольхи, он еще долго смотрел на это поле – минимум в двадцать соток.

– Зря пропадает, – вздохнул Иосиф. – Одни сорняки да бурьяны…

Повара было слышно еще на подходе к столовой. Он орал из кухни:

– Да они издеваются, что ли?! Специально мне увольнение испортить решили?! Опять салагу в наряд поставили. Ему же все с нуля объяснять надо! Ну нет! Я все равно уйду в город. Пусть батальон без завтрака останется – будут знать. Может, поумнеют!

Аслан, вынырнув из-за котла, окинул вошедшего ефрейтора беглым взглядом и скривился:

– Ага, еще и отличника БПП прислали…

Иосиф только пожал плечами и про себя расшифровал аббревиатуру: отличник боевой и политической подготовки.

– Значит так. К утру – пять ведер картошки. И чтоб каждая без единого пятнышка. Белая, как девичья грудь. Хотя… откуда тебе, салаге, знать – ты, кроме мамкиной, вряд ли другую видел. Ни одной черной точки, ясно?! Котлы, кастрюли, посуда – чтоб сверкали. Кухню и столовую – чтоб вылизал до блеска! Я захожу, а тут все сияет и пахнет, как в ресторане для генералов. Понял?! Не справишься – пеняй на себя.

Аслан еще долго бормотал себе под нос, пересыпая речь отборным матом. Все мечтал о танцах в сельском клубе, холодном пенном пиве и молоденьких, пышногрудых девках.

Перед тем как уйти, вместо того чтобы по-человечески протянуть или хотя бы всучить – как делают люди, – Аслан с показной грубостью швырнул связку ключей прямо к ногам стоявшего рядом ефрейтора. Словно бросал кость дворовой собаке. И, даже не оборачиваясь, гаркнул на весь зал:

– От подвала и столовки, салага!

Иосиф с трудом подавил в себе яростную волну возмущения. Промолчал. Но про себя подумал:

– Да пошел бы ты… Катись, куда собрался. Без тебя разберусь.

Наконец-то повар переоделся в своей подсобке. Кислый запах кухни смешался с резким одеколоном. Грубый мат рядового Тарбы, облаченного в парадную форму, еще пару раз прокатился по залу, а затем растворился за дверью и вскоре – за пределами гарнизона. Похоже, Аслан был вне устава: проверки перед увольнением на него не распространялись. Да и возвращался он в часть не к 22:00, как положено, а когда считал нужным – чаще всего под утро и не всегда трезвым.

Проследив в окно, как повар скрылся за калиткой ветхого ограждения дивизиона, Иосиф облегченно выдохнул и почти бегом выскочил из столовой. Его путь лежал к капониру – туда, где за бетонными плитами укрывались фургоны с аппаратурой наведения, а в большом деревянном ящике защитного цвета хранились средства индивидуальной защиты.

Он быстро нашел свой сверток – на фанерной бирке, пришитой к ткани, четко виднелась выжженная паяльником фамилия: «Цимерман». Развязал. Внутри – бахилы и перчатки. На ощупь – плотный прорезиненный материал: местами гибкий, как хлорвинил, местами грубый, с брезентовой фактурой. Все рассчитано на защиту от химии и прочей дряни.

– То, что надо! – пробормотал ефрейтор, засунул комплект под мышку и поспешил обратно в столовую.

На пороге кухни он весело и почти торжественно скомандовал самому себе:

– В атаку!

За несколько секунд натянул поверх сапог плотные бахилы – те самые, из ОЗК, что закрывают ноги выше колен. Затем ловко влез в длинные резиновые перчатки до локтей. План действий рождался в процессе. Иосиф окинул быстрым, но внимательным взглядом обстановку. Груды липкой от жира алюминиевой солдатской посуды. Закопченные донельзя, будто обугленные в костре, котлы и кастрюли – хотя здесь варили на электроплите. Пол – сплошное месиво: керамическая плитка скользила от помоев, а швы между кафелем зияли черной гнилью. Он взял первую попавшуюся мокрую тряпку, нагнулся, попробовал оттереть хоть один участок. Но не тут-то было. Заскорузлый слой грязи – настоящая пленка мерзости – не поддавался.

