Русский кот

Саша подхватил вещи и бодро устремился к выходу, я поплелась следом.

– Голодная?

– Спрашиваешь…

– Тут ехать всего ничего, минут сорок. Приедем, я тебе приготовлю.

– Пасту?

– Хочешь – пасту, хочешь – стейк пожарю.

– Слушаю тебя и не верю, что мои мучения с пельменями кончились.

Когда я осталась одна в Москве, я буквально сделалась участницей бытового хоррора. Причем той самой героиней, которую вводят в сюжет, чтобы показать все самые изощренные ловушки.

Вот я беззаботно вытаскиваю стейк из холодильника, разогреваю чугунную сковороду-гриль. Открываю полку, хватаю бутылку подсолнечного масла за бочок. А бутылка пустая! Вот покупаю безалкогольное пиво в бутылке. А открывалки нет! Вот иду в уборную. А туалетной бумаги нет. И этот день становится худшим в жизни салфеток для снятия макияжа.

Но эти сложности закалили меня, и спустя месяц я стала самым тертым хлебобулочным в постапокалиптичных руинах своей квартиры. Теперь я знаю, как вытащить контейнер с пылью из робота-пылесоса. Умею жарить стейк и открывать безалкогольное пиво овощечисткой.

– Здесь, кстати, есть пельмени, я пробовал.

– Ну и как?

– Ты знаешь, мне не очень понравились… Это, во-первых, польские пельмени, поляки делают под брендом «Рус».

– Ого!

– Да. А во-вторых, у них начинка какая-то жидкая. Как вот эти штуки… Детское пюре? Не чувствуется текстура мяса.

Саша продолжает рассуждать про пельмени, а я рассматриваю рекламу о помощи беженцам и немного стесняюсь. Всегда стесняюсь в первые минуты, если давно не видела человека, не знаю почему.

Дальше – паркинг, сырой и шершаво-бетонный, и вот мы уже едем по шоссе, окруженному низкими зелеными холмами, бесшумно скользим по немецкому дорожному полотну. Мимо проносятся холмы, покрытые салатовым вельветом молодой травы. Среди лысых деревьев они смотрятся как человек в шортах в московском феврале. Небо летнее, высокое, акварельное – последний раз видела такое июньским, кажется, вечером в прошлом году.

С тех пор как я ступала по замороженной скорлупе трапа и трогала глазированные льдом поручни, прошло меньше суток. Люблю снег. Как он преломляет свет. Эти искры, зажигающие глаза, лежащие и летящие. Или пусть даже не искры: густой бесшумный рой в желтом свете фонаря. Он заставляет остановиться и дышать огненно-ледяным воздухом, даже если в руке тяжелый пакет из «Пятерочки».

Запрокинешь голову и дышишь, пока не вспомнишь, что такое положение шеи вредно для здоровья. И еще чуть-чуть и перед глазами будут метаться уже не белые мухи, а черные, да и рука онемеет. Однажды я даже подумала, что у меня инсульт: из-за неправильной посадки на работе начала неметь не только рука, но и корень языка. Оказалось, что мышцы шеи были настолько спазмированы, что пережали артерии, которые снабжают мозг кровью. В общем, этим я и объясняю некоторые свои поступки. Так, стоп, я скучаю по снегу? Глупость какая.

Саша молча ведет машину и смотрит строго вперед: наверное, думает о том, как его достала жена. Сто процентов: вечные капризы и недовольство, что тебе еще надо, чудовище? Он встал рано, ехал, ждал, тащил эти сумки, приедет – опять будет торчать у плиты, и сегодня, и завтра, и послезавтра, и всегда, он что, кухарка? А еще рабочая лошадь, жилетка, громоотвод и кто только не. Он хмурится, наверняка проговаривает мысленно слова, которые скажет мне, когда мы приедем. Что я высосала из него всю энергию за эти пять с лишним лет, что он больше не может – вон, даже желудок стал беспокоить. Эх, Саша-Саша, а так хорошо все начиналось… И что теперь? Он довезет меня до дома и скажет все, что было бы малодушно донести в переписке. А начнет он, наверное, так… На этом моменте у меня под кожей на ладонях рассыпались иголки. Я не могу придумать, что именно он скажет, да и думать стало совсем невыносимо, поэтому я спрашиваю: