Там, где сходятся зеркала

Вера автоматически потянулась к дневнику, словно хотела забрать его оттуда, но, только коснувшись страницы, почувствовала бумажный холод, словно это было стекло зимнего окна. Она успела прочитать первые строки: «Сегодня мама сказала, что время лечит, но когда оно вылечит, уйдет и время». Дальше – расплывшиеся чернила, будто кто-то лил на них слезы. У Веры вспыхнула память: она в детстве прятала такой дневник под книжный шкаф.

Аурум поднял стеклянную ампулу с красной жидкостью, пульсирующей, как живая. Глаза его были без век, белки прорезаны лопнувшими сосудами, но зрачки горели желтым светом, как у совы. На груди – кулон с застывшей каплей ртути.

Аурум капнул жидкость из ампулы в хрустальную вазу – вино вздыбилось пузырями, превращаясь в густую золотую пыль.

Рука Яна дрожала над чашей, где пары вина вились в формуле «Aurum Nostrum». Вдруг он в ужасе отшатнулся, но алхимик хрипел: «Пей, или она выпьет тебя!»

– Нет, мастер! – Ян отшатнулся, его руки дрожали.

– Пей, – хрипел Аурум, и его голос, преодолевая барьер времени и зеркала, донесся до них приглушенно, но ясно. – Это сердце времени. Только так можно завершить круг!

– В трактате сказано… нужна добровольная жертва. Души, а не крови.

– Душа в крови, глупец! – Аурум схватил его за запястье. – Пей, или ОНА выпьет тебя сама! Она уже близко!

В этот момент из кармана куртки Прохора, полились тихие, печальные звуки полонеза – заиграли его карманные часы.

В видении и Аурум, и Ян замерли, а затем медленно, будто скованные невидимой силой, повернули головы. Их взгляды уставились прямо сквозь зеркало, прямо на Веру и Прохора. Ян вскрикнул и закрыл лицо руками. А на губах Аурума расплылась улыбка – торжествующая, жуткая, улыбка человека, дождавшегося исполнения предсказания.

– Наконец-то… – прошипел он, и его слова прозвучали уже не из видения, а будто из самого воздуха подвала. – Пришел тринадцатый…

Картинка растаяла, как дым. Зеркала снова почернели. Но на столе перед часами, которого не было там мгновение назад, теперь стоял тот самый хрустальный сосуд. Алый эликсир переливался в его гранях, будто живой.

Вера, движимая импульсом, протянула руку и взяла его. Сосуд был теплым, почти горячим.

– Поставь на место, – резко сказал Прохор. Его лицо в тусклом свете казалось осунувшимся. – Ты слышала, что он сказал. Это цена. Это не ключ, это – приманка.

– А если это испытание? – Вера не отпускала сосуд, ее пальцы белели от напряжения. – Что, если жертва – это не буквальная смерть, а… отказ? От страха? От неверия? Мы прошли столько подсказок…

– И каждая могла вести в пропасть! – голос Прохора сорвался. Он сделал шаг вперед, его тень гигантским искаженным силуэтом поползла по стене. – Посмотри вокруг! Часы, которые показывают нас самих, зеркала с призраками… Это не исследование, Вера! Это ритуал. И мы в самом его центре!

Одно из зеркал, словно в ответ на его слова, вспыхнуло ослепительно-белым. В нем на миг мелькнули два силуэта – они сами, но изможденные, поседевшие, с лицами, изрезанными морщинами прожитых лет. Вера ахнула и от неожиданности разжала пальцы. Сосуду грозила гибель, но Прохор молниеносным движением поймал его в воздухе.

– Видишь? – прошептал он, и в его голосе теперь была ледяная, сдерживаемая ярость. – Возможное будущее. Будущее, в котором мы застряли здесь, в этой ловушке времени. Навсегда.

– А может, будущее, которого мы избежим, если сделаем правильный шаг! – Вера выхватила сосуд обратно. Ее глаза горели. Она подошла к часам и указала на пустую, каплевидную нишу в самом центре механизма. – Смотри. Оно создано для этого. Форма в точности повторяет сосуд. Это не случайность. Это – завершение.

Над ними, где-то далеко наверху, раздался протяжный, металлический скрежет – будто тяжелые чаши тех самых весов пришли в яростное движение. В углу комнаты, за пределами света фонаря, промелькнуло и исчезло пятно более густого мрака, напоминавшее силуэт женщины в пышном платье.

Прохор закрыл глаза на секунду. Когда он открыл их, в них читалась не тревога, а тяжелое, почти физически ощутимое понимание.

– Ладно, – сказал он глухо. – Будь по-твоему. Но если… если что-то пойдет не так, я вытащу тебя. Я обещаю.

Этого было достаточно. Вера не стала ждать, пока страх вернется. Она глубоко вздохнула, чувствуя, как легкий циферблат в ее левой руке пульсирует в такт ее собственному сердцу, и твердым движением вставила хрустальный сосуд в пустую нишу.

Раздался не звук, а скорее ощущение – глубокий, внутренний щелчок, отозвавшийся в костях. Часы не ожили в привычном смысле. Стрелка не дернулась. Вместо этого свинцовые рамы двенадцати зеркал дрогнули и развернулись, открывая не стекла, а двенадцать углублений, из которых хлынул мягкий, золотистый свет. Сам сосуд в центре просветлел, алая жидкость в нем растворилась, превратившись в сияние такой чистоты, что на него было больно смотреть. Этот свет заполнил все внутренние полости механизма, и тогда часы заиграли – ту же мелодию полонеза, но теперь она звучала не печально, а торжественно, как гимн.

– Кровь… – прошептала Вера, и слезы сами потекли по ее щекам. – Это была не кровь. Это был… свет. Свет, который они пытались поймать. Жертва – это была не смерть, а… искренность намерения. Вера в чудо.

Но откровение на этом не закончилось. Шестое зеркало, теперь уже настоящее, снова ожило. В нем отразился Прохор. Но не теперешний, а в камзоле цвета старого вина, с тщательно напудренным париком. На его пальце сверкал перстень-печатка – точная копия фамильного кольца, что сейчас было на его руке. Он держал в руках чистый, без цифр, циферблат и смотрел прямо перед собой, его губы шевелились: «Это круг. Ты всегда была рядом».

Прохор вскрикнул и отпрянул, ударившись спиной о каменную стену.

– Нет… Это невозможно…

Седьмое зеркало показало девочку лет семи в платьице с кружевным воротничком, а на руке был плетеный браслетик из цветных проволочек. Она сидела на полу и внимательно разглядывала в своих ладошках маленькие карманные часики. За ее спиной, положив руку на детскую голову, стояла женщина в старинном платье. На стене за ними висел фамильный герб с полустертым силуэтом рыцаря в короне и с мечем.

– Я… я этого не помню, – выдавила Вера, и ее голос звучал чужим. – Но я… чувствую.

Из темноты, не из зеркала, а будто из самой толщи воздуха, донесся ответный шепот, похожий на шелест шелка и пергамента:

– Память не в разуме, дитя. Она в крови. Ищи там, где фрески спят. Где тень от камня мягче, чем от дерева.

И наконец, двенадцатое зеркало собрало все воедино. В нем Аурум – или тот, кто в его обличье – с торжественной серьезностью передавал карманные часы молодой женщине с добрым, умным лицом. На заднем плане, за окном, был виден не разрушенный, а целый, сияющий свежей позолотой куполов большой собор на берегу реки. Внизу картины золотом была выведена надпись: «Circulus Temporis» – Круг Времени.

Когда свет от преображенных часов упал на лицо Веры, Прохор замер, затаив дыхание.

– Вера… посмотри.

Она повернулась к ближайшему зеркалу. В нем отражалась она. Но в тот же миг черты ее лица словно наложились на другой, знакомый образ – на лицо женщины из зеркал, наверное, ее прабабушки. Такие же ямочки у рта при смущенной улыбке, такой же разрез и посадка глаз. Когда Вера, пораженная, подняла руку к лицу, в отражении женщина сделала то же самое, и Вера увидела на ее открытой ладони тонкий белый шрам в форме полумесяца – точную копию шрама на ее собственной ладони, оставшегося с детства после падения с качелей.

Призрачный образ женщины улыбнулся, и Вера почувствовала, как ее собственные губы непроизвольно тянутся в ответ. Тень подняла палец и коснулась поверхности зеркала. В месте прикосновения стекло замутилось, и на нем проступили слова, сложившиеся из конденсата и пыли: «Тринадцатое зеркало – это ты».

Зеркала погасли. Свет в механизме утих, оставив лишь теплое, ровное свечение в хрустальном сосуде, который теперь навсегда стал частью часов. В подвале снова воцарилась тишина, но теперь она была иной – не враждебной, а наполненной.

— Ты… ее наследница. Не в переносном, а в самом прямом смысле, – тихо сказал Прохор. Он подошел и осторожно взял Веру за руку. Его пальцы тоже дрожали. – Твоя кровь, твоя память… Часы откликаются на тебя, потому что часть их создательницы – в тебе. Аурум не был творцом. Он был… хранителем. Или учеником. И он выбрал твою семью, чтобы продолжить круг.

Вера кивнула, не в силах вымолвить слова. Она посмотрела на свои венские часы на запястье. Крошечный феникс над песочными часами на циферблате будто подмигнул ей в свете фонаря. Она приложила часы к уху. Вместо тиканья она услышала едва уловимый, мелодичный шепот, похожий на далекий хор: «Кровь знает кровь… круг замыкается».

– Нам пора идти, – сказал Прохор, и в его голосе прозвучала твердая решимость. – Мы нашли одно из звеньев, – он посмотрел на обратную сторону центрального зеркала, где теперь проступили тонкие, как паутина, серебряные линии, складывающиеся в очертания, и слова: «Там, где время спит».

Они поднялись по лестнице, неся с собой тяжесть открытия. Каменная дверь за их спинами снова закрылась беззвучно, став частью стены.

Верхний зал был пуст. Ни аптекаря, ни дрожащих весов. Под стеклом гербария – обычный засушенный папоротник, и никакого странного узора на нем видно не было. Их встретила улыбчивая женщина–сотрудница аптеки.

– Насмотрелись на нашу старину. Вам понравился музей? – спросила она.

– Да… спасибо, – сказала Вера. – Скажите, а где ваш коллега, мужчина в халате…

Женщина нахмурилась, искренне недоумевая.

– Какой мужчина? У нас тут чисто женский коллектив. Вот уже лет двадцать как. Никаких мужчин-аптекарей у нас не работает.

Она вежливо улыбнулась и пошла поправлять этикетки на витрине.

Вера потрогала свое запястье. Часы были теплыми, как живое существо. Прохор молча достал свои карманные часы. Стрелки отсчитывали секунды с привычной точностью. Но если приглядеться, в самой глубине механизма, между тончайших шестеренок, мерцала крохотная, золотая точка – отблеск того света, что теперь навсегда горел в подвале.

Где тень не падает в полдень

Вера и Прохор вышли на улицу. Яркий дневной свет, звуки города, запах асфальта и кофе из ближайшей кофейни – все это обрушилось на них с такой силой, что на миг показалось нереальным, бутафорским. Они не стали ничего говорить. Они просто пошли по улице, и каждый шаг отдавался в них эхом не от мостовой, а от того подземного склепа, от звона хрусталя и безмолвного диалога с тенями.

Внутри Веры что-то щелкнуло, как тайный замок. Дневник со стола алхимика не отпускал. Она вдруг вспомнила: точно такой же, в красном переплете, был у нее в детстве. На обложке – тот же Оле-Лукойе, летящий на зонтике–облаке. Она почти физически ощутила его гладкую поверхность под пальцами. Куда он делся? В памяти всплыла только одна строчка, выведенная ее же детской рукой: «Никто на свете не знает столько сказок, сколько знает их Оле-Лукойе». А дальше – провал, будто страницы вырваны.

– Тайна притягивает, - проговорила она. – Прямо как в сказке: «Пойди туда, не зная куда…»

– …«найди то, не знаю что», – продолжил Прохор. – Только в сказках находят золото. А мы можем наткнуться на то, от чего потом будем спасаться бегством.

– Не пугай. Лучше посмотри, какой лабиринт, – Вера указала рукой на петляющие улочки. – Все дороги ведут к замку или старой площади. Сам рельеф не дал городу стать «правильным».

– Зато отличная защита. Заблудишься, пока к цели пробираешься. Идем в Коложскую церковь. Туда, где время спит.

– Гродно – это отдельный персонаж в нашей истории. Видишь эти камни? Они – первое сердце города, – голос Веры стал тише, будто она говорила не с Прохором, а с самими развалинами. – Деревянный детинец, потом каменная твердыня Витовта против крестоносцев... А позже – любимая резиденция Стефана Батория. Но время и шведские ядра не пощадили его. Стены осыпались в Неман. Зато говорят, призрак короля-воина до сих пор не может покинуть эти руины.