Ратник. Зов крови

Наконец, он поцеловал ее. Она мягко отстранилась.

— От тебя несет потом и кровью, Родомир…

— Знаю. Мне нужно отмыться и сменить тряпье.

— Погоди, не так быстро, — она взяла его за руки и подвела к постели.

Малыш на кровати предпринял попытку встать на ноги, сделал пару шатких шагов и смешно плюхнулся на четвереньки, не сводя глаз с незнакомого мужчины.

— Он только недавно начал ходить, — нежно заметила Деяна. Родомир отстегнул перевязь с полуторным мечом и присел на край. Жена взяла ребенка и повернула его к отцу. Мальчик посмотрел в глаза Родомиру и вдруг расплылся в беззубой улыбке, издав радостный звук.

— Познакомься, это твой сын Ярослав, — прошептала Деяна. — Ярослав, это папа. Скажи: «па-па». — Па-па, па-па! — звонко повторил кроха.

Когда Деяна попыталась передать сына Родомиру, тот на миг опешил, боясь даже коснуться этого хрупкого создания.

— Да не бойся ты, он уже крепкий. Главное — не урони, — подначила его жена.

— Очень смешно, — пробормотал Родомир, осторожно принимая Ярослава.

Он усадил его на колено, придерживая за спинку. Мальчик смотрел на него серо-голубыми глазами и тянул ручонки к лицу отца. У Родомира перехватило дыхание. Он пропустил его первые шаги. Пропустил первое слово. И сколько еще он пропустит в этой бесконечной бойне? Но одно он знал точно: теперь у него есть тот, кого он защитит любой ценой.

— Знаешь, а парень хорош, — Родомир неловко рассмеялся. — Впрочем, с таким-то отцом…

— Не льсти себе, он куда лучше, — подмигнула Деяна.

— И не поспоришь. Он наклонился и поцеловал сына в лоб, а затем свободной рукой притянул к себе жену. Они сидели в тишине, наслаждаясь близостью. Он не хотел говорить о войне, а она не хотела знать ее подробностей. Сегодня война осталась за порогом.

— Сходи в баню, — прервала тишину Деяна, нежно целуя его в щеку. — Приведи себя в порядок. А я уложу Ярослава. Сегодня тебя ждет очень долгая ночь.

Родомир улыбнулся и вышел. По пути он заглянул в комнату сестры, надеясь в шутку напугать ее, но там было темно и пусто. Решив, что она спит где-то еще или помогает матери, он проследовал в баню.

Затрещали свечи. Родомир скинул заляпанный кровью кожаный доспех. Осмотрел дублет и стеганые брюки — пара дыр от мечей, ничего критичного, еще послужит. Он всегда предпочитал легкую защиту: лучше уйти от удара или парировать его, чем полагаться на стальные пластины, сковывающие движения.

Без брони он почувствовал себя непривычно легким. За год похода он мог по пальцам пересчитать случаи, когда ему удавалось нормально помыться. Родомир подошел к чану и заглянул в воду. На него смотрело отражение: светло-русые волосы отросли до скул, над левой бровью белел свежий шрам. Брови подернулись преждевременной сединой, а в голубых глазах застыла тяжелая печаль. Губы, прежде привыкшие к улыбке, теперь застыли в равнодушной линии. Он попробовал улыбнуться своему отражению, но вышла натянутая, нелепая гримаса.

«Улыбнулся ли я ей по-настоящему там, в спальне?» — мелькнула тревожная мысль.

Но он был дома. Нужно было отбросить призраков войны. Жить здесь и сейчас, ведь завтра судьба снова может швырнуть его в пекло.

Ополоснувшись, он вернулся в комнату. Деяна ждала его. Она лежала на простынях совершенно нагая, и Родомир на миг замер, ослепленный ее красотой. Рыжие волосы огненной волной рассыпались по подушке, зеленые глаза сияли в полумраке. Ее кожа казалась бархатной в свете единственной свечи.