Хуже всего были углы: под кухонными шкафами скопились серые комки слежавшейся пыли вперемешку с недоедками. А под стоящей в центре кухни массивной плитой Иосиф разглядел кости… и две давно окоченевшие, уже частично мумифицированные крысы.

Первым делом солдат смахнул со столов и шкафов накопившуюся пыль и вымел мусор из всех углов. Освободил посуду и котлы от остатков пищи. Вынес на помойку переполненные баки – от них несло особенно зловеще. Смрад, казалось, въелся в их бока.

Сложив часть посуды в посудомоечную раковину, остальное Иосиф аккуратно распихал по кастрюлям и в один особенно вместительный, минимум на сто литров, котел. Щедро посыпал все – и содержимое, и полки, и столы, и скамейки, и сам пол, и те же мусорные баки – кальцинированной содой. На короткое мгновение кухня и столовая стали светлее – как будто их припорошило первым снегом. Вода на кухне была только холодная. Иосиф залил котел и все возможные емкости до краев, включил электроплиту на полную мощность.

– Пусть тут все откисает, – удовлетворенно выдохнул служивый.

Ключи от подвала все еще лежали на том самом месте, куда их с показной грубостью бросил повар. Под слоем белой соды они почти слились с фоном – пришлось нащупывать. Он потер связку щеткой и промыл под струей воды.

В подсобке нашлись два пустых картофельных мешка. Прихватив их Иосиф выбежал из столовой. Свежий вечерний воздух – влажный, пахнущий распаренной землей, дымком и набухшими почками – ворвался в грудь и на время освежил голову.

Подвал располагался в строении напротив. Спустившись по бетонным ступеням, Иосиф тут же ощутил тошнотворную вонь прелых овощей. Картина перед глазами не требовала пояснений: некогда зеленые кочаны капусты превратились в угрюмую груду, больше напоминавшую сложенные в углу черные пушечные ядра. Металлические клетки с почерневшей морковью истекали оранжевой гнилью, сочившейся из всех щелей. Отсеки промокшей, перемешанной с землей и густо проросшей картошкой были покрыты почти полуметровой светлой порослью. Судя по всему, добрая половина этих десятков центнеров уже не годилась в пищу.

Мог бы, как все, отобрать пять ведер что получше – и вон из подвала. Но Иосиф был в душе крестьянин. И она взбрыкнула. Заныло внутри: «Спаси, хоть что еще можно». Он присел на корточки и стал машинально перебирать картошку: гнилую, землю с полей и пучки проросших побегов – в одну сторону. Что еще годилось – в мешок. Среди этой мешанины попадалось много совсем мелкой картошки. – голубиные яички, как называла их баб Маля в Аккемире.

– После чистки от нее размер с фасолину останется… – с досадой подумал Иосиф. – И то если кожуру снимешь тонко, почти впритирку.

Он откладывал ее в отдельную кучку, пока еще не зная, пригодится ли. Но вдруг мелькнуло:

– Отмыть как следует – и прямо в кожуре, в духовке… как печеную. Вкусно будет.

За трое суток в наряде ефрейтор управится с отсеком картофеля – молча, аккордом, не жалея рук и спины. Но в тот пятничный вечер ему удалось разобрать лишь треть общей кучи. Решив, что на сегодня достаточно, он набрал столько картофеля, чтобы точно вышло пять ведер начищенного. Аслан ведь не уточнил – почистить всего пять ведер или чтобы на выходе получилось пять. Иосиф решил не рисковать и сделал по максимуму.

Покидая подвал, солдат заметил разбросанные повсюду желтоватые обрывки, чем-то напоминавшие куски невода. Он поднял один, потрогал нитки – на ощупь как настоящая рыбацкая сеть. Но это были старые сетчатые мешки, давно пришедшие в негодность. Иосиф мгновенно придумал им применение. Два он взял с собой, остальные собрал в охапку и положил в угол, к куче тюковой проволоки.

Столовая встретила его своим привычным, неприятным запахом – чего-то затхлого, прокисшего, перестоявшего. Иосиф первым делом распахнул все форточки и оставил входную дверь открытой.

– Пусть проветрится, – сказал он вслух, больше для себя.

И он бросился в столовую и на кухню, как в настоящую атаку. Над плитой поднимались клубы пара. Вода в котле и кастрюлях, набитых грязными чашками и ложками, кипела. Хотя что там – какая вода. Это было уже темно-коричневое нечто. С помощью щетки и принесенной из подвала сетки он яростно перемыл посуду. Вместо перерыва – просто присел на табурет и почистил полтора ведра картошки.

