Свет во тьме

Juliet Black

Свет во тьме

Глава

«Свет пронзит даже того, кто порождён тьмой.»

Пролог

Кэтрин

Кэтрин стояла в тёмной комнате. Воздух казался плотным, тяжёлым – в нём смешались запах дорогого табака и едва уловимый металлический привкус крови. От этого становилось не по себе.

Свадебное платье висело на ней неровными лоскутами. Ткань была разрезана ножом, и каждый разрыв напоминал о том, как быстро сказка превратилась в кошмар.

Напротив стоял он.

Высокий. Спокойный. Слишком спокойный.

В его взгляде не было ни растерянности, ни сомнения. Только холодная решимость, от которой внутри всё сжималось.

Кэтрин никогда не было так страшно.

Мысли путались. Прошлое вспыхивало обрывками – предательство, боль, резкие слова. Всё это казалось далёким и одновременно слишком близким. Но сейчас существовал только он.

– Я тебя предупреждал, – произнёс Дамиан ровно, и его голос прозвучал почти тихо. – Или ты сама снимешь платье… или я разорву его до конца. У нас брачная ночь.

Он сделал шаг.

Кэтрин отступила, спиной ощущая холод стены. Пальцы судорожно сжали ткань платья, словно это могло её защитить.

– Пожалуйста… – выдохнула она, и собственный голос показался ей чужим. – Не надо.

Он смотрел на неё долго. Молча.

От этого молчания становилось ещё страшнее.

– Мне продолжать? – его голова чуть наклонилась, взгляд стал внимательнее. – Или ты сделаешь это сама?

Слёзы покатились по её щекам. Она не вытирала их – просто не могла.

Дамиан медленно достал нож.

Тот самый.

Лезвие блеснуло в тусклом свете, и ткань вновь разошлась под его движением. Он притянул её к себе за талию – жёстко, но без суеты. В следующее мгновение Кэтрин оказалась на диване, прижатая к холодной обивке.

Сердце колотилось так громко, что, казалось, этот звук заполнил всю комнату.

Он навис над ней, и его дыхание коснулось её щеки. Кэтрин зажмурилась, готовясь к тому, что произойдёт дальше.

Но ничего не произошло.

Дамиан замер.

Его лицо напряглось, в глазах мелькнуло что-то резкое, почти злое – но направленное уже не на неё.

– Чёрт… – выдохнул он сквозь зубы.

Нож с глухим звуком упал на пол.

Дамиан резко отстранился, развернулся и вышел, хлопнув дверью.

Тишина обрушилась на неё сразу.

Кэтрин осталась одна. Руки дрожали. Грудь тяжело поднималась и опускалась. Она села, прижимая к себе разодранное платье, и только теперь позволила себе закрыть лицо ладонями.

Он думает, что сможет её сломать.

Что она смирится.

Что станет покорной.

Кэтрин медленно выпрямилась.

Нет.

Она не собиралась сдаваться.

***

Дамиан

Она стояла перед ним – бледная, с дрожащими губами, в разорванном платье, и в этом зрелище было что-то тревожащее, почти неправильное. Не потому что он не добился своего. А потому что вместо ожидаемого удовлетворения он вдруг ощутил раздражение – на неё, на себя, на тот странный внутренний толчок, который заставил его остановиться.

Он собирался довести всё до конца. Сломать её сразу, без отсрочек, без иллюзий. Так было бы проще – для неё и для него. Быстрое подавление, чёткие границы, понятные правила. Она должна была понять с первой же ночи, кому принадлежит и какое место ей отведено.

Но в тот момент, когда её слёзы скользнули по щекам, а взгляд – растерянный, живой – встретился с его взглядом, внутри что-то неприятно сжалось. Не жалость. Он не называл это жалостью. Скорее – сбой в расчёте. Несвоевременная реакция, которая не вписывалась в план.

Он отшвырнул нож, почти с яростью, словно раздражался на собственную нерешительность, и вышел из комнаты, чувствуя, как напряжение стягивает плечи. Дверь захлопнулась громче, чем он хотел, но сейчас это было единственное, что он контролировал – силу удара, звук, движение.

В голове всё ещё стоял её образ.

Она должна была быть инструментом. Средством. Частью его игры, выстроенной годами. Он слишком долго шёл к этому, чтобы позволить себе слабость из-за женских слёз.

И всё же мысль не отпускала.