— Мы сына не разбудим? — хрипло спросил он. — Я перенесла его в комнату сестры. Нам никто не помешает, — выдохнула она.

Родомир лег рядом, накрывая ее губы своими. Вся усталость, весь запах гари и страха исчезли, растворившись в ее объятиях. Осталась только страсть — единственное, что доказывало: он еще жив.

Глава 3

Пробуждение было резким — его вырвал из сна детский плач. Золотистые лучи солнца, пробивавшиеся сквозь щели в ставнях, плясали на бревенчатых стенах, намекая, что рассвет наступил уже давно. Деяна, сонно потянувшись, села на кровати, собираясь идти к сыну.

— Постой, — придержал её за руку Родомир, не желая покидать тепло постели. — Лада принесёт. Сестрица! Лада! Принеси-ка нам Ярослава!

Деяна остановилась, накидывая на плечи рубаху, и посмотрела на мужа с тихой печалью.

— Колояр и матушка, видно, вчера побоялись тебе радость портить, не сказали… — Она вздохнула. — Твоя сестра будто умом тронулась после твоего ухода. Полгода уже как в монастыре живет, порог дома не переступает. Всё молится за тебя, да за ранеными ухаживает, которых в Любеч со всех границ свозят.

Родомир замер. В памяти всплыла вчерашняя тишина в её комнате, которую он принял за глубокий сон.

— В монастыре, значит… — он нахмурился, в груди кольнуло недоброе предчувствие. — Что ж, тогда медлить нельзя. Пойду к ней сейчас же. Увидимся до общего построения, позову домой. Вечером должны быть все вместе.

— Сходи, родной, — Деяна слабо улыбнулась, выходя из комнаты. — Может, хоть тебя она послушает. Поговаривают, она на войну собралась, к самой черте, где мечи звенят.

— Что?! — Родомир вскочил, в мгновение ока стряхнув остатки сна. — Совсем девка с ума спрыгнула? Куда ей под стрелы?

— Говорит, жизни спасать хочет. Мол, там она нужнее.

— Жизни спасать — дело благое, — пробормотал он, затягивая пояс, — но не девичье это дело — по трупам лазать. Упёртая она, всегда такой была… Посмотрим, удастся ли мне её переубедить.

Перед уходом он заглянул в детскую. Деяна мерно качала колыбель, прижав палец к губам. Родомир кивнул и, стараясь не скрипеть сапогами, спустился вниз.

В трактире царил утренний полумрак и запах вчерашнего перегара. Было тихо. Лишь в углу трое наемников, чьи лица сливались в одно серое пятно усталости, вяло цедили эль, изредка стукаясь кружками и невнятно бормоча что-то под нос. Они явно не ложились с самого вечера.

Из подсобки вышла Агидель. Увидев сына, она преобразилась, на лице расцвела теплая улыбка.

— Что ж ты в такую рань, сынок? — она обняла его, поправляя воротник. — До полудня еще далеко, отдыхал бы.

— В монастырь пойду, мам. К Ладе. Почему вчера промолчали?

— Времени не было, — она отвела взгляд, протирая и без того чистую столешницу. — Вчера праздник был, радость… Не хотелось о грустном.

— Понимаю, — Родомир коснулся её руки. — Но сегодня вечером мы соберемся все вместе. Ладу я приведу. Найди кого на подмену в зале, посидим по-семейному.

— Хорошо, возьму соседскую девчонку. А Колояр… он и так сейчас работник никакой, — она горько усмехнулась.

— Кстати, где дядя?

— Напился вчера вдрызг. Ты ведь такой повод дал! — Она чуть рассмеялась, но в смехе слышалась горечь. — Ушел в свою избу с какой-то понтийской потаскухой. Спит еще, поди.

Родомир нахмурился.

— Часто он так? Раньше за ним такого не водилось. Был как кремень.