Потом вскочил, вылил кипяток из котла прямо на пол кухни. Раскаленные паром кастрюли вынес в зал – держал их через тряпку, чтобы не обжечь руки. Бурлящей водой с размаху ошпарил столы и скамейки. Рассыпанная там сода зашипела – грязь и жир черными струями начали стекать на пол.

Вернулся в закуток, где обычно обрабатывали овощи, – начистил еще два ведра картошки. Снова на кухню. Протер все шкафы, вытер посуду и расставил ее по полкам. На ходу намылил содой невыносимо грязные окна и с усилием оттер засаленные поверхности столов.

Много времени и сил ушло на то, чтобы счистить гарь и копоть с котла и кастрюль. Чтобы хоть немного перевести дух, он снова сел на табурет – и дочистил картошку.

А потом, с тряпками в обеих руках, набросился на многометровые столы и скамейки в зале. Почему-то на ум пришел знакомый с детства мотив из фильма. Сначала Иосиф напевал тихо, почти шепотом. Но вскоре – во все горло, не стесняясь ни себя, ни пространства:

Дразнят Золушкой меня,

Оттого, что у огня

Силы не жалея,

В кухне я тружусь, тружусь,

С печкой я вожусь, вожусь,

И всегда в золе я…

Оттого, что я добра,

Надрываюсь я с утра

До глубокой ночи;

Каждый может приказать,

А «спасибо» мне сказать

и один не хочет…

С этими словами он вдруг рассмеялся – не громко, но искренне. Посмотрел на большие круглые часы, висящие между двумя окнами в столовой. Время было десять вечера. Его взгляд мгновенно вернулся на окна. Короткие тюлевые занавески, видимо, никогда не знали стирки – на них лежал слой пыли, цвет серо-желтый, в паутине местами торчали застрявшие с прошлого лета иссохшие мухи и комары. «Руки бы таким хозяевам оторвать», – невольно вспомнил он слова своей бабушки Амалии. Он сбегал за табуреткой, снял тюль и уложил его в блестящую, только что очищенную кастрюлю. Делал это почти на автомате, как его учили когда-то дома. На старой металлической кухонной терке с крупными отверстиями натер поверх занавесок хозяйственного мыла. Залил все водой и поставил на плиту – пусть кипятится.

Вернулся к стене, намылил стекла окон. Дотянулся и протер белый циферблат – до неприличия загаженный мухами. Плитка – белая, глянцевая – тянулась вдоль всех стен, высотой почти до самого подреберья. И всю эту запачканную облицовку – в кухне, в закутке, в столовой – тоже пришлось отмывать до блеска.

Благо, что почти во всех помещениях в полу были сточные сливы. С помощью швабры и веника дежурный по кухне сгонял туда грязную жижу. А вот в зале пришлось попотеть – там водостока не было.

Иосиф вспомнил, как его мама – школьная уборщица – вместе с коллегами мыла длинный коридор вручную: мешками из-под картошки. Именно ими, тяжелыми и грубыми, женщины, согнувшись почти до земли, тянулись вдоль коридора, собирая мутную воду. Они двигались синхронно, словно связаны одной нитью – медленно, основательно, как в каком-то немом хороводе труда.

Иосиф вбежал в казарму в полночь, изрядно напугав дремавшего на посту дневального. Не столько внешним видом – пот ручьем, перчатки по локоть, бахилы до самых бедер, словно не из столовой, а из котельной ада приполз, – сколько тем, как внезапно он появился.

Для основательной помывки окон в то время использовали газеты, и в Ленинской комнате казармы их было более чем достаточно.

К часу ночи Иосиф управился со всем, что запланировал. Даже больше – сделал с избытком. Напоследок сполоснул перчатки и бахилы от ОЗК и спрятал в подсобке – чтобы никто не видел и не задавал лишних вопросов. Постирал занавески и все тряпки, что нашлись в помещениях. Затем сбегал в подвал за тюковой проволокой, связал несколько кусков воедино и за зданием столовой натянул ее между деревьев. Развесил там свежевыстиранное белье для сушки.

