Там, где сходятся зеркала

Прохор поднял глаза на Веру, и в его взгляде горел холодный, аналитический огонь.

– Это не часы, Вера. Это прибор. Как компас, но ищет он не север и юг, а точки, где время «болеет». Эти боковые шестерни – словно стрелки прибора. Они дрогнут, когда наткнутся на аномалию. Теория о портале… она теперь не кажется сказкой.

Он выдохнул, и его дыхание превратилось в белое облачко в холодном воздухе.

– Наши часы – не самостоятельная вещь. Это одна деталь. Та, что «показывает». А это, – он ткнул в чертеж, – деталь, которая «слушает». Антенна. Аурум создал детектор, чтобы найти особое место. И когда часы попадают туда, они должны среагировать. Запустить что-то главное, что спрятано внутри них. О чем здесь ни слова.

Он резко поднял фонарь и осветил том.

– И эта книга… Она не только об алхимии. Драконы, пожирающие хвост, солнца с лицами. Это символы циклов. Вечного возвращения, поглощения времени временем. Аурум мыслил категориями не вещества, а длительности. Он искал точку, где ее можно сломать. И почти нашел.

– Он мыслил образами, – поправила его Вера, проводя пальцем по краю страницы с гравюрой. – «Уроборос», дракон, пожирающий хвост. Это не просто символ цикла. У Майкла Майера в «Аталанте-беглеце» это знак «все-в-одном». Первоматерии. А здесь… – она перевернула хрупкую страницу, – солнце с человеческим лицом. Не «светило», а «Sol», философское солнце алхимиков. Дух золота. Он искал не точку во времени, Прохор. Он искал философский камень. И, кажется, считал, что сам ход времени и есть тот самый всеобщий растворитель, «алкахест», который может его создать.

– А вот эти пометки на полях… – прищурился Прохор. – Это не расчеты. Это даты. Смотри: 1709, 1734, 1798, 1812, 1831, 1863. И подписано: «Pulsus». Пульс. Он фиксировал удары – катастрофы, войны, все, что рвет ткань времени. События, которые резонировали с этим местом.

– Интервалы неровные, – прошептала Вера, вглядываясь в цифры. Ее память искусствоведа, натренированная на даты, мгновенно выдала результат. – Это не просто войны, Прохор. Это года, когда рушились империи и рождались новые идеи. Последняя дата – восстание Калиновского. Локальный апокалипсис для здешних земель. Он фиксировал не катастрофы, а… разрывы. Моменты, когда история сбивается с ритма и делает резкий вдох.

Прохор замолчал, его пальцы замерли над хрупким листом. Мысль работала так быстро, что было видно по напряженному мускулу на челюсти.

– Этот чертеж нельзя здесь оставлять, – тихо, но твердо сказал он. – Это ключ. Без него мы как слепые.

Он осторожно, двумя пальцами, извлек лист из фолианта.

– Но смотри, – он провел фонарем по корешку и стеллажу. – Книга чистая. Ее недавно брали. Кто-то был здесь до нас. Искал то же самое. И, возможно, не обратил внимание на этот чертеж. Или… специально оставил его нам как приманку.

Вера невольно оглянулась в темноту подвала. Только пыль висела в неподвижном воздухе.

– Значит, его брать опасно? Может, он подменен?

– Здесь все опасно, – Прохор аккуратно сложил чертеж, стараясь сгибать его по старым линиям. – Но оставлять его здесь – значит отдать первенство тому, кто придет следом. Но если это ловушка, то мы уже в ней. Если нет – это наше единственное преимущество.

Он спрятал сложенный лист во внутренний карман своего пиджака, под ладонью почувствовав сухую хрупкость бумаги.

– Будем считать, что мы приняли вызов.

Он закрыл фолиант и отодвинул его на прежнее место, стараясь не сдувать пыль вокруг.

– Ключ, твой сон, эта схема… Это не части одной истории. Это детали одной машины. И мы, сами того не желая, запустили ее. Часы у нас – это стрелка, которая только что дрогнула. А теперь у нас есть и карта.

Вера молчала, пальцы ее непроизвольно постукивали по корешку блокнота в кармане. Теории Прохора были безупречны, как чертеж. Но в них не было места для того, что она видела во сне: не для расчетов, а для лица человека, склонившегося над этими часами – лица, искаженного не маниакальным восторгом, а тоской. «Механика объясняет «как», – думала она. – Но искусство всегда пытается ответить «зачем». Теперь они были не просто искателями – они стали похитителями тайного знания.

– И что теперь? Чертеж с нами. Что с ним делать? – тихо спросила она.

– Искать инструкцию, – так же тихо ответил Прохор. – Искать манускрипт Аурума. Если чертеж – антенна, то в манускрипте должен быть описан приемник. Что он ловит. И главное – как его вовремя выключить, чтобы он не съел нас.

– На чертеже написано – Пульс. Кто-то другой тоже слушает это сердцебиение. И, возможно, ждет следующего «удара». А мы с нашими часами можем быть тем самым событием, на которое они рассчитывают.

– Эти люди могли веками передавать знания из поколения в поколение. И следить за всем, что связано с часами.

В его словах повисла леденящая тишина. Пыльный воздух склепа вдруг показался Верой враждебным, каждое движение теней на своде – угрозой.

– Они не просто следят, – голос Веры звучал непривычно твердо, хотя внутри все сжималось от холода. – Они, возможно, курируют. Ты говоришь об инструкции к машине. А в истории искусства всегда был заказчик. Тот, кто финансирует фреску, определяет ее сюжет. Находка ключа, даже этот чертеж, будто нарочно подложенный. Это слишком идеальный сюжет. Похоже на ритуал посвящения, описанный в тех же алхимических аллегориях: неофит следует по следам Учителя, повторяя его путь. Нас не ловят. Нас ведут, как неофитов в мистериях, повторяющих путь учителя.

Прохор ответил не сразу. Он прислушался к абсолютной тишине вокруг, и его лицо стало непроницаемым.

–Я думаю, что тот, кто был здесь, знает об этой комнате больше нас. Знает, зачем мы пришли. И, возможно, уже решил, какую роль мы сыграем в их планах. Если манускрипт – инструкция, то сейчас за ним идет охота. А мы должны стать дня них проводниками. Но не бывать этому. Мы не бычки на веревочке.

И тут взгляд Веры зацепился за странную фреску на стене, где один из персонажей держит в руках часы, а на циферблате едва заметна дырочка в форме змеи.

– Посмотри, – взволнованно сказала она. Ключ в ее руке тут же стал теплым.

– Давай, пробуй ключ, не бойся, – Прохор сразу обо всем догадался.

Металл, уже горячий, словно повел ее руку сам, точно вливаясь в едва заметное отверстие на циферблате фрески. Раздался не щелчок, а мягкий, глубокий звук – будто повернулся хорошо смазанный затвор. Стена с фреской беззвучно поплыла в сторону, открывая освещенный провал и несколько каменных ступеней вниз.

Внизу зияла круглая комната. Пыль. Паутина. И в центре – огромный маятник. Он качался над картой звездного неба, выложенной на полу из темных и светлых плиток, и его скрип был единственным звуком во всепоглощающей тишине.

На стене прямо напротив висел один-единственный пожелтевший чертеж – детализированная версия этой схемы из крипты. Под ним на крючке болтался вылинявший камзол. Вера сжала кулаки: точно такой же она видела во сне. На полках тускло светились несколько запечатанных пробирок, но взгляд неумолимо тянуло к центру комнаты. Стало понятно – это была тайная комната алхимика.

– Вера, руками ничего не трогай.

– Почему? Все так интересно. Вот зеркало…

– Это не просто зеркало, – говорит Прохор. – Это мост.

– Для чего?

– Не смотри в зеркало! – кричит ей Прохор, но было уже поздно

Она не смотрела, ее притянуло. Зеркало ничего не отражало. Но в его глубине, за матовой поверхностью, сидел за столом человек и что-то быстро писал. Алхимик. Он поднял голову и смотрел прямо на нее.

– Ты нашла вход, – звучит его голос. – Но чтобы найти себя, нужно пройти 12 зеркал, – старик еле заметно шевелил губами, звук шел с опозданием, как в кино. – Ключ... не для двери... для...

Зеркало потемнело, будто его залили чернилами. На раме проступила гравировка: «Tempus fugit, veritas manet» («Время уходит, истина остается»).

– Та же фраза, – выдохнула Вера, непроизвольно прикрыв рукой циферблат своих венских часов. Прохор молча сжал ее локоть. Его пальцы дрожали.

