Падение Солнца

– Не прикидывайся! Я видел вас вместе у храма Сува, – он сделал небольшую паузу, явно рассчитывая на мою реакцию. – Мальчики и девочки просто так не держатся за ручки.

Внутри все сжалось. Пальцы, словно испуганные птицы, лихорадочно теребили складки плиссированной юбки. Я зажмурилась, пытаясь на миг вырваться из реальности, обрести покой, убедить себя, что это не сон. Но стоило прозвучать имени того, ради кого я здесь оказалась и терпела назойливого Ичиро, как веки мои распахнулись, а зрачки устремились к крепкой, уверенной фигуре бойца.

Он двигался степенно и уверенно, и от этого зрелища у меня сами собой подкосились ноги, а уголки губ предательски поползли вверх, посылая по всему телу тихую команду: «Расслабься. Все хорошо». Я никогда не думала, что один лишь взгляд на человека, который стал для меня необычайно дорог, способен мгновенно перевернуть все внутри, сменив тревогу на тихое, абсолютное умиротворение.

– Давай посмотрим, на что он способен, – за спиной раздался едкий смешок.

Я покосилась на Ичиро и уже хотела что-то сказать, но бой начался, и я с изумлением вылупила глаза на спортсменов. Все произошло так стремительно, что я не успела даже понять, куда пришелся решающий удар. Лишь голос судьи, прорезавший гул зала, внезапно и четко поставил точку: очко было присвоено сопернику Тако.

«Ну же, соберись!» – звенело в голове. И будто в ответ на эту мысленную команду, он провел четкую атаку, заработав первое очко точным ударом в ребро. Когда же наступила решающая схватка, я сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. Я верила – он не проиграет, он не мог.

Второй балл! Трибуны взорвались ликующим ревом. Я не отрывала взгляда от Тако, к которому уже направлялся судья, и в эту секунду абсолютной победы Ичиро, словно дождавшись своего часа, впился мне в ухо:

– Нина, когда же ты уже признаешься? – он подвинулся так, что его плечо уперлось в мое.

– Отстань, Ичиро! – рявкнула я, не отрывая взгляда от Тако.

– Интересно, – продолжил он, словно размышляя вслух, – как думаешь, он смотрит на тебя?

– Что? – наконец вырвалось у меня, и я невольно обернулась к нему.

Увидев мою реакцию, он презрительно усмехнулся.

– А давай проверим.

Я не успела даже вскрикнуть, как он вцепился мне в волосы у самого корня и с силой дернул на себя, прижав к своему плечу. Боль и унижение вспыхнули одновременно.

– Отпусти, – прошипела я, стараясь не дергаться, чтобы не привлекать лишнего внимания. – Пока он не видит…

– О-о, – с наслаждением протянул Ичиро, глядя куда-то поверх моей головы. – Боюсь, уже поздно.

В следующее мгновение Тако сорвался с места, словно выпущенная стрела, и ринулся к трибунам. Он не бежал – он летел, перепрыгивая через спинки лавок, грубо расталкивая в стороны тех, кто осмелился встать на его пути. Ичиро же, напротив, не шелохнулся. Он сидел, ухмыляясь, словно терпеливый паук, выжидающий, когда добыча сама угодит в его сети. Тако бросился на него со всей яростью, которая копилась с той самой секунды, как он увидел его руку в моих волосах.

Я застыла, не понимая ничего. Мир схлопнулся до двух борющихся теней. И в этом водовороте хаоса ко мне метнулась Мика. Ее пальцы сомкнулись на моих руках, ее рот двигался, из него вырывались звуки, но мой мозг отказывался складывать их в слова.

– Ты в порядке? – ее обеспокоенный взгляд встретился с моим.

– Кажется… – выдохнула я, сбитая с толку.

Я не заметила, как мои руки оказались у Тако. Он обволок их своими – большими, теплыми, успокаивающими. Он что-то спросил, я что-то ответила, сама не зная что. А потом он обнял меня. Крепко. Прямо здесь, на глазах у затихшего зала, у Мики, у Ичиро, у всех. И в этот миг, в тишине его объятий, до меня наконец дошло. Все… Тайна раскрыта. Теперь о нас знают все.

Глава 15. Первый поцелуй.

Взгляд отца, зажатый между скрещенными в напряжении пальцами, совсем не пугал меня; не пугали меня и его губы, стянутые в жесткую нить, и брови, сердито сомкнутые на переносице. Я был спокоен. Я прекрасно понимал причину его ярости, но не видел для себя иного пути. Даже окажись я в той же ситуации вновь, мой выбор остался бы неизменным.

На скулах отца проступили тени, выдавая глубокую задумчивость.

– И что же ты собираешься делать, Такеши? – его голос нарушил тишину, пока пальцы скользили по линии подбородка.

Вопрос был и сложным, и легким одновременно, и однозначно ответить на него никак не получалось, поэтому я промолчал.

– С соревнований тебя сняли, из команды исключили… – он устало потер лоб, пальцы сомкнулись у висков. – Про сломанный нос одноклассника я вообще молчу! Как так вышло?!

Оправдываться я не собирался. Я лишь тяжело выдохнул, запрокинув голову на подголовник и вглядываясь в потолок.

– Молчишь… – недовольно заключил он. – Я все не могу понять: что же такое произошло, что заставило такого спортсмена как ты сорваться с площадки на трибуны и отметелить парня, который даже не сопротивлялся?! – его голос наконец сорвался на крик.

Выслушивать его гневный монолог мне приходилось не впервой. За любой проступок он устраивал показательное выступление, где с наибольшей выразительностью описывал последствия моих безрассудных действий.

Каждый раз, когда он принимал сдержанную позу, уткнувшись носом в сжатые кулаки, и с задумчивым видом долго смотрел мне в глаза, словно вонзая в меня сомнения, я испытывал чувство вины.

Но не сейчас.

Внутри не было ни капли привычного раскаяния. Лишь спокойная, твердая уверенность. Я знал, ради чего это сделал. Вернее – ради кого.

– Понимаю, этот Ичиро тот еще баламут, но это не оправдание для звериной жестокости, – в его голосе прозвучал не только гнев, но и глубокое разочарование, почти отвращение.

Я дал ему договорить.

– Ты закончил? – наконец спросил я.

– Да что с тобой? – он не верил своим ушам. – Ведешь себя будто ничего не произошло.

– А что произошло?

– Напомнить?! – он снова перешел на крик. – Ты парню нос сломал! Уничтожил карьеру в команде. Мало?

– Нос срастется, выперли из этой команды – пойду в другую, футбольную, например. Так что невелика беда. Теперь ты доволен? – Я осознал, что страх перед его гневом испарился. На смену ему пришла почти что физическая реакция – легкая тошнота, как от дурного запаха. Но это не было тягостно. Это было… неважно.

Фигура отца заметно вытянулась, готовясь сорваться. Руки, как тиски, сжали подлокотники, щеки раздулись от очередной порции невысказанных упреков. Но его взгляд скользнул по моему лицу и не нашел, за что зацепиться – только ровное, непробиваемое безразличие. Его поза мгновенно обмякла, и он откинулся назад.

– Можешь идти, – голос звучал тихо и устало. – Наказание будет позже.

Он отвернулся, подводя черту под этим разговором.

Сжав шершавую ткань на подлокотниках кресла, я с некоторой тяжестью в теле поднялся и двинулся к выходу. Его голос, впервые за сегодня дрогнувший, остановил меня:

– Я не узнаю своего сына…

Порыв обернуться, встретиться с ним взглядом, опалил грудь. Но я подавил его. Лишь резко нажал на ручку, распахнул дверь и вышел, не оборачиваясь, чтобы закончить глупую игру под названием «Осознай свою вину, Такеши, и склонись».

