Полная версия
Холодный воздух вернул его в настоящее.
Он остановился у двери, ведущей в подъезд, стал искать ключи во внутреннем кармане пальто.
Йован вдруг ясно понял, что всё это время пытался не отпустить Иву, а просто переждать. Перекрыть её кем-то другим. Заполнить пустоту. Анна просто оказалась рядом. Но была не той.
И от этого стало только пустее.
Глава 12
Февраль 2025 год
Когда у тебя есть дети, то квартира практически постоянно выглядит, как поле боя. Игрушки под ногами, на полу размазана каша, а на диване лежит гора неглаженного белья, которая растет быстрее, чем Сара успевает ее разобрать. Близнецы орут в комнате, Лука отнял машинку у Димитрия, и теперь оба плачут.
Сара стоит посреди этого хаоса с телефоном в руке. На экране сообщение от ее лучшей подруги Анны: “Я уже одеваюсь и буду выходить”. Сара с шумом выдыхает и чувствует, как с этим выдохом приходит облегчение. Она так ждала встречу с подругой, чтобы хотя бы несколько часов побыть самой собой.
– Милош! – кричит она в сторону спальни. – Милош, присмотри за детьми!
Сначала в ответ она слышит тишину, а потом недовольное бурчание:
– Я работаю, Сара.
Она сжимает телефон так, что костяшки пальцев белеют. У него работа, а у нее что, праздник?
– У меня встреча с Анной, – говорит она, стараясь держать голос ровным. – Я тебе говорила об этом в начале недели. Всего на пару часов.
– Опять эта Анна? – илош выходит из спальни в наушниках, в ноутбуком в руках. – Сара, у тебя есть дети, обязанности, муж в конце концов. Не можешь же ты каждый раз бросать все, ради…
– Ради чего? – перебивает она, и в голосе появляются нотки истерики. – Ради того, чтобы просто поговорить с подругой? Ради того, чтобы несколько часов не слышать плач, не вытирать никому сопли и никого не развлекать?
Милош смотрит на жену, явно не понимая, почему она так реагирует. Он вообще редко ее понимать стал после рождения детей.
– Хорошо, хорошо, иди, – бросает он, возвращаясь в спальню. – Только вернись пораньше, мне нужно дописать документацию.
Сара стоит, глядя на закрытую дверь. В груди сжимается что-то горькое и тяжелое. Она бросает взгляд на календарь, висящий рядом с холодильником. На нем красным маркером обведена дата. Три года назад они поженились, а он и не вспомнил. Даже отметки не заметил.
Она пишет Анне: “Да, я тоже почти готова. Очень рада нашей предстоящей встрече”.
И это правда. Ей очень нужно, потому что если сейчас Сара не выйдет из квартиры, она просто сядет на пол и заплачет. И не факт, что может остановиться.
***
В кофейне, с незамысловатым названием Слой, пахнет свежей выпечкой, чьими-то сладкими духами и мокрой собачьей шерстью. Я сижу за столиком для двоих у окна, пальцы скользят по экрану телефона. Сообщения от Алена тянутся бесконечной лентой, как будто мы уже давно знаем друг друга. Его сообщения цепляются за сердце, одно за другим, как ниточки, которыми кто-то невидимый стягивает меня к экрану.
Сара садится напротив, снимает пальто, поправляет волосы. Под глазами едва заметны тени, которые не скроешь консилером, если не спала всю ночь. Один из близнецов температурил, и она сидела с ним до четырех утра, прикладывая прохладные компрессы ко лбу и шепча сказки, которые помнила из детства.
Но сейчас она внутренне радуется, потому с Анной не нужно быть “мамой двойни”, “женой Милоша” или “медсестрой в больнице”. Сегодня в этом кафе она просто Сара – женщина и подруга.
– Привет, красавица, – улыбается она, и в этой улыбке столько искренности, что даже сама Сара не всегда понимает, откуда берутся силы. – Как ты? Ты не отвечала несколько дней, я уже волновалась.
Я отрываю взгляд от телефона. Сара сегодня яркая: лёгкий макияж, платье изумрудного цвета облегает фигуру, волосы в высоком хвосте. Она пахнет чем-то сладким, ванильным, а на щеках лёгкий румянец. Я смотрю на неё и чувствую легкую вину. Она сидит напротив, а я всё ещё держусь за экран.
– Все нормально, – отвечаю я. – Просто… много всего.
По взгляду Сары я замечаю легкое недоверие. Она чувствует укол тревоги за меня, но гасит ее привычным жестом – поправляет прядь волос за ухо и наклоняется чуть ближе. Она знает меня с четырнадцати лет. Еще с той больничной палаты, когда мама Сары – медсестра – приводила ее “поиграть с девочкой, которой одиноко”. Тогда я лежала вся в синяках, со странным, пустым взглядом, и когда Сара спросила: “Хочешь я тебе косу заплету?”, я заплакала. Просто потому что это был добрый заботливый жест.
С тех пор Сара всегда говорила, что я хрупкая. Не в смысле слабости, а в смысле трещины, ранимости, которая идет изнутри и может в любой момент расползтись. И Сара всегда была рядом, потому что: кто, если не она?
К нам подходит официант, Сара заказывает капучино для себя и латте для меня. Затем поворачивается:
– Ты выглядишь усталой. Работа давит? Или Йован что-то натворил?
От упоминания его имени внутри словно что-то обрывается. Я уже почти привыкла не думать о нас с ним как о паре, но вопрос Сары выбил из меня дух. Я улыбаюсь краем губ, скорее от неловкости.
– Мы расстались.
– Боже… – Сара прикрывает рот одной рукой, второй тянется ко мне и мягко сжимает пальцы. – Давно? Ты поэтому так долго не отвечала на звонки и не писала?
Я пожимаю плечами и делаю вид, что рассматриваю витрину с десертами. Внутри неприятная тяжесть, но не от расставания. Она давит от того, что даже сейчас мне не хочется говорить об этом. Все, что я хочу – снова увидеть уведомление от Алена.
– Анна? – Сара возвращает меня в диалог. – Поговори со мной.
Я вздыхаю и смотря сквозь подругу отвечаю:
– Ну а что говорить? Он бросил меня, как ненужную вещь, сказав, что все еще любит чертову Иву! И представляешь, предложил остаться друзьями! – в горле нарастает ком и я чувствую, как он собирается пролиться потоком горячих слез.
Анна, не сейчас. Не смей реветь.
Но чем больше я рассказывала Саре о том, как прошел вечер расставания, о том, как я изолировалась дома и пила несколько дней в одиночестве, тем больше слезинок скатывалось по моему лицу.
Подруга мягко держит мои руки и участливо заглядывает в глаза, как будто понимает насколько мне больно. И я чувствую, как внутри Сары все бурлит, как ей хочется схватить меня за плечи и сказать: “Ну ты же видела все его красные флаги!” Но она не говорит, просто сидит и слушает меня. Она всегда отлично умела слушать. Даже когда сама устала до звездочек перед глазами. Или телефон в кармане вибрировал и она знала, что это Милош спрашивает где подгузники.
– Я не хочу больше ничего слышать о Йоване, – в конце тирады говорю я.
– Мне жаль, что тебе пришлось это пережить и вдобавок, в одиночестве. Почему же ты не позвонила? – ответила Сара.
– Когда я была готова, то позвонила, но ты не ответила и я не стала больше докучать.
– Прости, Анна, ты же знаешь, что я всегда рядом?
– Конечно. Давай поговорим о чем-то приятно? – я вымученно улыбаюсь, высвобождаю свои руки и промакиваю слезы салфеткой. – Как у тебя дела?
Сара улыбается, кивает и начинает что-то рассказывать о детях, о новом рецепте, который попробовала дома. Я киваю, делаю глоток латте, обжигаясь о край чашки, и в то же время чувствую вибрацию телефона. Сердце моментально ускоряется, как будто оно живет в ритме входящих сообщений. Я прячу улыбку за кружкой и наклоняюсь к экрану.
– Ты меня точно слушаешь? – смеется Сара. – Или там что-то более интересное?
Я поднимаю глаза. Она улыбается, но в глазах тревога.
– Просто переписываюсь, – отвечаю я спокойно и делаю глоток.
– Ну-ка покажи, кто тебя так развеселил? – она тянется к моему телефону, будто шутит.
Моя рука реагирует быстрее, чем я успеваю подумать. Я резко прижимаю телефон к груди. Сердце грохочет.
– Не надо, – голос звучит резче, чем я хотела.
Сара замирает, словно перед ней взорвалась петарда.
– Эй, спокойно. Я же просто… – она опускает руки. – Прости. Не хотела тебя злить.
Я отвожу взгляд в сторону, делаю глубокий вдох, чтобы успокоиться и дотрагиваюсь рукой до кулона на шее в виде бабочки.
Кофейня уютная, мягкий свет, за стеклом медленно тает снег, а мне хочется встать и уйти. До чего ж некрасиво! Чувствую, как телефон буквально жжет ладонь, будто там что-то сокровенное, что никто не имеет права трогать.
– Все сложно, – тихо говорю я, стараясь ободрительно улыбнуться. – Я расскажу тебе. Просто… не сейчас.
Сара кивает, но на лице остается легкая тень. Она отпивает кофе, продолжает осторожно рассказывать о чем-то бытовом, старается не задавать лишних вопросов. Но я чувствую ее взгляд – встревоженный, внимательный, изучающий.
Когда мы прощаемся, Сара крепко меня обнимает, и я ощущаю запах ее парфюма – сладкий, зимний, родной.
– Я рядом, но мне страшно за тебя. Пожалуйста, пиши мне, ладно? – просит она тихо.
Я снова киваю и уже через минуту иду по мокрому тротуару с телефоном в руке, набирая сообщение: “Прости, что не отвечала сразу. Я соскучилась по нашим разговорам”.
Смотрю на время – мы просидели с Сарой 3 часа.
Ален: Я тоже скучал. Как прошла встреча?
И мир снова будто смазывается, растворяя неприятный осадок после разговора с Сарой.
***
Сара возвращалась домой уже в темноте. Воздух стал холоднее, влажный асфальт блестел под фонарями, и шаги отдавались мокрыми шлепками чуть громче, чем обычно. В руке она держала ключи, в голове оставался разговор с Анной, и где-то глубже ощущалось тихое напряжение, которое она привыкла не замечать.
Она медленно поднялась по лестнице в подъезде до их с Милошем квартиры, на секунду задержалась перед дверью, будто собираясь с силами, и только потом открыла.
В квартире было тихо. Она сразу поняла: дети спят.
Сара осторожно разулась, прошла в коридор и заглянула в детскую. Близнецы лежали в кроватках, один раскинув руки, второй уткнувшись лицом в подушку. Она на секунду остановилась, глядя на них, и ощутила в груди смесь нежности и усталости. Сара поправила одеяла обоим мальчикам и осторожно вышла из комнаты.
Из спальни доносился слабый свет. Милош был там.
Она прошла на кухню, поставила сумку на стул, машинально включила чайник, хотя пить ничего не собиралась.
Милош вышел из спальни с ноутбуком в руках.
– Ты вернулась, – сказал он, не поднимая глаз.
– Угу.
Сара мысленно чего-то ждала от мужа. Объятий? Улыбки? Ну хоть что-то.
– Как дети? – спросила она.
– Нормально. Уснули быстро.
Он поставил ноутбук на стол и снова открыл его, как будто разговор уже закончился. Сара смотрела на него несколько секунд.
– Спасибо, что посидел с ними, – сказала она.
– Угу.
Тишина повисла между ними, тяжёлая, вязкая. Она вдруг поймала себя на мысли, что сейчас самое время сказать.
– Сегодня вообще-то… – начала она и остановилась.
Милош поднял глаза.
– Что?
Сара смотрела на него, пытаясь найти хоть какую-то подсказку в его лице.
– Да… ничего, – сказала она тихо и отвернулась.
Он пожал плечами и снова уткнулся в ноутбук. Чайник щёлкнул, вода закипела, но Сара не двинулась с места.
Прошло три года. Три года назад они стояли в загсе, она держала его за руку и думала, что всё обязательно будет хорошо, что они со всем в этой жизни справятся, что будут держаться друг за друга.
Она плотно сжала губы и подняла взгляд в потолок, не давая соленым слезам скатиться по щеке. Сара налила себе чай, хотя не хотела, и сделала глоток. Горячая вода обожгла язык, но это даже помогло, слезы отступили.
– Как Анна? – вдруг спросил Милош, не отрываясь от экрана.
Сара на секунду замерла.
– Плохо, – ответила она. – Они с Йованом расстались.
– Понятно.
Никакого вопроса, никакой реакции.
Сара смотрела на него и вдруг очень чётко поняла: он даже не слышит, что она говорит.
– Я устала, – сказала она тихо.
– Ложись спать, – автоматически ответил он.
Она кивнула, хотя Милош этого не видел. Потом прошла в ванную, закрыла за собой дверь и только там позволила себе выдохнуть.
Она оперлась руками о раковину и посмотрела на себя в зеркало. Тени под глазами, чуть размазанная тушь, усталый взгляд. И вдруг в голове всплыло лицо Анны – её улыбка, её напряжение, её телефон, который она прижимала к груди, будто он был чем-то важнее всего вокруг.
Сара закрыла глаза. Что-то было не так. Она чувствовала это слишком хорошо. И это пугало её больше, чем собственная усталость.
Глава 13
Май 2011 год
Привет, дорогой дневник!
Стоило только написать о том, что у меня появилась настоящая подруга, как сразу все испортилось.
Сегодня на большой перемене я как обычно шла с подносом по столовой и увидела, как Мэги сидит за дальним столом с “модными” девочками из класса. Она смеялась так громко, что даже повариха, разливающая суп, улыбнулась. А она вообще редко кому улыбается. Зато я… я словно стала невидимой.
Запах в столовой был противный, как всегда: вермишелевый суп, подгоревший рис, котлеты, пропитанные маслом, и компот из сухофруктов, который почему-то всегда пах пылью, будто его сделали из старых занавесок. Я села за свой любимый стол у окна, где стекла всегда запотевали от пара, и видела ее спину. Мэги даже ни разу не обернулась, не обратила внимание, что я здесь.
Раньше она махала мне рукой через весь зал. Она сразу же шла ко мне, бросала рядом за стол свой поднос и шептала что-то смешное, так, что я едва сдерживала смех и не давилась чем-нибудь. Теперь она шепчет что-то другим. Девочки вокруг нее пахли дорогими духами, сладкими, как жвачка из киоска. Я понюхала свой серый свитер, стиранный вчера, но все равно он пах нашим старым дешевым порошком из дурацкого желтого пакета.
На уроке Мэги тоже сидела с этими девочками. Я наблюдала за ней украдкой и рисовала в своей тетрадке. Карандаш скрипел, оставляя грубые линии на бумаге. Я написала ее имя – “Мэги” – большими буквами и закрасила их так сильно, что они почти прорвали страницу. Хотела стереть, но ластик только размазал серые пятна.
После школы мне пришлось идти домой в одиночестве. На улице пахло теплой весной и пыльными дорогами. Кое-где еще остались лужи от недавно прошедшего дождя, и я представляла, что если прыгнуть в лужу, то провалишься в другой мир. Мир, где Мэги не смеется с другими девочками, а сидит со мной на подоконнике и ест пончики.
Я долго бродила по улицам, прыгала по лужам, качалась на качелях, что не заметила как пролетело время. Домой вернулась уже в сумерках. Тусклый свет в подъезде моргал, как будто собирался погаснуть. В квартире пахло пережаренным маслом и сигаретным дымом, который въелся в обои в цветочек. Я молча поставила рюкзак у двери и пошла в свою комнату. Папа сидел на кухне с кружкой крепкого домашнего кофе, пахнущего больше алкоголем, чем зернами.
– Чего не в настроении? – его голос был грубым, как наждачная бумага.
– Все нормально, – тихо сказала я, пытаясь побыстрее уйти от его вопросов.
– А лицо что такое недовольное?
– Да все нормально у меня с лицом, просто устала.
– От чего в твои годы уставать то?! – он усмехнулся и глотнул кофейно-алкогольную жижу из кружки.
– Вообще-то я учусь, делаю уроки, дома помогаю. Мне вон сколько домашки в школе по разным предметам задают! – мне не понравился его ответ, я скрестила руки на груди и недовольно отвернулась.
– Вот я в твои годы уже работал! И в огороде, и в поле родителям помогал, и сестру младшую нянчил. А школа знаешь как далеко была? Это тебе не 15 минут пешком от дома. Я ходил по часу в одну сторону, еще столько же обратно и в любую погоду, и в любом настроении, и не жаловался! А ты… вырастила из тебя мамаша нытика, – он сделал большой глоток из кружки. Мне очень хотелось, чтобы он в этот момент подавился, как подавился бы своими обидными словами. Я так много хотела ему сказать, как он не прав, как мне хочется поддержки, но лишь тихо прошептала:
– Когда мама придет?
– А-а, началось любимое! Мама! Мама! Как будто я пустое место! Вечно молчите, шепчетесь с матерью за моей спиной, а мне ни слова! Тихушничаете!
Он поднялся, и стул с грохотом упал на пол. Я отступила назад, в коридор, чувствуя, как ноги становятся ватными. Отец прошел мимо, бурча что-то себе под нос, взял сигареты, и хлопнул входной дверью.
Я прошла в свою комнату и села на край кровати. За стеной поскрипывала мебель, будто дом устал слушать наши вечные ссоры. Хотелось забраться под одеяло и стать невидимой, но я просто сидела, сжимая колени руками. На кухне капало из крана – кап-кап, словно кто-то отмерял время до следующего скандала.
Вечером мама вернулась, усталая, с красными потрескавшимися от постоянной работы, руками. Она не смотрела на меня, будто боялась, что я скажу что-то лишнее. Перед ее приходом я всегда набираю воду в чайник и ставлю его кипятиться на плиту. Мама поставила пакеты на пол и ушла переодеваться, я их разобрала и разложила все продукты по местам. Папа пришел на кухню и сказал, чтобы я налила им с мамой чай. Я это сделала и ушла обратно к себе в комнату.
Сначала было тихо, только шорох шагов, стук кружек о стол, щелкнула зажигалка. Отец что-то говорил, но я не могла разобрать слов. Потом послышался стук кулака по столу. Мама отвечала усталым голосом, но её слова тонули в его раздражении:
– Ты хоть раз пришёл домой и не начал орать?
Потом сквозь крики слышались обрывки фраз:
“Ты вечно молчишь! Обиделась и молчишь!”
“Потому что с тобой невозможно разговаривать. Ты постоянно орешь”
“О-о, у тебя что, голос появился? Достала уже своим молчанием!”
Я представила, как Мэги сейчас сидит с теми девочками, смеется. Может, я слишком скучная. Может, ей надоело слушать про мои рисунки и глупые истории. Или она боится моего дома, боится запаха перегара и тяжелого взгляда отца. Может, я сама виновата, что не умею быть нормальной.
Родители снова закричали громче. Я натянула одеяло на голову, закрыла глаза и стала считать до ста, но не смогла досчитать даже до двадцати. Слёзы катились по щекам, а я уткнулась лицом в подушку и пыталась не издать ни звука.
Глава 14
Февраль 2025 год
Я просыпаюсь от звука будильника: тихого, будто кто-то постучал ложечкой по стакану. Вылезая из под одеяла чувствую, как в комнате холодно, хотя батареи скрипят и постанывают, нагреваясь до предела.
Может передвинуть кровать ближе к батарее?
Воздух пахнет ночной затхлостью, черным чаем, остывшим вчера и чем-то металлическим, будто ржавыми качелями на детской площадке. Я тянусь за телефоном, выключаю будильник и открываю последние сообщения. Ничего.
Не нахожу “Доброе утро, Анна”, к которому я уже успела привыкнуть за последний месяц. Пустота чата колет морозом, сильнее, чем холод в комнате.
Я встаю, накидываю свитер с растянутыми рукавами, на ощупь нахожу тапочки. Пол ледяной, каждый шаг будто по замороженному озеру. На кухне все лежит по своим местам, раздается легкий запах горечи из открытой пачки кофе. Вода в чайнике нагревается медленно, жалобно урча.
Я пью кофе, горький, слишком крепкий, и открываю ноутбук. Экран светит ровным голубым светом, но глаза скользят по строчкам текста, не задерживаясь. Письма коллег, заметки по работе – всё кажется далеким и ненастоящим. Я заставляю себя написать пару фраз для поста в соцсети, но слова слипаются, как сырые спагетти. Взгляд постоянно падает на телефон.
Ну же, Ален. Или я ему уже надоела со своими историями?
Я отгоняю тревожные мысли, закрываю ноутбук и облокачиваюсь на стол, глядя на чашку с кофе. По стенкам уже осела темная пена, а на поверхности появилась тонкая пленка. В комнате стоит тишина, прерываемая только тиканьем часов и редкими звуками с улицы: шорох шин по асфальту, лай собаки, шелест ветра.
Работы на сегодня мало, так что я решаю прибраться в квартире: постель стоит незаправленная, в прихожей нужно пропылесосить и вытряхнуть половик, пыль на всех поверхностях протереть, и помыть полы.
Легкая активность должна меня взбодрить.
Вставляю наушники в уши, включаю любимую песню Alt-J – Breezeblocks и приступаю к личной “терапии”: меняю полотенца на кухне и в ванной, раскладываю по банкам макароны и крупы, наклеиваю этикетки на специи, будто порядок снаружи наведет порядок внутри.
Телефон молчит. А солист все поет:
Пожалуйста, не уходи, я съем тебя целиком,
Я так люблю тебя, я так люблю тебя, я так люблю тебя.
К обеду я решаю позвонить маме. Ее голос бодрый, слишком бодрый: она рассказывает про молодую девушку, пришедшую в их коллектив, про то, что магазин скоро завезет какой-то особенный сыр, спрашивает, сколько на рынке у моего дома стоит килограмм яблок.
Я киваю в трубку, хотя мама не видит. Она не спрашивает как у меня дела, как спала, как себя чувствую после расставания. Мы болтаем о незначительных вещах почти двадцать минут. Когда звонок заканчивается, в квартире становится тише, чем было до него. Тишина эта режет слух.
Было бы у меня в голове сейчас так тихо.
Я ставлю чайник снова – только ради звука кипящей воды, заполняющего пространство вокруг. Смотрю на телефон.
Ничего. А может у него что-то случилось?
Каждый раз, когда он лежит экраном вниз, мне кажется, что я упускаю момент, когда Ален напишет. Переворачиваю его, чтобы проверить, и снова кладу на стол. Уже экраном вверх.
Я ложусь на кровать, закрываю глаза и вспоминаю Марко. Его голос всегда звучал ровно, будто тихая ночная дорога зимой: без выбоин и суеты. Когда мы вместе работали над проектами, он неизменно повторял: “Подумай, можешь ли ты повлиять на ситуацию? Если нет, то займись своими делами и отвлекись”. Марко подбадривал меня так, будто это самое простое правило жизни.
Если бы он сейчас был рядом, он бы точно не позволил мне зависнуть над телефоном и считать минуты до сообщения.
Он бы сказал: “Анна, доделай свою работу. Переписка тебе не заплатит, тебя не накормит и не сделает твою жизнь лучше”.
Открываю глаза, комната совсем не изменилась. Я открываю ноутбук и сажусь писать. Пальцы поначалу лениво барабанят по клавишам, но постепенно мысли выстраиваются в абзацы. Компания, для которой мне нужно сделать серию постов, занимается психологической помощью детям. Мы совместно разработали контент-план на этот месяц и к понедельнику нужно было написать пост с названием: “Воображаемые друзья: хорошо или плохо?”
В голове всплывает почти физическое ощущение – как будто в какой-то части мозга что-то отзывается, глухо и тревожно. Но я не думаю об этом слишком долго. Читаю научные статьи и пишу.
Дети разных возрастов придумывают себе друзей. Они рисуют их, разговаривают с ними, делятся секретами. Для взрослого человека это может показаться милым и забавным. Но что скрывается за невинной выдуманной дружбой?
Иногда это яркая фантазия, творческая сила ребёнка. Такой друг помогает переносить одиночество, чувствовать себя смелее, учиться говорить и строить отношения.
Но бывает иначе. Придуманный друг рождается там, где реального тепла и внимания не хватает. Он становится утешением, “пластырем” на боль, которую взрослые не заметили или не захотели увидеть.
Воображаемый друг может быть светлым, добрым, хранить радость. А может впитывать страхи и печаль.
И, наверное, важен не сам факт, что ребёнок придумал себе “кого-то”. Важнее зачем.
Я перечитываю написанное и остаюсь удовлетворенной. Я сохраняю текст в контент-плане и закрываю ноутбук.
А если он сейчас не пишет, потому что переписывается с кем-то другим? Мы же даже не знаем друг друга.
Телефон рядом со мной дрожит. Я замечаю, что уже не просто жду сообщений, я прислушиваюсь к ним всем телом. Каждая вибрация ощущается как сигнал тревоги или как порхание бабочек в животе.
Ален: Анна, как дела? Я весь день был занят и не мог написать, скучал.
Я смотрю на экран, и в груди что-то опускается: облегчение, как глоток воздуха после долгого погружения. Но вместе с ним, щеки разгораются – легкий укол стыда. Я ведь только что писала о детях, которые придумывают себе друзей, чтобы не чувствовать одиночества.
А разве я сама не делаю сейчас то же самое?
Марко наверняка бы усмехнулся: “Ты что, правда зависишь от пары слов на экране?” – и я слышу его голос так отчетливо, что почти решаю оглянуться, поискать его глазами в комнате. Я пытаюсь представить, что бы он сделал на моем месте: поставил таймер на работу, сделал бы все, что запланировал, и только потом бы ответил на сообщение Алена.
Но я не такая сильная как Марко.
Я хватаю телефон почти сразу, хотя секунду назад решила тянуть время. Пальцы дрожат, пока я набираю ответ медленно, стираю, снова набираю. Наконец отправляю.
Я: Я так волновалась, что ты не писал. Думала, что уже надоела тебе.