– Ну вот, портал закрыт. Что за двенадцать зеркал? И что значит «найти себя»?

– Двенадцать зеркал… – Вера прикусила губу, вспоминая иконографию. – В средневековых трактатах о видениях зеркала часто были ступенями к самопознанию. Двенадцать… как месяцев, как апостолов… или как знаков Зодиака на этой карте. «Найти себя» – это могло означать пройти полный цикл, обрести целостность. Путь к себе.

– А этот маятник?

– Он не просто качается над звездами. – ее взгляд скользнул по звездной карте. Он их гасит. Смотри. Это не гармония, Прохор. Это дирижирование хаосом. Метроном, отмеряющий момент, когда светило выдыхается.

– Звезды символизируют предопределенность, а маятник – это неумолимый ход событий, – взволнованно отвечал Прохор.

– Подожди, – Вера медленно обвела взглядом комнату, останавливаясь на деталях: расположении пробирок, рисунке звездной карты, точке крепления маятника. – Это не просто лаборатория или место собраний. Это кабинет ученого-мистика. Посмотри на композицию: маятник – ось мира, звезды – небесный порядок, зеркало… Зеркало – всегда окно в иное, инструмент для спекуляции в изначальном смысле. Не размышления, а созерцания отражений.

Маятник висел в черной пустоте потолка, словно подвешенный к лапе незримого существа. Его серебряный груз, тяжелый и идеально гладкий, проносился над созвездиями, задевая звезды – а те на миг гасли, будто ему было дано право тушить светила. На пике взмаха воздух звенел, как стекло под ультразвуком, и Вера понимала: вот он, отсчет до чего-то необратимого.

– Видимо, это соответствует астрономическим часам, где механизм символизирует гармонию небес. Связь с космическими ритмами: движение планет, циклы звезд. И все же для чего и кому служило подземелье алхимика? Ведь он тут не только одни эликсиры создавал. Может, здесь собиралось тайное общество, которое и сейчас продолжает охранять секреты алхимика?

– Твоя интуиция, скорее всего, верна, Верочка. Подземелье алхимика наверняка было многофункциональным – не просто лабораторией, а местом силы, хранилищем тайн и, возможно, центром деятельности какого-то тайного общества. Возможно, они искали секреты мироздания.

– Не просто искали, – возразила Вера, указывая на расположение предметов. – Они его моделировали. Это не клуб по интересам, это – мастерская. Смотри: маятник – это время; звезды – пространство, зеркало – сознание. Здесь не хранили секрет. Здесь его переживали. И если наследники есть, они не охранники. Они – последние зрители спектакля, для которого давно нет актеров. А мы для них – анонс долгожданного продолжения.

– Если общество передавало знания из поколения в поколение, то современные наследники могут охранять вход, маскируя его под руины.

– А может это и не общество вовсе, а что-то другое?

– Портал – ловушка для нас? Если алхимик искал врата в иные миры, и вдруг, что-то пошло не так?

Прохора заинтересовал маятник. Где спрятан его вечный двигатель? И почему тень от маятника рисует на звездах восьмерку – знак вечности?

Вера стала разглядывать вещи на столе: вот небольшой кинжал с клинком из закаленного железа; небольшая чаша, в которой некогда было красное вино, а теперь на дне засох какой-то пепел; песочные часы в медной оправе перевернуты, но песок из них не сыпется. Рядом на подставке череп небольшой птички с вставленным в глазницу хрустальным циферблатом. Что это за циферблат такой? Она слегка прикоснулась к циферблату пальцем, и череп мгновенно превратился в порошок. Вера оглянулась. Прохор был так увлечен маятником, что ничего не заметил. Она взяла циферблат и зажала в левой руке.

Вдруг за спиной чей-то голос шепчет: «Они не знают, что ты здесь, но ОНА знает». Вера резко обернулась. На стене проступала тень. Не ее удлиненный силуэт, а четкий профиль женщины в пышном старинном платье. Ледяная волна пробежала по коже, но страх оказался странно отстраненным, будто все происходящее было продолжением того же навязчивого сна. Она не закричала, лишь оцепенела, чувствуя, как реальность становится зыбкой.