— Ты ушел, вестей не было… — Агидель вздохнула, присаживаясь на лавку. — Как война грохнула, так он и сломался. Виду не подавал, хорохорился, но я-то видела, как он по ночам за тебя изводился. Сейчас он больше на постояльца похож, чем на охрану: ест, пьет да местных лахудр по углам зажимает.

— Значит, это я его довел, — глухо произнес Родомир.

— Не вини себя. У каждого своя тропа. Но ты за дядю не бойся, в конченого пропойцу он не превратился. Коли беда придет — любого на куски порвет, нас защищал как лев. За то и любим.

— Ну, и за шуточки его дурацкие тоже, — Родомир попытался разрядить обстановку, и мать негромко рассмеялась в ответ.

Их разговор оборвал скрип двери. В трактир, припадая на левую ногу, ввалился мужчина. В руках он сжимал нелепый букет полевых цветов, поникших и пыльных. Родомир не сразу, но узнал в этом потрепанном солдате своего старого друга Бояна. Тот остановился, покачиваясь, и масляно улыбнулся Агидели.

— Тётушка Агидель! А можно я вас сразу мамой называть буду?

— С какого это перепугу? — резко спросила она, инстинктивно делая шаг за спину сына.

— Так я за рукой Ладочки пришел, дочери вашей, — Боян перевел взгляд на Родомира, и в его глазах блеснула нехорошая искра. — А ты чего зенки вылупил? Я теперь тебе и командир, и зять, и брат буду. Не рад, что ли?

— Мы это уже обсуждали, Боян, — голос Родомира стал холодным, как сталь. — Не люб ты ей. На том и порешили еще два года назад. Больше ты к ней не лезешь.

— То было раньше! — Боян сплюнул на пол. — Тогда она девчонкой была, а я — простым деревенщиной. А теперь я человек при чине, военный! И если этого мало… Ночью я кое-что узнал. Кое-что такое, что ни тебе, ни семье твоей не понравится. Я пока человечку тому язык приказал прикусить, но могу и передумать…

Договорить он не успел. Внутри Родомира будто лопнула тугая струна. Он не помнил, как сократил дистанцию. Удар в челюсть опрокинул Бояна на спину. Родомир прыгнул сверху, вцепился в грудки и начал методично, с какой-то звериной яростью вколачивать кулаки в это самодовольное лицо. — Ты… сука… семье моей угрожать вздумал?! — каждое слово сопровождалось глухим ударом. — Ты с этого места живым не уйдешь, мразь!

Он видел кровь, видел, как обмякло тело под ним, но ненависть застилала глаза багровой пеленой. В этот миг он по-настоящему хотел убить. Убить того, с кем когда-то делил хлеб.

— Хватит! Родомир, остановись! — крик матери прорезал его ярость.

Родомир замер с занесенным кулаком. Тяжело дыша, он посмотрел на Агидель. Она стояла бледная, прижав руки к груди. В её глазах был страх, и Родомир понял: она боится не драки. Она боится его. Он медленно разжал пальцы и сел на пол рядом с бесчувственным телом. С костяшек его правой руки капала чужая кровь. В бою он всегда был хладнокровен, там убийство было работой, необходимостью. Но здесь… здесь он упивался желанием уничтожить.

— Мам, прости… — он вытер руки о штаны. — Сам не знаю, что нашло. Со мной такого никогда не бывало.

— Я понимаю, — прошептала она, не сводя глаз с разбитого лица Бояна. — Он наговорил лишнего. Но ему нужен знахарь, Родомир. Ты его чуть не зашиб.

— Да… заберу его с собой. В монастыре подлатают, — Родомир поднялся, чувствуя свинцовую тяжесть в ногах. — Мне нужна телега.

— Сам доеду… — прохрипел Боян, приходя в себя. — Помоги встать.

Родомир подал ему руку, но Бояна качало так сильно, что пришлось усадить его на скамью. Нос свернут набок, губы превратились в кровавое месиво. Глядя на него, Родомир чувствовал странную смесь вины и брезгливости. Многолетняя дружба сгорела в огне одной короткой угрозы.