***

Блики на ее волосах туманили сознание. Белый, чистый цвет так резонировал с затхлостью и унынием окружающего мира. И когда я так прикипел к локонам Нины? Сам не понял.

Она, опершись о перила, цеплялась взглядом за снежные холмы, вздувшиеся за ночь почти вдвое. А я смотрел на ее курносый нос, метавшийся из стороны в сторону. Потом мой взгляд скользнул на руки в песочных перчатках: пальцы вцепились в холодный металл и забарабанили по нему нервной дробью.

– Тако, теперь из-за меня у тебя проблемы, – сиплым голоском произнесла она.

– Ты здесь ни при чем, – переубеждал ее я. – Это моя оплошность, и мне теперь разгребать последствия.

– Но это не так, – оправдывала она меня.

– Все именно так. Я не хотел, чтобы о нас узнали. Думал, тебе это навредит: пойдут нелепые слухи, появятся такие, как Ичиро, готовые рискнуть своим носом ради того, чтобы мне насолить.

Она беззвучно пошевелила губами, но, вздохнув, предпочла опустить взгляд. – Что? – спросил я, чувствуя, как нарастает недоумение. – Что ты хотела сказать?

– Передумала, – ее голос прозвучал упрямо и окончательно.

– Скажи, Нина… Не хватало еще секретов между нами.

Ее глаза медленно поднялись, и под тенью смущения я нащупал куда более глубокие эмоции. Она была в сомнениях. Ее розовые губы открылись:

– Мика… Когда мы ссорились, она сказала… что ты скрываешь наши отношения от Нацуки. Потому что… что-то чувствуешь к ней.

– Вздор! – слово вырвалось резко. – Да, я не хотел, чтобы она узнала. Но причина не в этом. И что же, ты все это время в это верила?

– Не верила… Но иногда думала, – призналась она, и голос ее дрогнул.

– Забудь. Забудь каждое ее слово. Это не имеет ничего общего с правдой.

Нина отпрянула. Я перегнул палку?

– Знаешь, – снова начал я, стараясь сгладить напряжение. – Теперь мне предстоит беседа с Хиде. Как думаешь, он сразу прикончит или сначала немного позабавится?

Она не сдержала короткий смешок и, покачав головой, ответила:

– Судя по всему, тебе придется немного потерпеть.

– Что ж, и на том спасибо, – покорно вздохнул я.

Она нервно переступила с ноги на ногу:

– Тако, я… сообщила родителям про нас.

– Понятно, – протянул я, чувствуя, как внутри все съеживается.

– Они зовут тебя на завтрашний ужин. На знакомство.

Страх растворился почти мгновенно, сменившись пониманием: это просто формальность. Ритуал. Ничего смертельного.

– Хорошо, – кивнул я, собрав волю в кулак. – Я приду. Пора уже, честно говоря.

Ее улыбка расцвела такой искренней радостью, что я, облокотившись о холодные перила, повернулся к ней – мне хотелось запечатлеть этот миг, каждый отсвет румянца на ее коже. Но под ее пытливым, то прищуривающимся, то лукавым взглядом моя решимость растаяла, уступив место нетерпению.

– Можно… поцеловать тебя? – спросил я, и голос предательски дрогнул.

Она застыла. Глаза стали огромными, губы разомкнулись от удивления, а пальцы сжали замерзшие перила. «Идиот! Зачем спрашивать?!» – закричало у меня внутри. Я уже открыл рот, чтобы сгоряча забрать свои слова обратно, как вдруг услышал тихий, почти невесомый шепот:

– Да…

Глава 16. Метель и карточный домик.

– Кх… – сдавленный звук разорвал тишину, будто я сама пыталась задержать дыхание. Кончики пальцев заледенели, превратившись в бесчувственные сосульки, а ладони, напротив, пылали и чесались – тревога искала выход. Я сходила с ума от волнения. Еще минута под прицелом этого строгого, испытующего папиного взгляда, который он сейчас уставил на Тако, – и я просто взорвусь. Какая же это все чепуха! Он же замечательный… Что вообще может пойти не так?

И как, интересно, Тако умудряется быть таким спокойным? Ни тени смущения, ни искры волнения. Полная, ровная безмятежность, из которой он лишь изредка выныривает, чтобы парировать папины вопросы.

– Нина сказала, что ты занимаешься кэндо… – начал отец, его голос был ровным, но в глазах скользнул проблеск живого интереса.

– Уже нет, – отрезал Тако.

– Бросил? – папа отложил вилку, и его взгляд стал пристальным.

– Нет. Меня, мягко говоря, отстранили, – Тако усмехнулся, но в улыбке не было веселья.

– Накуролесил? – правая бровь отца медленно поползла вверх, а в уголке рта заплясала усмешка.

– Папа, Такеши защищал меня от одного хама! Его выгнали несправедливо! – слова сорвались с моих губ прежде, чем я успела подумать.

Поднеся палец к носу, отец нахмурился, обдумывая услышанное, и затем резко спросил:

– И что, теперь тебе путь туда заказан?

– По правилам клуба – да, – ответил Тако.

– В кэндо такие строгие правила? – в голосе отца звучало не столько недоверие, сколько попытка понять чужую логику.

– Справедливые, – спокойно парировал Такеши, на мгновение встретившись со мной взглядом.

– Ну как же справедливые, если ты защищал девушку? – папа покачал головой. – Где же здесь справедливость?

– Я атаковал человека, который не был готов к бою. Он поднял руки, а я всё равно нанёс удар. В наших правилах такое не прощают, – сухо произнес Тако.

– И ты жалеешь?

– Ни капли.

– Господин Минори думает так же?

– Господин Минори – человек со множеством граней.

– Знаешь, я принял его за человека исключительно доброго и отзывчивого. Неужели ошибся?

– Что я могу сказать? К подчинённым он, возможно, и таков. Но к сыну… Требования у него совсем иные, – Такеши вздохнул едва слышно.

Папа кивнул, опустив взгляд, будто обдумывая услышанное:

– Я тебя понял, Такеши. Когда мы только приехали, мне казалось, что люди здесь мягче, душевнее, чем где бы то ни было. Но, встретившись с некоторыми коллегами вне работы… я увидел другую картину. Маска – обязательный аксессуар в гардеробе рядового японца, – он произнёс это без осуждения, с лёгкой усталой досадой.

Такеши не стал ничего добавлять. Он лишь улыбнулся и молча склонил голову в знак согласия.

– Спроси у него, как ему рамен, и скажи, что мы специально готовились к его приходу! – зашептала мама по-русски.

– Хорошо, дорогая, – терпеливо согласился папа, выполняя роль живого переводческого моста.

– А ещё спроси, какой чай он любит! Я сейчас пойду заварю, – она уже наполовину развернулась к кухне.

– Обязательно спрошу, дорогая, – кивнул он, и в его глазах мелькнула тёплая усталость.

– Нина, а парень-то ничего, – мама вдруг заулыбалась, понизив голос до конспиративного шёпота. Она обняла папу за плечо. – Это переводить не нужно.

– Ма-ам! – вырвалось у меня, и я почувствовала, как щёки моментально вспыхнули.

– Если тебе так нравятся японцы, могу отпустить тебя на вольные хлеба, – проворчал папа, но в его сердитом тоне явно играла шутка.

– Да перестань ревновать-то! – фыркнула мама, отмахиваясь.

А Тако всё это время сидел с невозмутимо-серьёзным лицом, будто созерцая сложный иероглиф на стене.

– Спасибо, рамен был очень вкусным, – вежливо поблагодарил Тако маму, слегка склонив голову.

– Что он сказал? – тут же оживилась она, дёргая папу за рукав.

– Говорит, твой рамен очень вкусный, – медленно, будто проглатывая что-то горькое, перевёл папа, не сводя глаз с Такеши.

– Ой, спасибо, Такеши! На здоровье! – мама расцвела, будто получила высшую награду.

Такеши, кажется, понял смысл и ответил едва заметным кивком.

– Мне помнится, однажды и саму Нину попросили из волейбольной команды, – вдруг вспомнил папа.

– Па-а-па! – возмутилась я, чувствуя, как горит лицо. – Мне было одиннадцать!

– И за что же такое почётное изгнание? – вставил Такеши, с любопытством глядя на меня.

– Я… немного подёргала за волосы капитана команды, – пролепетала я, съёживаясь от стыда.

– Немного? – фыркнул папа. – У той девочки синяков не могли сосчитать.

– Так за что же ты её так? – не отступал Тако, и в его глазах мелькнул искренний интерес.

– Она меня обзывала! Вечно толкала! А в тот раз так подставила, что меня на неделю поставили убирать школьные туалеты! – выпалила я, и старая обида снова кольнула в грудь.

Такеши молча смотрел на меня несколько секунд, а потом коротко выдохнул:

– Вот это да.

– А ты уже решил, куда поступать? – папа снова вернулся к допросу, его голос потерял прежнюю мягкость.

Такеши замялся. В его глазах мелькнула тень, словно он пытался оттянуть неизбежное.

– В Кюсю. На факультет ядерной инженерии, – выдохнул он так тихо, что слова едва долетели до нас.

Я увидела, как у него опустились плечи, а взгляд, только что живой, потух и стал пустым, как заброшенный дом.

– Ну, ничего нового, – заключил папа. – Все хотят быть инженерами.

– Так и есть… Все…

Меня пробрал холод. Он говорил так, будто не выбирал дорогу, а читал собственный приговор, с которым не в силах спорить.

– Но вот какой в этом смысл, – вдруг, словно про себя, произнес папа, – если скоро все поменяется?

Мы с Тако разом повернулись к нему, требуя объяснений взглядом. Он лишь отмахнулся, делая вид, что это была случайная реплика, пока мама металась между нами, пытаясь уловить суть.

– О чем вы говорите? – не выдержал наконец Такеши, и в его голосе впервые прозвучала тревога.

– Папа, ты имеешь в виду тот подземный город? – уточнила я.

Такеши резко перевел взгляд на меня.

– Вы… вы знаете о нем? – прошептал он, и его глаза расширились от изумления.

Я молча кивнула. Папа же, забыв про свою маску равнодушия, пристально всматривался в Такеши с новым, странным выражением – смесью живейшего интереса и скрытой тревоги.

– Переведите же мне наконец, о чем вы тут толкуете! – возмущенно прошипела мама по-русски, ловя наше напряжение.

– Мам… Кажется, Такеши знает о подземном городе, – тихо ответила я.

– О, Господи… – мама простонала и закрыла лицо руками, будто пытаясь спрятаться от этой информации.

Но Такеши уже не мог остановиться.

– И к вам тоже приходил этот… Ванг? Из европейской организации? – выпалил он, и в его глазах вспыхнула странная, болезненная надежда.

– О чём ты говоришь? – резко спросил папа, его брови сдвинулись в одну суровую линию.

– Папа узнал о городе от своего сослуживца, который там работал, – быстро зашептала я, обращаясь к Такеши. – Там под видом добычи ресурсов строят целый подземный комплекс. И это держится в строжайшем секрете.

– Как же в строжайшем, если слухи уже ползут, – усмехнулся Такеши, но улыбка не добралась до его глаз.

– Здесь не до шуток, – отрезал папа, и его лицо стало каменным. – Тот, кто мне это рассказал, исчез. Просто испарился. Уже больше недели никто не может его найти. Не думаешь же ты, что он укатил на отдых, не поставив в известность руководство?