Отец часто повторял: женщина в доме – это его сердце. Если сердце разбито, дом становится пустым. В их семье к этому относились не как к красивым словам, а как к правилу. Женщину уважали. Оберегали. Даже если вокруг рушился мир, даже если кровь была ближе, чем покой.

Дамиан вырос в этом понимании. Он видел, как отец смотрел на мать – не как на собственность, а как на ценность. И эти образы, давно вытесненные, вдруг всплыли слишком отчётливо.

Но Кэтрин не была частью его дома.

Она была частью его мести.

Он заставил себя вспомнить это. Медленно, методично, как возвращают дыхание после удара. Она – цель. Ничего больше. И если он сейчас сорвётся, если позволит себе действовать на эмоциях, он проиграет ещё до того, как игра по-настоящему начнётся.

Нет, он не станет ломать её грубой силой.

Это было бы слишком просто. И слишком быстро.

Он не будет торопиться. Он даст ей время привыкнуть к его присутствию, к его голосу, к его взгляду. Пусть сначала ненавидит. Пусть сопротивляется. Пусть верит, что способна устоять.

Со временем страх перестанет быть главным. На его месте появится зависимость – тихая, незаметная, почти естественная. Она начнёт искать в нём опору, даже если будет отрицать это вслух.

И тогда выбор станет её собственным.

Она останется рядом не потому, что он заставит.

А потому что однажды сама поймёт – уйти уже некуда. И, возможно, не захочет.

Глава 1. Потеря

Кэтрин проснулась от запаха корицы.

Сначала она не открывала глаз – просто лежала, слушая дом. Скрип половиц. Глухой звук шкафа на кухне. Тихий мамин напев – всегда один и тот же мотив, который она напевала по утрам, даже когда думала, что никто не слышит.

– Ричард, не трогай, я сказала, – донеслось с кухни.

– Я проверяю. Вдруг ты пересолила тесто, – невозмутимо ответил отец.

Кэтрин улыбнулась в подушку. Значит, воскресенье.

Она спустилась вниз босиком, задержавшись на последней ступеньке – просто чтобы посмотреть. Мама стояла у плиты в своём светлом фартуке, с выбившейся прядью у виска. Отец держал в руках ложку и делал вид, что участвует в процессе, хотя на самом деле только мешал.

– Доброе утро, художница, – заметил он её первым.

– Пап, я ещё сплю, – пробормотала она, но всё равно подошла ближе.

Он притянул её к себе одной рукой, поцеловал в макушку, пахнущую шампунем и краской.

– Запомни, Кэтти, – сказал он тогда, глядя на неё серьёзно, – ты – наше главное чудо.

Она закатила глаза, делая вид, что ей неловко, но внутри всегда теплело.

Дом был небольшой – старые белые ставни, вишня под окном, сад, где весной яблони осыпались лепестками так густо, что казалось, будто пошёл снег. Вечерами свет из кухни ложился мягким пятном на траву, и мама часто выходила с кружкой чая, просто чтобы постоять на крыльце.

Отец писал по ночам. Кэтрин иногда просыпалась и видела свет из-под двери его кабинета. Она тихо заходила, устраивалась на полу с листами бумаги – с одной стороны исписанными его черновиками, с другой чистыми.

– Опять не спишь? – спрашивал он, не отрывая взгляда от текста.

– А ты? – отвечала она.

Он усмехался и, не глядя, протягивал ей стопку листов.

Иногда он читал вслух. Его голос был низким, спокойным, и слова будто текли по комнате, заполняя её. Кэтрин слушала, рисуя, и мир казался бесконечным – потому что они оба его создавали.

Мама приходила позже, садилась рядом и поправляла ей волосы.

– Ты опять вся в краске, – вздыхала она с улыбкой.

– Это творческий хаос, – возражала Кэтрин.

Мама только качала головой.

В школе у Кэтрин появилась Оливия.

Они познакомились, когда Кэтрин уронила коробку с карандашами в коридоре. Пока она собирала их с пола, кто-то рядом фыркнул:

– Если будешь плакать, я уйду.

Кэтрин подняла глаза.

Перед ней стояла девочка с растрёпанными тёмными волосами и взглядом, который не просил разрешения существовать.

– Я не плачу, – ответила Кэтрин, вытирая ладони о юбку.

– Хорошо. Тогда давай быстрее. Звонок сейчас будет.

Так всё и началось.

У Оливии дома было шумно. Иногда слишком. Кэтрин слышала это, когда звонила ей вечером – крики, хлопки дверей. Оливия никогда не жаловалась. Просто однажды сказала:

– У тебя тихо. Можно я у тебя посижу?

И мама поставила на стол ещё одну тарелку.

Со временем Оливия почти прописалась у них. Она сидела за столом, слушала отца, спорила с ним, смеялась громче всех. Иногда молча наблюдала за тем, как Амелия обнимает дочь, и в её взгляде появлялось что-то короткое, быстро спрятанное.

Когда они выросли, всё изменилось – но не сразу.

Кэтрин начала продавать картины. Небольшие заказы, портреты, городские пейзажи. Она мечтала о собственной студии, где будет пахнуть маслом и свежим холстом.

Оливия устроилась работать в бар. Возвращалась поздно, уставшая, но с тем же упрямым огнём в глазах.

И однажды они решили съехать.

Квартира оказалась небольшой – две комнаты, крошечная кухня, узкий коридор. В первый вечер они распаковывали коробки, сидели на полу, пили дешёвое вино из кружек и смеялись.

– Мы взрослые, – торжественно объявила Оливия.

– И самостоятельные, – добавила Кэтрин, вытирая руки о старую футболку.

На стенах появились её рисунки. На подоконнике – цветы, которые Оливия называла «обречёнными».

Всё казалось правильным. Медленным. Настоящим.

До той ночи.

Тишина была густой, почти липкой. Они разошлись по комнатам – обычный вечер, обычные разговоры.

Телефон зазвонил резко.

Кэтрин сначала не пошевелилась. Потом взяла трубку.

– Да?

Пауза.

– Это родственники Амелии и Ричарда Грей?

– Я их дочь.

– Произошла авария.

Сердце стукнуло слишком сильно.

– Они… в больнице?

Пауза стала длиннее.

– К сожалению, ваши родители погибли на месте.

Мир не взорвался. Не рухнул.

Он просто стал пустым.

Кэтрин медленно опустилась на пол, прижимая телефон к уху, хотя разговор уже закончился. Она смотрела на стену – на тонкую трещину над плинтусом – и вдруг поняла, что не может вдохнуть.

Воздух не входил.

Оливия появилась в дверях.

– Кэт?

Кэтрин подняла глаза.

И закричала.

Звук вышел хриплым, разорванным. Она не помнила, как Оливия оказалась рядом, как прижала её к себе, как шептала что-то – слова терялись.

– Я здесь. Слышишь? Я здесь.

Кэтрин вцепилась в неё так, будто если отпустит – исчезнет сама.

Она не помнила, сколько они просидели на полу. Минуты тянулись вязко. В какой-то момент Оливия тоже заплакала – тихо, беззвучно, уткнувшись лбом в её плечо.

И в ту ночь Кэтрин поняла: мир может оборваться одним звонком.

Без предупреждения.

Без возможности подготовиться.

И ничего уже нельзя будет вернуть.

Утро наступило неожиданно быстро, и Кэтрин не могла вспомнить, в какой момент ночь закончилась. Она лежала с открытыми глазами и слушала город – глухой шум машин, редкие шаги на улице, звук закрывающейся двери где-то в подъезде. Мир продолжал существовать, двигаться, дышать, и от этого становилось особенно невыносимо. Потому что её собственный мир остановился.

Мысль о том, что родителей больше нет, не укладывалась в голове. Она повторяла её снова и снова, но слова не находили опоры внутри, не превращались в реальность. Всё казалось ошибкой, недоразумением, которое сейчас кто-то исправит.

Оливия вошла в комнату тихо, стараясь не напугать. В её руках были две кружки с кофе, и запах показался Кэтрин слишком резким, почти чужим.

– Тебе нужно хоть что-то выпить, – сказала Оливия, присаживаясь рядом.

Кэтрин поднялась с трудом. Пальцы дрожали, когда она обхватила кружку, и горячий фарфор обжёг кожу. Эта простая физическая боль оказалась единственным, что ощущалось чётко и ясно. Она задержала дыхание, пытаясь собрать мысли.

– Это ошибка, правда? – её голос прозвучал глухо, словно издалека. – Они могли перепутать машину… или фамилию…

Оливия не стала давать пустых обещаний. Она просто накрыла её ладонь своей, крепко, без слов. И в этом прикосновении было больше правды, чем в любом ответе.

Поездка в морг прошла почти в тишине. Кэтрин смотрела в окно автомобиля, но не видела ни домов, ни людей. Всё расплывалось в серой массе, лишённой смысла. Она чувствовала только руку Оливии рядом – единственную точку опоры.

Внутри здания было холодно. Слишком светло. Запах антисептика резал горло.

– Вы готовы? – спросил сотрудник.

Готовность не имела значения. Нужно было просто сделать шаг вперёд.

Когда ткань приподняли, Кэтрин сначала ничего не почувствовала. Лица родителей были спокойными, почти умиротворёнными. Мама выглядела так, как после долгого дня, когда засыпала раньше всех. Отец лежал серьёзный, сосредоточенный, как в те минуты, когда обдумывал очередную главу.

Только отсутствие дыхания делало эту картину невозможной.

Кэтрин протянула руку и коснулась маминой ладони. Кожа оказалась холодной, безжизненной. И в этот момент всё внутри неё рухнуло окончательно.

Слёзы пришли не сразу – сначала воздух вырвался из груди резким рывком, а потом дрожь прошла по всему телу. Оливия шагнула ближе, обняла её, удерживая, когда колени подогнулись.

Никто не говорил громких слов. Не было нужды.

Следующие дни тянулись бесконечной чередой действий. Бумаги, подписи, разговоры с полицией, организационные вопросы. Люди обращались к ней осторожно, словно боялись задеть. Кэтрин отвечала автоматически, иногда ловя себя на том, что не понимает, о чём именно говорит.

Иногда она почти ждала, что зазвонит телефон и отец спросит, как продвигается её новая работа. Или мама напомнит, что обещала приехать в выходные. Эти ожидания длились доли секунды, но каждый раз обрывались резким осознанием пустоты.

На похоронах небо было тяжёлым и серым. Воздух казался плотным, холодным. Кэтрин стояла у гроба, и единственное, что удерживало её в вертикальном положении, – это рука Оливии, сжатая до боли.

Священник говорил о памяти, о любви, о вечности. Слова звучали правильно, но не касались её.

Когда крышку начали опускать, внутри всё сжалось. Она сделала шаг вперёд, не осознавая зачем.

– Подождите… – вырвалось у неё.

Но процесс нельзя было остановить.

Первый ком земли ударил по крышке. Звук оказался глухим, тяжёлым, окончательным. За ним последовали другие, и каждый отзывался внутри болезненным эхом.

Кэтрин стояла, не моргая, и чувствовала, как что-то в ней навсегда меняется. Мир больше не был надёжным. Он мог разрушиться в один момент, без предупреждения.

Оливия наклонилась к ней.

– Дыши, – тихо сказала она.

Кэтрин сделала вдох. Потом ещё один. И поняла, что теперь ей придётся учиться жить заново.

Письмо передали уже после похорон. Плотный конверт с почерком отца лежал в её руках тяжело, почти ощутимо.

Они сидели вечером на кухне, и свет лампы выхватывал из темноты стол, их лица и этот конверт.

– Может, откроем? – осторожно предложила Оливия.

Кэтрин провела пальцем по краю бумаги. Сердце билось неровно.

– Если я прочитаю его… это станет окончательно, – сказала она тихо.

– Это уже произошло, – мягко ответила Оливия.

Кэтрин опустила взгляд. Она боялась не страшных слов. Боялась любви, которую увидит на этих страницах. Боялась, что, прочитав их, почувствует потерю ещё сильнее.

– Мне нужно время, – сказала она наконец.

Оливия кивнула и больше не настаивала.

Конверт отправился в ящик стола, но не исчез. Его присутствие ощущалось в комнате – как напоминание о том, что прежней жизни больше нет.

Ночью Кэтрин лежала без сна, вслушиваясь в тишину. За стеной тихо ходила Оливия, проверяя замок и выключая свет.

Город жил своей обычной жизнью.

А Кэтрин впервые почувствовала, что стоит на границе чего-то нового – незнакомого и пугающего, к чему она совсем не была готова.

Глава 2. Новый старт

Почти год прошёл с той ночи, но время не принесло облегчения – оно лишь изменило форму боли. Острая, рвущая, она постепенно ушла, уступив место тихой, постоянной тяжести, которая жила внутри Кэтрин и не покидала её ни днём, ни ночью. Она больше не плакала каждый вечер, не просыпалась от собственного крика, но стоило чему-то напомнить о прошлом – запаху корицы, случайной фразе, знакомой мелодии, – и сердце сжималось так же сильно, как в первые дни.

Она научилась улыбаться. Научилась поддерживать разговор. Иногда даже смеялась вместе с Оливией, искренне, без усилия. Но стоило остаться одной, как тишина становилась слишком громкой. В ней слышались шаги по старому дому, мамин голос из кухни, глухой кашель отца перед тем, как он начинал читать вслух. Город, в котором они жили, хранил их присутствие повсюду. И от этого было тяжело дышать.

Кэтрин продолжала рисовать. Холсты заполнялись краской, заказы приносили деньги, но цвета менялись. Серые оттенки всё чаще вытесняли яркие. В её работах появлялись пустые пространства, холодные линии, тени. Она замечала это, но не пыталась исправить. Картины отражали то, что происходило внутри, и отрицать это было бессмысленно.

Однажды вечером они с Оливией сидели у окна с кружками кофе. За стеклом тянулась знакомая улица – та самая, по которой Кэтрин ходила с детства.

– Кэтти, – сказала Оливия, не отрывая взгляда от дороги, – ты ведь понимаешь, что нам нужно уезжать.

Кэтрин молчала.

– Здесь всё напоминает о них. Ты каждый день ходишь по этим улицам и каждый день возвращаешься назад, – продолжила Оливия мягче. – Ты не двигаешься вперёд.

Слова не были жестокими. Они были честными.

Кэтрин смотрела на отражение в стекле – своё лицо, ставшее взрослее за этот год. Она и сама понимала: город держит её. Каждое кафе, каждый школьный двор, каждый перекрёсток вызывали воспоминания. Она ловила себя на том, что в толпе ищет знакомые силуэты. И каждый раз сталкивалась с пустотой.

– Если останемся здесь, я так и не научусь жить дальше, – сказала она тихо.

Оливия повернулась к ней.

– Тогда уедем.

Это решение не родилось мгновенно, но именно в тот вечер оно обрело форму. Кэтрин поняла, что ожидание не спасёт её. Боль не исчезнет сама по себе. Нужно сделать шаг, даже если страшно.

Продажа родительского дома далась тяжело. Когда она подписывала бумаги, руки дрожали. Каждая комната в том доме хранила их голосá, их смех, их присутствие. Прощание оказалось болезненным, но в глубине души она знала: держаться за стены – не значит сохранять память. Память жила в ней.

Деньги от продажи, её картины и небольшие сбережения давали шанс начать сначала.

– Нью-Йорк, – произнесла Кэтрин однажды вечером, почти проверяя, как звучит это слово.

Оливия нахмурилась.

– Ты серьёзно? Там всё другое. Темп другой. Цены другие.

– Именно поэтому, – ответила Кэтрин, чувствуя, как внутри появляется давно забытая решимость. – Если уж начинать заново, то по-настоящему.

Оливия некоторое время молчала, потом усмехнулась:

– Ладно. Ты с холстами, я с работой. Разберёмся.

Собирались быстро. Чемоданы, коробки с картинами, немного одежды – их прошлое уместилось в багажнике машины. Перед отъездом Кэтрин задержалась на мгновение у пустого двора. Ветер качал ветви старой вишни, и в этом движении было что-то знакомое. Она не заплакала. Просто глубоко вдохнула и закрыла дверь.

Дорога заняла несколько часов. Оливия, как всегда, пыталась разрядить напряжение.

– Если что, я буду работать в самом шумном баре города и жаловаться на туристов, – сказала она, вытянув ноги. – А ты станешь известной художницей и перестанешь со мной разговаривать.

– Я никогда не перестану с тобой разговаривать, – ответила Кэтрин, и в голосе прозвучала лёгкая улыбка.

– Посмотрим, – хмыкнула Оливия. – Вдруг найдёшь кого-нибудь, кто уведёт тебя в другую жизнь.

Кэтрин покачала головой. Она не думала о любви. Эта часть её пока оставалась закрытой, осторожной.

Когда на горизонте появились огни Нью-Йорка, сердце забилось быстрее. Город встретил их шумом, светом, непрерывным движением. Здесь никто не знал её истории. Никто не видел, как она падала и поднималась. Это давало странное чувство свободы.

Квартира оказалась небольшой, но светлой. Окна выходили на оживлённую улицу, где жизнь кипела даже ночью. Оливия быстро нашла работу в баре неподалёку. Кэтрин начала искать заказы, знакомиться с галереями, отправлять портфолио.

Первые недели прошли в суете. Нужно было привыкнуть к темпу, к шуму, к постоянному движению людей. Но постепенно город перестал казаться враждебным. В нём было место для амбиций, для риска, для новых попыток.

Однажды вечером, возвращаясь домой с папкой набросков под мышкой, Кэтрин поймала себя на том, что чувствует лёгкость. Не счастье – до него было далеко, – но движение вперёд.

– Видишь? – сказала Оливия позже, наблюдая за ней с кухни. – Я же говорила, что у нас получится.

Кэтрин улыбнулась.

В тот момент она действительно верила, что сделала правильный выбор.

Она ещё не знала, что именно этот город станет местом, где её жизнь изменится снова – и уже не по её воле.

Глава 3. Блэк

Дамиан

Дамиан вырос в мире, где право на жизнь приходилось доказывать силой. С детства он понимал: слабость не прощают, колебания не терпят, а ошибки оплачиваются кровью. Его детство не было лишено семьи – напротив, именно семья стала единственным островом тепла в холодной реальности, – но за пределами дома действовали другие законы. Там решал не голос, а оружие. Не слово, а выстрел.

Когда ему исполнилось двадцать, родителей убили. Быстро. Показательно. Так, чтобы весь город увидел, что трон освободился.

В тот день он перестал быть просто старшим сыном.

Он стал главой.

Первые годы у власти не были триумфом – они были войной. Пять лет непрерывного противостояния, скрытых ударов, предательств и проверок на прочность. Каждый, кто улыбался, мог оказаться врагом. Каждый, кто клялся в верности, мог продать за большее предложение. Дамиан хоронил людей, с которыми вырос, и лично отдавал приказы тем, кто пытался бросить ему вызов. В этом кресле не удерживаются сомнениями.

Со временем сопротивление утихло. Те, кто хотел занять его место, либо лежали в земле, либо работали на него.

Теперь Нью-Йорк принадлежал ему.

Но власть не стирает память.

Он всё ещё помнил дом, где отец, удерживавший город железной рукой, снимал пиджак и становился другим человеком. Помнил, как мать смеялась, поправляя ему галстук, и как отец смотрел на неё – не как на часть сделки, а как на единственную женщину в мире. В их семье любовь не была слабостью. Она была опорой.

У него был младший брат – Николас – и сестра Мия. В те редкие вечера, когда они собирались вместе, казалось, что за стенами дома не существует ни оружия, ни врагов.

После смерти родителей всё изменилось.

Николасу было пятнадцать. Слишком мало, чтобы понимать масштаб происходящего, но достаточно, чтобы впитать его навсегда. В нём всегда жила дерзость, граничащая с безрассудством. Он умел раздражать одним словом, мог довести Дамиана до ярости за секунды, но именно эта энергия делала его живым.

Со временем Николас получил юридическое образование и научился играть на двух полях одновременно. В суде он выглядел обаятельным, уверенным, лёгким. Судьи слушали его внимательно, женщины улыбались, враги недооценивали. Но за этим фасадом скрывался хищник, который знал закон и знал, как его обойти. Он разбирался в людях так же хорошо, как в статьях кодекса, и использовал это без колебаний.

Годы закалили его. Николас стал Капо – правой рукой Дамиана. Единственным, кому тот доверял безоговорочно. Их споры были частыми, их характеры – разными, но предательство между ними было невозможно.

Мия осталась самой младшей. Когда родителей не стало, ей было девять, и Дамиан взял на себя всё – не только бизнес, но и роль отца. Он следил за её образованием, за кругом общения, за каждым шагом, который мог оказаться опасным.

Она росла светлой, упрямой, свободной. В ней было больше от матери, чем от их мира. Она мечтала о путешествиях, изучала языки, собирала книги о странах, в которых никогда не бывала. Её невозможно было запереть в золотую клетку, и Дамиан не пытался. Он контролировал город, но не её душу.

В их среде всё ещё действовали старые правила. Браки ради союзов, женщины как средство укрепления власти. Многие ждали, что однажды он использует Мию как инструмент.