— Помоги сесть в седло, — выдавил Боян. — К полудню я должен быть в строю. Насколько это… возможно.

— Доедешь? — коротко спросил Родомир. — Чуть раньше тебя это не заботило. Справлюсь.

Они вышли во двор. Родомир помог бывшему другу взобраться на коня. Их взгляды встретились, и Родомир понял: это не конец. В глазах Бояна тлела холодная, расчетливая злоба. Конь тронулся, унося всадника со двора.

По дороге к монастырю мысли Родомира возвращались к словам Бояна. Что он мог узнать? Какая тайна их простой семьи могла стать оружием в руках этого подлеца? В голову ничего не шло. Трактирщики, бывшие воины… у кого нет скелетов в шкафу? Но Боян выглядел слишком уверенным.

Монастырь Любеча предстал перед ним во всем величии. Это была настоящая крепость с высокими стенами и башнями. Над главными воротами красовался символ бога Рода — сплетенные линии, означавшие начало всего сущего. В центре высился каменный собор с золотыми куполами, а вокруг него жались деревянные церквушки, похожие на скромные амбары с острыми шпилями.

— Сын мой, — окликнула его пожилая монахиня, выходя из собора. — Ищешь кого? Раненых нынче много привезли, со всех сторон люди идут.

— Доброго утра, матушка. Ищу сестру свою, Ладу, дочь Яромира.

— Ах, Ладочка! — лицо старушки посветлело. — Добрая душа. Ищи её в больничном корпусе, за собором слева. Она сейчас там, рук не покладает.

Родомир пошел в указанном направлении. Чем ближе он подходил к длинному бревенчатому бараку, тем отчетливее слышал стоны. Воздух здесь был пропитан запахом гнили, уксуса и дешевого вина, которым промывали раны. Внутри царил полумрак, рассекаемый лишь тонкими столбами света из узких окон. На лежаках вдоль стен вповалку лежали люди — то, что осталось от вчерашних героев.

Родомир подошел к ближайшей послушнице, которая склонилась над кем-то в углу.

— Сестра, я ищу Ладу! Подскажи, где она? — крикнул он, перекрывая хрипы умирающих. — Не сейчас! Этому бедняге нужнее! — не оборачиваясь, бросила она. Родомир взглянул на её пациента. Лицо солдата было разрублено пополам, один глаз жутко свисал на нерве, челюсть дрожала в предсмертной судороге.

— Ему уже не помочь, — глухо сказал Родомир. — Он одной ногой в могиле. Чудо, что еще дышит.

Девушка, влив в горло раненого какую-то настойку через трубку, обернулась.

— Я знаю. Но это притупит боль. Пусть уйдет спокойно, — в её глазах стояли слезы. — Лада в дальнем крыле, за поворотом. Ступайте.

Он шел сквозь этот ад, стараясь не смотреть под ноги. Здесь люди молили о смерти как о высшем благе. Наконец, он увидел тонкую девичью фигуру. — Лада! — позвал он. Девушка обернулась. В полумраке она сначала не узнала его, сделала несколько шагов навстречу, прищурилась… И вдруг вскрикнула, бросаясь ему на шею.

— Род! Братец! Живой! — она зарыдала, уткнувшись ему в плечо. — Я знала… я каждый день за тебя просила!

— Тише, сестренка, тише, — он гладил её по золотистым волосам, чувствуя, как у самого защипало в глазах. — Прости, что заставил ждать.

Она отстранилась, сияя сквозь слезы. Она почти не изменилась — те же нежные черты, тот же вздернутый носик. Только в глазах застыла тень той боли, которую она видела здесь каждый день.

— Род, у меня сейчас совсем нет времени. Вчерашняя битва… тут столько работы. Подожди меня на заднем дворе у часовни, я выбегу к тебе через часок.

Родомир ждал, сидя на жухлой траве. Он смотрел, как из барака выносят накрытые рогожей тела, и думал: «Ради чего всё это? Какие короли стоят этих жизней?».

Лада пришла быстро. Они снова обнялись. — Лада, как ты здесь? Деяна говорит, ты на войну собралась? — Да, — она твердо посмотрела ему в глаза. — Когда ты уехал, мне было страшно. Я пошла сюда, чтобы быть полезной. Но одних молитв мало, Род. Я хочу спасать тех, до кого врачи не доезжают.

— Там смерть, Лада. Там нет места таким, как ты, — он сжал её плечи. — Помогай здесь. Помогай матери, Деяне, нянчи Ярослава. Это твой долг.

Она долго молчала, глядя на золотые купола собора.

— Но ты ведь больше не уедешь? — тихо спросила она. — Не знаю, сестренка. В полдень всё решится на построении.

Он знал, что она привязана к нему сильнее всех. Мать всегда была строга с ней, и только Родомир дарил ей ту безусловную любовь, в которой она нуждалась.

— Приходи сегодня вечером домой. Вся семья будет в сборе. Ты придешь?

— Приду, — она слабо улыбнулась. — Обязательно приду. Настоятельница отпустит, я на хорошем счету.

— Тогда до вечера.

— До вечера, Род!

Она быстро обняла его и побежала обратно в барак, туда, где её ждала чужая боль, которую она взяла на свои хрупкие плечи.

Глава 4

Покинув территорию монастыря, Родомир отправился на центральную площадь города, где вскоре должно было начаться построение. Путь его пролегал мимо городских стен, и то, что предстало его взору, заставило сердце сжаться от тяжелого предчувствия.

Вдоль дороги, ведущей к воротам, из земли торчали высокие колья — в два человеческих роста. На их вершинах, скалясь в посмертных гримасах, были нанизаны головы воландрийских солдат. Зрелище было ужасным, но еще страшнее была реакция людей: Родомир видел, как взрослые, идущие по дороге с детьми, заставляли своих чад бросать в эти головы камни. Так, с малых лет, в неокрепшие души вживляли культ ненависти к Воландрии.

На фоне этого жуткого пейзажа доносился зычный голос глашатая:

— Через три дня на центральной площади, после полудня, будут казнены захватчики, которые сегодня ночью убили три десятка мирных жителей города! Приходите все на площадь! Берите детей! Это должен видеть каждый житель города! Каждый патриот Понтии!

Родомир прекрасно знал, в чем именно обвинят пленных. Как бы бесчестно и бесчеловечно он ни считал решение командования, он понимал, что ничего не может изменить — эти люди были обречены стать жертвой политической расправы. Эти мысли сеяли в нем тяжелые сомнения.

Войдя в город, он не увидел тел убитых — их уже успели убрать. Но разруха говорила сама за себя: прилавки купцов были разбиты и разграблены — вчера, во время штурма, не все воины смогли совладать с жаждой мародерства. Деревянные здания изрядно пострадали, некоторые выгорели до основания, оставив семьи без крыши над головой. На лицах горожан читалось горе и странный, липкий страх перед солдатами, которые вроде бы пришли их спасать.

На площади уже собирались воины. Одни были легко ранены, другие — всё еще пьяны после ночного разгула, а кто-то умудрялся сочетать в себе и то, и другое. Несмотря на похмелье, все были воодушевлены вчерашней победой и жаждали новых подвигов. Когда объявили о прибытии Витольда, толпа начала организовываться в строй.

Родомир отметил про себя, что потери были огромными. Вчера на штурм шли две тысячи мечей. Сейчас же, окинув взглядом ряды, он понял, что армия сократилась почти вдвое. В строю стояли даже те, кто из-за ранений был лишь половиной боевой единицы, но общее опьянение победой не давало им заметить цену, которую пришлось заплатить. Родомир не разделял этого восторга — он никогда не считал «мясные штурмы» признаком доблести.

Витольд появился эффектно. В сопровождении свиты он въехал на площадь со стороны замка. На герцоге был парадный мундир, подчеркивавший его праздничное настроение. Довольная улыбка и гордо вскинутая голова говорили о том, что своим положением он более чем доволен.

Остановившись перед строем, он поднял руку: — Храбрецы! Герои! Я вас приветствую! — Аууф! Ауф! Ауф! — слаженно ответил строй.

Витольд выдержал паузу, обводя солдат взглядом: — Вчера на закате вы, славные сыны Понтии, совершили подвиг! Освободили этот прекрасный город из грязных рук захватчиков, убийц и насильников! Ублюдки были разбиты, но часть из них бежала, словно крысы! Эти подлые трусы не захотели принять смерть, достойную воина, и погибнуть в бою! А вы бились самоотверженно, до конца, защищая свой дом, правду и свободу! Спасибо вам за службу!

Солдаты, гордые и воодушевленные, одобряюще кивали. Герцог, видя эффект своей речи, хитро прищурился: — Но враг не дремлет! Нам нужно развивать успех. Поэтому сегодня вечером часть из вас отправится по следу бежавших свиней, чтобы настигнуть их и уничтожить. Они не должны даже помышлять об ответном ударе! Командиры решат, кто пойдет. Остальные через три дня, когда прибудет король с армией в полторы тысячи, выдвинутся на север, освобождать Златецк!

Девять командиров подошли к герцогу за инструкциями. Витольд раздавал указания быстро, не слезая с коня. Боян, заметно хромая, вернулся к своему отряду.

— По поручению герцога нам предстоит набрать четыре сотни человек, — произнес он, морщась от боли в ноге. — С вами пойдут действующие сотники, а во главе всей группы будет Дир, хотя это мог быть я... Не думаю, что вылазка будет трудной, но идти должны здоровые и те, кто не будет затруднять передвижение. Кто готов — выйти из строя!

Родомир остался на месте. Из его группы вышло около сорока человек. Когда добровольцы закончились, командиры пересчитали людей и начали что-то бурно обсуждать. Вскоре Боян вернулся вглубь строя. Его глаза встретились с глазами Родомира. Взглядом он приказал ему выйти. Вместе с ним Боян вывел еще семерых солдат, не пострадавших в бою, но не пожелавших идти добровольно.

— Теперь, братья, я передаю вас под командование боярина Дира, сына Ярополка, которого вы знаете по прозвищу «Мясник».

— Сам Мясник?! — раздались удивленные возгласы.

— Вот это да!

— Тихо! — оборвал их Боян. — Дир сам назначит вам сотника. Удачи. А вы, остальные — свободны до распоряжений. Но из города ни ногой!

Вскоре на площади остались только четыре сотни воинов. — Всем построиться! — скомандовал Дир.

Родомир смотрел на него с неприязнью. Легендарный «Мясник» не выглядел героем: высокий, костлявый, в тяжелом кольчато-пластинчатом доспехе, который заставлял его сутулиться. Лысая голова с редкими прядями, худое бледное лицо, обтянутое кожей, и уродливый шрам через всю щеку придавали ему сходство с ожившим мертвецом. Впалые глаза смотрели холодно.

Дир прохрипел: — Братцы! Задача — настигнуть и уничтожить беглецов. Не дать им соединиться с подкреплением. Время на сборы до ужина. На закате выступаем от городских ворот. Разойтись!

Родомир возвращался домой в скверном настроении. Абсурдность этой войны и необходимость снова бросать семью вызывали у него глухую ярость. Войдя в дом, он застал уютную картину: мать и жена весело суетились на кухне, Ярослав мирно спал в колыбели. Этот покой на миг вырвал его из реальности войны.

— Можете не торопиться, — глухо сказал Родомир. Женщины замерли. — К заходу солнца мы выдвигаемся на задание по приказу герцога.

— Да как это так?! — Агидель в сердцах бросила на пол глиняную чашку.