Мои руки снова покрылись ледяной испариной, зуд в ладонях стал невыносимым. Тако молча мотал головой, словно пытаясь сложить обрывки информации в целостную картину. Вдруг он выпалил:

– Но какая связь? В этом городе ведь будут все! И вы, и мы, и даже… Ичиро.

– Тогда почему о нём не трубят на каждом углу? – папа отчеканил каждое слово.

– Просто… проект скрывают от властей, – запинаясь, пытался объяснить Тако.

Папа медленно наклонился к нему через стол.

– Значит, ты веришь в сказку о подземном рае, куда в день катастрофы примут всех страждущих? Двери откроются, и толпы ринутся внутрь, как в метро в час пик? – каждый его вопрос был как удар молотка по хрупкому стеклу иллюзий Тако. – Ты можешь представить себе такой масштаб? Или тебе уже нарисовали красивую картинку?

Под этим безжалостным напором наивные представления Тако начали рушиться, обнажая пугающую, незнакомую реальность.

– Нет! Такие города строят по всему миру! Так говорил Ванг! И в Японии их должно быть много, – почти крикнул Тако, отчаянно цепляясь за свою версию.

– И кто, интересно, за всё это платит, если правительство не в курсе странных дел? – папа откинулся на спинку стула, холодно наблюдая за его метаниями. – Думаешь, обычный продавец или инженер с жалкой зарплатой в полмиллиона йен купит себе место в таком бункере? Сынок, те, у кого есть деньги, просто купили страховку на конец света. Всё.

– Нет… Отец говорил, что там будет каждый, кого я знаю! – в голосе Тако звучала уже не уверенность, а мольба.

Мама, не решаясь вклиниться в накалённый разговор, тихо подкралась ко мне сзади и прошептала на ухо:

– Ну-ка, переводи. Быстро.

– Он думал, что нас туда возьмут, – сдавленно выдохнула я, стараясь уложиться в одно предложение.

Она взглянула на Такеши – взглядом, полным странной смеси жалости и усталой горечи, – тяжело вздохнула и опустилась на свой стул. Что-то тихо и безнадёжно бормотала себе под нос, качая головой.

– По словам моего бывшего коллеги, – папа говорил медленно, словно отмеряя каждое слово, – этот город рассчитан максимум на пять тысяч душ. Население страны – сто двадцать пять миллионов. Даже если таких городов будет десяток… цифры ведь не лгут. Они кричат о том, что места хватит не всем.

Дыхание Такеши участилось, грудь вздымалась, будто он пытался поймать ртом ускользающий воздух. Он отчаянно искал хоть какую-нибудь зацепку, пытаясь сопротивляться неумолимой логике. И когда внутренний механизм щёлкнул, вынося приговор, его тело сдалось. Он резко откинулся на спинку стула, и руки его тяжело упали на колени.

Он напряг губы и зажмурил глаза, словно человек, терпящий невыносимую боль. Его предали, обманули, растоптали доверие. И сердце мое сжималось от бессилия. Я крепко схватила его за руку, чувствуя, как он медленно уходит в себя.

– Я так глуп, – его голос был беззвучным шёпотом. – Я надеялся… думал, если не всем, то ты… ты хотя бы будешь в безопасности.

– Ты не глуп, – сказала я, и мой голос дрогнул. – Ты просто веришь в лучшее, как и я.

Папа медленно провёл ладонью по лицу, и в этом жесте читалась вся тяжесть сожаления о начатом разговоре.

– Такеши, – голос его звучал устало. – Ты бы всё равно узнал. Если не от нас, то от других. Возможно… это и к лучшему. – Он ненадолго замолчал, собираясь с мыслями. – Как только всё начнётся, нам придётся уехать в Сусоно. Так что… не строй лишних планов с Ниной. Опирайся только на те, что помогут выжить. – И лишь тогда он поднял на меня взгляд, в котором читалось невысказанное «прости».

– Так ты нашёл, куда нам податься? – спросила я, и в голосе прозвучало больше удивления, чем надежды.

Папа лишь кивнул, избегая моего взгляда: «Да, Нина. Я уже всё устроил». Тогда я повернулась к маме, и чувство, что я стою на зыбком песке, окрепло.

– Мама… ты знала? Про Сусоно? – голос дрогнул, и в глазах запершило от накатывающих слёз.

Она не ответила. Лишь отвела взгляд в сторону, к стене. Этого оказалось достаточно. И я поняла. Я ощутила то отчаяние, ту беспомощную ярость, которые сейчас сжигают Такеши изнутри. Когда все важные решения в твоей жизни тихо, за твоей спиной, принимают другие.

Глава 17. Мандарин.

Пока учитель Юи объясняла новую тему, я от скуки водил пальцем по небрежно разбросанным узорам на деревянном столе. Математика в этот момент казалась пустым звуком. Никакие цифры и расчеты не помогли мне в прошлом, вряд ли они помогут и в будущем.

Иногда я посматривал на Нину, она торопливо записывала примеры с доски, вытягивая свою гибкую спину. Совершенна. Но время от времени я цеплялся взглядом за Хидэ, который, казалось, вот-вот взорвется от количества воздуха, набранного в его щеки. Обиделся на меня. Ни словом, ни взглядом он меня так и не удостоил с того момента, как узнал о моих отношениях с Ниной. Сам не пойму, почему принял решение не рассказывать обо всем другу.

Притянув к себе тетрадь, я открыл её на чистой странице и довольно крупным почерком написал: «Ты похож на раздувшуюся жабу», и развернул её к Хидэ. Тот долго не хотел замечать мою писанину, но ради интереса кинул свой взгляд на иероглифы и тут же извергнул весь воздух, издав сдержанный смешок. Не мешкая, я нацарапал ещё одно предложение: «Может, поговорим?». Хидэ долго смотрел в тетрадь, но потом отвернулся. Но когда я потянулся забрать её, он вдруг вцепился в мою руку, выхватил тетрадь и быстро вывел что-то на обороте исписанного листа.

Когда тетрадь прилетела ко мне обратно, я не спеша открыл ее: «Ну какой же ты идиот!» – красовалось на листе. Фраза заставила меня улыбнуться. Все-таки Хидэ начал оттаивать, раз уж удостоил меня подобным обзывательством. Я продолжил нашу переписку: «Я жду твоего прощения». В ответ пришло: «Ты хоть соображаешь, что натворил?!» Отвечать я не стал, понимая, что ему пора выговориться. Поэтому, дождавшись перерыва, я достал из портфеля мандарин и кинул на его парту. Оглушенный запахом треснувшей кожуры, Хидэ сглотнул подступившую слюну и тихо, но сердито выдавил: «Вот же засранец!»

Я смотрел на него, воображая, что передо мной мальчишка лет пяти-шести, только что получивший редкое лакомство, а потом поднялся с места и кивнул ему, потянув за собой. То ли из-за любопытства, то ли из-за желания помириться, он последовал за мной, не забыв прихватить свой подарок.

– Откуда он у тебя? – крикнул он мне в спину.

Я только мотал головой, вспоминая, как стащил пару штук из папиной сумки. А потом остановился под лестницей напротив входа в раздевалку и внимательно рассмотрел напряженное лицо Хидэ.

– У меня их было всего два. Старый друг отца привез несколько штук из Гуанси, – все же ответил я.

– И один… ты отдал мне?! – в голосе плеснуло удивление.

Я кивнул.

– А как же… – Хидэ запнулся, переваривая. – То есть второй ты решил отдать именно мне? Спасибо… Это… это серьёзно. Я их с десяти лет не видел.