В ту же секунду ключ-уроборос в правой руке, который она все еще не выпускала, стал раскаленным. Вера вскрикнула от боли и разжала пальцы. Металл со звоном ударился о каменный пол, и этот звук тут же взметнулся, умножился, превратившись в оглушительный колокольный набат, гулко отражавшийся от сводов.

Тень на стене шагнула вперед – не как проекция, а как самостоятельное существо, выходящее из плоскости камня. Ее силуэт мерцал, как пламя за дымчатым стеклом, а края одежды колыхались в несуществующей тяге. Вера заметила неровный край на подоле – будто оттуда был вырезан аккуратный треугольник ткани. Ее взгляд машинально метнулся к столу, к чаше с темным пеплом, и все сложилось в одну догадку. «Вырез... пепел... ритуал?» – прошептала она, и мысль была такой ледяной, что перехватило дыхание.

– Ты держишь осколок моей судьбы, – прошептал голос, звучавший так, будто его фильтровали столетия. Он шел не из воздуха, а прямо из головы Веры. – Ты носишь то, что принадлежало мне.

Тень протянула руку к левой руке Веры. Венские часы вспыхнули жаром, но это был уже знакомый жар – как от прикосновения к старому позолоченному окладу иконы, впитавшему тепло тысячи свечей. «Осколок моей судьбы». Мысль Веры пронеслась с безумной ясностью: в ее реставрационной практике такое бывало. Часть фрески, вывезенная в музей, вдруг начинала «тосковать» по целому, проявляя трещины. Этот циферблат в ее руке, эти часы на запястье… они были частью единого «живописного» поля, разорванного столетия назад. Призрак требовал не вещь. Он требовал целостности. «Не отдам», – подумала она, но теперь это был не просто страх потери, а протест реставратора против окончательного варварства. Ей вдруг отчаянно захотелось не убежать, а восстановить связь, понять, какой образ должен был получиться в итоге.

Набат оборвался так же внезапно, как и начался. Тень растаяла, словно ее стерли ластиком. На полу осталась лишь одна бесформенная капля воска.

В подвале воцарилась гробовая тишина, тут же нарушенная прерывистым дыханием Веры.

– Прохор... – голос ее сорвался на шепот.

Прохор, бледный, но собранный, был уже рядом. Его взгляд молнией скользнул от ее запястья (где часы светились тревожным аквамарином) к восковой капле, а затем к пустому месту на стене.

– Женщина… в старинном платье… – пробормотал он. – Антиквар... он же говорил о последней, кто приносила часы...

Ледяная мысль, кристаллизуясь в горле, прорвалась наружу с безумной ясностью:

– Часы... пепел... вырез на платье... Это же фрагменты, Прохор! Не артефакты – фрагменты! Ритуал не завершен. Она не ушла... она разорвалась!

– Замолчи. Дыши. – Прохор резко, почти грубо, схватил ее за плечи, чтобы остановить поток слов. Его глаза метались, оценивая угрозу. – Все. Мы уходим. Сейчас же.

Он наклонился, подхватил с пола остывший ключ-уроборос, сунул его в карман и, не отпуская ее, потянул к ступеням.

Но Вера на миг уперлась.

– Нам в аптеку... – выдохнула она, упрямо упираясь. Ее голос, сквозь дрожь, звенел странной собранностью. – Там не эликсиры, там дневники. Он записывал не вес компонентов, а то, что видел! Нам нужен не рецепт, а отчет!

В левой руке она судорожно сжимала циферблат так, что хрусталь впивался в ладонь.

Прохор, уже подталкивая ее в черный провал двери, резко остановился и впился в нее взглядом.

– Ты только что говорила его словами? – в его голосе было больше тревоги, чем упрека. – С этого момента мы никому не доверяем. Особенно внезапным озарениям. Идем!

Со стола на ходу он сгреб в карман песочные часы.

За их спинами, будто ставя точку, маятник качнулся с гулким, прощальным скрипом. В свинцовой раме зеркала паутина трещин поползла во все стороны, с сухим треском медленно раскалываясь на мелкие осколки.

Аптека теней

Гродненская аптека, притулившаяся в бывших иезуитских стенах, встретила их прохладной тишиной и запахом старины – смесью сухих трав, воска и каменной пыли. Вера и Прохор миновали первые залы, где за стеклом мерцали ряды склянок и стандартные музейные таблички. Их целью был «уголок алхимика» — маленькая, подслеповато освещенная комнатка, воссоздававшая травяную лабораторию.

Здесь время сгустилось, стало осязаемым. На полках, среди засушенных жаб и банок с мутными жидкостями, лежали инструменты, чье назначение уже не было очевидным: костяные ланцеты, странные щипцы, похожие на хищный клюв, реторты с прикипевшим налетом. Вера остановилась у стены с рамочками гербарий Элизы Ожешко. Среди аккуратно расправленных стеблей папоротника ее взгляд выхватил знакомый, причудливо изогнутый завиток. Это «цветок папоротника» (который, как известно, цветет только в Купальскую ночь) с незаметной подписью: «Для видений, а не для желудка».

– Прохор, посмотри. Это же…

– Узор с циферблата, – он закончил за нее, и его голос прозвучал глухо. – Точная копия.

Такая аптека была не просто музеем, а хранилищем алхимических секретов, где каждая склянка – намек, а каждый инструмент – часть загадки.

Их размышления прервал тихий скрип половицы. К ним приближался мужчина в белом, чуть помятом халате – сотрудник аптеки. Лицо у него было нестарое, но усталое, глаза смотрели сквозь них, будто он был погружен в какое-то свое, внутреннее измерение.

– Нашли что-то интересное? – спросил он без предисловий, и его голос был таким же беззвучным, как шаги.

– Мы… изучаем историю местной алхимии, – осторожно начал Прохор.

– А, – аптекарь кивнул, и в его взгляде мелькнуло что-то вроде понимания. – Тогда вам сюда. — Он повел их в дальний угол зала, к массивному шкафу из темного дерева, так называемому «секретеру». Отодвинув третью склянку слева, он нажал на незаметную глазу панель. С легким щелчком открылся потайной ящик. Внутри была пустота, лишь на бархатной подкладке отпечатался контур чего-то прямоугольного.

– Здесь хранился один манускрипт, – сказал аптекарь, и его шепот, густой и доверительный, повис в воздухе. – А еще… взгляните на эти весы. – Он указал на старинные весы с чашами в виде змеиных голов, стоящие в нише. Их стрелка, действительно, чуть заметно дрожала, хотя вокруг не чувствовалось ни малейшего движения воздуха. На одной из чаш лежала щепотка мертвенно-белого порошка. – Иногда ночью, когда здесь никого нет, они сами приходят в движение. Будто кто-то… взвешивает забытые тени.

Вера почувствовала, как по спине пробежал холодок. Ее рука непроизвольно сжала в кармане хрустальный циферблат, извлеченный из птичьего черепа. Он отозвался легким, едва уловимым теплом.

– Они взвешивают невесомое, – прошептала она себе под нос.

Аптекарь, будто услышав, медленно обвел их обоих изучающим взглядом.

– Есть тут кое-что еще. Дверь, которую никто не может открыть. – Он подвел их к глухой каменной стене, сложенной из крупных булыжников. Если присмотреться, в кладке угадывались смутные очертания арочного проема, но не было ни ручки, ни петель, ни замочной скважины. Лишь в центре, на уровне груди, зияло небольшое углубление, а в нем – крошечная, застывшая в вековой ржавчине шестеренка от часов.

Вера вынула циферблат. Хрусталь, лежавший на ее ладони, замерцал чуть ярче.

– Можно посмотреть? Откуда он у тебя? – удивился Прохор.

– Потом расскажу. А что будет, если вставить этот циферблат в углубление? Можно… попробовать? – ее голос звучал неуверенно.

Аптекарь отступил на шаг, сложив руки на груди. Его лицо стало непроницаемым.

– Это ваш выбор.

Прохор молча кивнул, его взгляд был прикован к стене.

Циферблат будто потянулся к углублению сам. Когда Вера вложила его в выемку, он встал идеально, будто был отлит для этого места. Раздался не скрежет, а глубокий, низкий щелчок, словно повернулся тяжелый, хорошо смазанный механизм внутри самой стены. Каменные блоки беззвучно, с легким шипящим звуком, поползли в стороны, открывая черный провал и узкую лестницу, уходящую вниз. Из темноты ударил волной воздух – холодный, тяжелый, пахнущий окисленной медью, горькой полынью и вековой сыростью.

Из глубины зала, от тех самых весов, донесся тихий, металлический звон – будто невидимая гирька упала на пустую чашу.

– Это не тени… – сказал Прохор, не отрывая взгляда от лестницы. – Это отзвуки. Отпечатки действий, которые повторяются снова и снова.

Аптекарь протянул им старый, но мощный электрический фонарь.

– Я посторожу здесь. На всякий случай… чтобы тени не пошли за вами. – В его глазах на миг мелькнуло что-то, что можно было принять за предостережение, а можно – за жалость.

Ступени, высеченные прямо в камне, были неровными и скользкими. Каждый их шаг отдавался глухим, преувеличенно гулким эхом, словно подземелье дышало им в след. Воздух сгущался, наполняясь новыми нотами: запахом лаванды, камфары и старой, кисловатой бумаги. Фонарь выхватывал из мрака сводчатый потолок, паутину, сверкавшую, как серебряная парча, и, наконец, саму комнату.

Она была небольшой, круглой, и в ее центре, словно черное солнце, стоял каркас часов. Механизм был огромен, в человеческий рост, и пуст. Медные шестерни и валы натянулись на невидимый остов, но в самой сердцевине зияла ниша странной, каплевидной формы. Вместо циферблата по кругу были встроены двенадцать овальных зеркал в потускневших свинцовых рамах. Они не отражали свет фонаря, лишь поглощали его, оставаясь темными и слепыми. На медной пластине у основания вилась гравировка: «Tempus fugit, sed veritas manet». Время уходит, но истина остается.

Вера подошла ближе, завороженная. В глубине зеркал что-то шевельнулось – не отражение, а словно тени от другого источника света. Мелькнул профиль, жест, вспышка незнакомого пейзажа.

– Двенадцать зеркал… – прошептала она. – Двенадцать жизней, связанных с часами? Или… двенадцать отражений одной?

Они внимательно осмотрели зеркала, каждое из которых показывало фрагменты судеб разных людей. Двенадцать зеркал – двенадцать жизней, связанных с часами. Мелькали знакомые и незнакомые исторические персонажи.

Нервное напряжение искало выхода. Она машинально сняла с шеи легкий шарф и положила его на массивную балку механизма. Прохор, следуя неосознанному импульсу, скинул свою джинсовую куртку и бросил ее рядом.

В тот же миг темные стекла зеркал вспыхнули изнутри мягким, молочным светом. Двенадцать отдельных отражений задрожали, поплыли и слились в одно большое, занимающее всю окружность. В нем четко, до мельчайших деталей, отразились они сами – Вера и Прохор, застывшие в подвале, с бледными лицами и широкими глазами. Механизм вздохнул – раздался звук, похожий на движение давно не смазанных, но исправных гирь. Шестеренки, скрипя, провернулись на несколько зубцов. Единственная стрелка, тонкая и черная, доползла и замерла на метке, которой не должно было быть – на цифре XIII, начертанной чуть выше обычного круга.

– Это не роковая цифра, – сказала Вера, и в ее голосе зазвучала уверенность, которой не было секунду назад. – Это знак… чего-то за пределами круга. Они не хотят, чтобы их просто использовали. Они хотят, чтобы их поняли.

– Эти часы… – начал Прохор, но его слова прервало движение в одном из зеркал. Оно не отражало их больше. В его глубине, как на экране, разворачивалась сцена.

На столе лежал старинный манускрипт небольшого формата. Текст был написан гусиным пером слева направо. Почерк четкий, но язык непонятен. Иллюстрации грубовато и неаккуратно раскрашены цветными красками.

Рядом стояли песочные часы в медной оправе. Их стекло покрыто паутиной тончайших царапин, будто кто-то пытался продвинуть песок ногтями. Песок не падал – он завис в воздухе, образуя золотую спираль.

Алхимик в бархатном камзоле, выцветшем до цвета пепла, был увлечен работой. Его пальцы касались песочных часов, но не дрожали – будто он сам стал частью механизма. Песок в часах дрогнул, и лишь одна песчинка упала вниз. Рядом ученик Ян, в том самом рваном камзоле с вытертыми локтями, словно носил он его все эти годы, не снимая, как монашескую рясу.

Вера заметила книгу в красной обложке, похожую на дневник. Листы сами собой переворачивались, они были испещрены разными почерками и буквами, которые менялись от страницы к странице: то детские каракули, то старославянские буквы, то готический курсив, то иероглифы, то…