Звон разбитой посуды напугал младенца. Ярослав заплакал. Деяна бросилась к нему, успокаивая, но ее глаза, полные слез, были прикованы к мужу. Мать бессильно присела на скамью.

— Да ладно вам! — Родомир попытался подбодрить их. — Задание пустяковое, я туда и обратно. Еда остыть не успеет! Соберите мне что-нибудь в дорогу.

Когда он паковал вещи, в комнату вошла Деяна с кулем припасов и бурдюком.

— Муж, я собрала тебе всё необходимое.

Родомир вздрогнул от ее голоса, обернулся и крепко прижал жену к себе. Они стояли в тишине.

— Как скоро ты вернешься? — прошептала она.

— Через неделю, если всё пойдет по плану.

— А если не по плану?

— Тогда через две, — он натянуто улыбнулся.

— Ты врешь!

Родомир вздохнул:

— Я не знаю... Но я вернусь, обещаю.

— Сын! Тут твой командир просит спуститься! — позвала Агидель снизу.

Выйдя во двор, Родомир увидел Бояна. Тот сидел на земле и наблюдал, как по его вытянутой раненой ноге ползет жук. Когда Родомир подошел, Боян резко прихлопнул насекомое.

— Знаешь, почему я его убил? — он поднял глаза на друга. — Я его первый раз прогнал, дал понять, что ему не рады. Но он вернулся. Если не понимают — остается только сила. Так и с воландрийцами. Мы пытались мирно, но они не ушли. Теперь их нужно убивать.

— Это ты на земле этого жука, Боян, — ответил Родомир. — Ты возомнил себя хозяином и решил его судьбу. Но жук не даст отпор, а люди...

— Род, я знаю, мы смотрим на всё по-разному.

— Я всегда смотрел иначе, — перебил его Родомир.

— Твоя семья всегда была по ту сторону... Еще детьми, когда мы тут тренировались, твой дядя изливался, как хорошо было в Воландрии. Но ты же видел их грабежи и насилия!

— Я ничего такого не слышал, — отрезал Родомир. — Зато я видел вчерашний штурм и что вытворяли наши солдаты.

Боян едва не сорвался на новую угрозу, но вовремя прикусил язык, вспомнив утреннюю взбучку.

— Ладно. Я пришел извиниться. Зла не держи, я вспылил. Я взял тебя в отряд, потому что ты лучший. Твой опыт спасет жизни. Прости, что отрываю от семьи. Я бы пошел сам, но я ранен. И... кое-кем бит, — он усмехнулся.

Родомиру стало неловко. Он протянул руку, и они обменялись крепким рукопожатием.

— И ты прости. Вспылил я. — Я присмотрю за твоими, пока ты там, — пообещал Боян. — Спасибо, но Колояр справится. А ты занимайся своими делами и поправляйся.

Проводив Бояна, Родомир поднялся в комнату. Там его ждала Деяна в одной рубахе, указывая на вычищенные доспехи.

— Доспехи я осмотрю после, а сейчас, барышня, я буду осматривать Вас! — он повалил её на кровать, стремясь насладиться близостью перед долгой разлукой.

Позже, надев доспех, Родомир вышел во двор к точильному камню. Меч с зазубринами требовал внимания. Он увлеченно работал, когда сзади подошел Колояр.

— Дай-ка я погляжу, как наточил.

Родомир вздрогнул:

— Ты смерти моей хочешь! Чуть в штаны не нассал.

— Добротно, — оценил дядя, осматривая лезвие.

— У меня был хороший учитель.

— Приятно, что мои уроки не прошли даром, — гордо выпятил грудь Колояр.

— Я не про тебя. Под Карвеем был хороший учитель! — рассмеялся Родомир.

— Ах ты щенок! Смеешься над стариком? Бери оружие! — воскликнул Колояр. — Только тренировочное, а то попортишь свой клинок. Или боишься?

Колояр принес из сарая тренировочные мечи. Агидель с крыльца с улыбкой наблюдала за ними.

— Зачем ты его раззадориваешь? — спросила она сына.