В подсобке повара он обнаружил стопки кухонных полотенец, выстиранных и выглаженных в прачечной. Пару из них повесил там, где посчитал нужным. Одно – возле умывальника в закутке для чистки овощей.

– Солдаты наряда тоже люди. Должны следить за гигиеной, – произнес редактор стенгазеты вслух, формулируя в голове следующую тему для боевого листка. Подумал было, как бы об этом написать. В итоге решил просто и прямо: «Грязными руками поел – надолго в сортире засел!».

Он выключил свет, закрыл двери и, изрядно уставший, но с тихим удовлетворением от проделанного, отправился на заслуженный сон.

Все старослужащие, как и положено, вернулись из увольнения к 22:00. В казарме пустовали только две койки на нижних рядах – повара Аслана и Иосифа.

Он голышом с удовольствием помылся с головы до ног – пусть и очень холодной водой. Стесняться там было некого: в столь поздний час все десять кранов принадлежали ему одному…

Дежурный по кухни вырубился моментально – стоило лишь коснуться подушки. Ах, эта завидная способность молодости: ни тебе лишних мыслей, ни бессонницы…

Иосиф не помнил, успело ли ему что-то присниться. В какой-то момент он вдруг почувствовал, что летит с кровати ногами вперед. Но это была не часть сна – это была реальность. Его стянул за ногу с койки негодующий повар.

Аслан не кричал – он шипел от возмущения, но громче любого крика. Если убрать мат, смысл сводился примерно к следующему:

– Совсем обнаглел, салага! Тебя в наряд поставили не для того, чтобы ты осыпался. Сгною!

Схватив подчиненного за шкирку, повар – забрызгав его лицо слюной – продолжал шипеть:

– Ты у меня кухню кровью и соплями мыть будешь!

От него ощутимо несло перегаром.

Кто-то с верхней койки, не открывая глаз, буркнул в сторону:

– Аслан, пожалей мои нервы. Спать хочется не могу. Можешь убить его на улице, а?

– Ключи… – попытался вставить Иосиф.

– Что – ключи?! – переспросил рядовой Тарба.

– Там, у меня под подушкой.

Повар с остервенением скинул подушку на пол, достал связку и, не церемонясь, потащил ефрейтора – полуголого, в одних кальсонах, босиком – к выходу из казармы.

Ночные заморозки уже прошли, но холод асфальта на строевом плацу пробирал босые ступни до костей. Аслан, не переставая материться и угрожать, отпер замок и, все еще держа солдата за ворот ночной рубашки, буквально лбом Иосифа распахнул дверь в столовую.

– Включи свет, – скомандовал он, отпуская хватку и грубо толкнув подопечного внутрь.

Тот подчинился: на ощупь нащупал и щелкнул выключателем.

Свет лампочки залил помещение. Повар застыл на пороге. Его взгляд скользнул по блестящей плитке, чистым столам, аккуратно расставленной посуде и вымытым окнам. В воздухе стоял легкий запах мыла и соды. Все сияло. Казалось, сама столовая выдохнула – спокойно и свежо.

Аслан вытаращился на это безмолвное чудо. Казалось, от неожиданности он даже протрезвел. Прошло несколько молчаливых минут. Вдруг, словно вспомнив о чем-то важном, повар бросился на колени и заглянул под массивную электроплиту, стоящую посреди кухни.

– Осторожно, – осмелился предупредить Иосиф. – Там стекло и дохлые крысы валялись.

Аслан пошарил под плитой рукой, медленно выпрямился, почесал затылок и уже вполне нормальным голосом произнес:

– Я знаю. Но как?.. Когда ты все это успел?

Иосиф молча пожал плечами.

– Тебе кто-то помогал? – в голосе Аслана скользнуло недоверие.

– Нет. Я сам.

– Но как? До сих пор тут другие до утра ишачили – и все бестолку.

– Я из многодетной семьи, – счел нужным пояснить ефрейтор. – У нас к авралам привыкли. И еще… мы немцы. Помешаны на чистоплотности.

– Как тебя там… Йозеф, что ли?

– Ну, типа того, – усмехнулся Иосиф.

– Ты бы хоть предупредил.

– О чем?

– Ну… что ты ненормальный. Не как все.

Аслан еще долго осматривался по сторонам. Потом вдруг остановил взгляд на стене, улыбнулся и кивнул в сторону часов: