И шла война четыре года

- Правда. Вот прямо сейчас и пойду.

И Маруся, гордо подняв голову, вышла из класса. Несколько ребят направились за ней. Они дошли до кабинета директора. Маруся приоткрыла дверь, увидела, что первый кабинет со столом, заваленным бумагами (который назывался «приёмная», и где обычно сидит секретарь) пуст. Она распахнула дверь, осторожно зашла, и все, пришедшие с ней, тоже ввалились следом. Дверь в директорский кабинет была открыта, и оттуда слышался громкий голос. Вскоре ребята увидели и самого директора – он разговаривал по телефону, вышагивая при этом по кабинету от одной стены до другой. Ребята попятились, но директор не заметил их, он встал спиной к двери и энергично размахивал левой рукой в такт словам. В этот момент прозвенел звонок. Ребята ринулись вон из приёмной, а Маруся осталась.

- А ты чего встала? Побежали скорей, урок ведь начался! – обернувшись, сдавленно крикнул Мишаня.

- Нет, я всё-таки скажу ему, – упрямо ответила Маруся.

Она терпеливо дождалась, когда директор закончит разговор и, замирая от волнения, шагнула к нему в кабинет. Из кабинета директора Маруся вышла минуты через три (и совсем это не страшно было – подумала она про себя) и увидела Мишаню, который, навалившись грудью на подоконник, внимательно рассматривал школьный двор. Он обернулся на звук открывающейся двери и радостно воскликнул:

- О, вот и ты! Сказала?

- Сказала.

- А он?

- А он сказал, что хорошо, будет звать меня Маруся… А ты чего тут? Урок ведь начался.

- А я тебя ждал. Ты же первый день у нас в школе, вдруг заблудишься.

Маруся с благодарностью посмотрела на Мишаню – про это она не подумала. Так, может, и ничего, неплохой человек этот Мишаня, да и все остальные ребята, и уезжать не придётся?

Робко постучав в дверь своего класса, Маруся вошла и сразу объяснила причину своего опоздания. Эмилия Владиславовна благосклонно кивнула, но замечание всё-таки сделала:

- Королёва, добровольное посещение кабинета директора надо совершать на перемене. А Золотарёв где прохлаждался?

- Он меня ждал, чтобы я потом не заблудилась, – защитила своего нового друга Маруся, – И, Эмилия Владиславовна, зовите меня, пожалуйста, Маруся, а не Мария.

- Хорошо, – удивлённо вскинула брови Эмилия Владиславовна, – Садитесь на место. Впрочем… Э-э-э-э, Маруся, подойди-ка ко мне.

Маруся чуть порозовела, подошла к учительскому столу и опустила глаза. Что ещё от неё надо? Ругать будет за опоздание или за то, что Мишаню защищала? Но Эмилия Владиславовна спросила вполне доброжелательно:

- Маруся, скажи мне, пожалуйста, а вы в своей школе учили стихи про войну?

- Да-а-а, – несколько обескуражено ответила девочка.

- Можешь прочитать какое-нибудь наизусть?

- Могу…

Маруся облизнула губы и начала:

- В детстве книги я читала и смотрела

Фильмы о блокаде Ленинграда.

И стучала мысль: «А я б сумела?

Или нет?» – проносится с досадой.

Как в буржуйке-печке сжечь все книги?

Чай без сахара… Нет! Просто кипяток!

Как так жить, чтоб сладкого не видеть?!

На день хлеба лишь малюсенький кусок.

Прочитала – мальчик восторгался,

Что с лаврушкой прокипевшая вода,

Супчик с мясом, довоенный, заменяла.

Капнешь ей на хлеб – вот красота!

Голос у Маруси дрогнул. Она с лёгким всхлипом втянула в себя воздух и продолжила:

- И решила: так попробую я тоже.

Попросила мне помочь бабулю.

Как ругалась бабушка, о Боже!

Говорила, чтоб не смела думать.

Причитала всё: «Не дай, Господь вам

Пережить подобные страдания!»

Корвалол накапала пять грамм,

И ещё нажаловалась маме.

Я с обидой на неё глядела.

Что ругаться, я ж хотела просто

Пережить, попробовать на деле

День один блокадного подростка.

По мере того как Маруся читала, лицо у Эмилии Владиславовны меняло своё выражение. Вот она уже не с вежливой улыбкой слушает Марусю, а нахмурилась. Потом торопливо сняла очки и задумчиво прикусила дужку, и кивала в такт Марусиным словам. Когда девочка закончила, Эмилия Владиславовна взволнованно спросила:

- Откуда ты знаешь такие стихи? Кто их написал?

- Это мой папа написал… – опустив голову, тихонько произнесла Маруся.

- Папа?! Он что, поэт?

- Нет, он дизайнер… Но иногда у него получается стихотворение написать. Он про войну несколько стихов написал. А это… Оно как будто про меня…

- Про тебя? – непонимающе переспросила учительница.

- Ну, да… В прошлом году к нам в школу приходили ветераны и рассказывали разные истории про войну. И про ребят из блокадного Ленинграда – про мальчика, как он лавровый листик в воде кипятил, чтобы как будто суп получился. И я захотела попробовать – правда на суп похоже, или нет. Но мне ведь нельзя самой газ зажигать, вот я бабушку и попросила. А она начала расспрашивать, зачем мне. Ну я и рассказала. А бабушка как давай ругаться! Я даже испугалась. Она, вообще-то, добрая, всегда смеётся, её тоже Маруся зовут, баба Маруся. А тут вдруг начала ругаться. Я на неё обиделась. А папа потом мне объяснил – бабушка просто очень войну не любит вспоминать, и всё, что с ней связано. Она родилась в Ленинграде. Правда, когда уже война закончилась – в 1945 году. Я потом с бабой Марусей помирилась, но теперь про войну ей уже ничего не говорю. Я даже это стихотворение учить на улицу выходила.

Маруся вздохнула.

- А папа немного неправильно написал. Баба Маруся маме не нажаловалась. Она вообще никогда не жалуется. Папа сам всё узнал. Я ему сказала. И потом про то, что он не так в стихотворении написал, тоже сказала. Но он ответил, что это такой литературный образ. А этот стих я должна была в школе на празднике читать. Но уехала. И читать его будет моя подруга.

- Какая ты интересная девочка, Маруся Королёва, – покачала головой Эмилия Владиславовна, – Ну, хорошо, а у нас на празднике ты сможешь прочитать это стихотворение?

- Да запросто. – ответила Маруся.

Эмилия Владиславовна подавила улыбку.

- Ну вот, и замечательно. А сейчас вернёмся к уроку.

Так побежали денёчки. Маруся совсем освоилась в новом классе, завела себе двух подружек – Лену Коновалову и Оксану Морошкину. Но, пожалуй, чаще, чем с ними, она общалась со своим соседом по парте – Мишаней Золотарёвым. Им оказалось по пути – Мишаня жил на соседней улице. Перед уроками Мишаня ждал Марусю на перекрёстке, а после уроков они вместе выходили из школы. Иногда Мишаня заходил к Марусе в гости, и бабушка кормила их вкусным обедом. А потом они втроём шли на прогулку. Мишаня рассказывал, что знал о своём городе, о домах, улицах. Баба Маруся его перебивала, вставляла свои воспоминания или задавала вопросы. Если он не знал, как ответить на поставленный вопрос, говорил, что спросит у папы. И на следующий день обязательно пересказывал то, что рассказал ему отец. Баба Маруся иногда спорила с Мишаней, говорила: «Ты, конечно, коренной петербуржец, но и я тоже. Я ведь прожила в этом городе целых двадцать лет! Ах, если бы я не вышла замуж, я бы ни за что не уехала из этого замечательного города! Но моему Коленьке надо было уезжать на Урал… Работа, понимаешь. Ах, какие у нас были дружные соседи, когда мы жили на Садовой! Словно одна семья. И моя подруга тоже Маруся. Хоть она была старше меня на целых восемь лет, мы были не разлей вода. Её даже подругой нельзя было назвать – старшая сестра, вот кто она была для меня. Вынянчила меня, понимаешь…»

В школе тоже всё шло своим чередом – уроки, репетиция к празднику. Кроме стихотворения Марусю пригласили петь в школьном хоре. А в классе даже выбрали в редколлегию. В один из дней они с ребятами приступили к созданию уголка ветеранов. Эмилия Владиславовна выдала им несколько фотографий, которые надо было наклеить на альбомный лист и красиво подписать. Что-что, а красиво писать Маруся умела! И не только писать – аккуратно наклеить, подобрать нужные цвета красок. Недаром её папа был дизайнером. Маруся пошла в него.

Взяв очередную фотографию, Маруся нахмурилась и с минуту задумчиво разглядывала запечатлённую на ней пожилую женщину, даже старушку. Маленькое, худенькое лицо, короткий седой ёжик волос, глубокие морщины. Старушка как старушка. Но чем-то она приглянулась Марусе. Глаза у той были необычные – большие, бледно-голубые, прямо совсем-совсем бледные, с редкими короткими ресницами, а под глазами тень.