Там, где сходятся зеркала

Перед тем как уйти, они на секунду задержались, обернувшись. Церковь, казалось, втягивала в себя синеву сумерек, становясь плоским темным силуэтом. Но для них теперь это был не просто силуэт. Это была дверь.

Город-матрешка

Теплый ветер играл с шарфом Веры. Где-то за спиной скрипка наигрывала старую мелодию – то ли из кинофильма «Белые росы», то ли что-то довоенное. Фонари отражались в Немане, как золотые монетки. Вера и Прохор, уставшие, но довольные, шли по улице, озаренной огнями. День был насыщенный, и сам древний град шептал им свои тайны. Вера прижалась к плечу Прохора.

– Знаешь, – тихо сказал он, – сегодня мы искали разгадки в старых стенах, а самое главное, кажется, нашлось само.

– И что же? – она подняла на него глаза.

– То, что мы понимаем друг друга. Даже среди всех этих загадок.

Из кармана джинсовой куртки Прохор достал смятый билет в Вильнюс.

– Куртку эту давно не надевал, вот старый билетик сохранился.

– Интересно, а чем ты занимался в Вильнюсе? Наверное, гулял маршрутами контрабандистов?

– Почти угадала, – рассмеялся Прохор. – Джинсы продавал. Целый чемодан «Монтаны» из Питера туда-сюда таскал. В девяностые это была валюта покруче доллара.

– Что больше всего тебе нравится в Питере?

– Но это разговор на целый вечер, Верочка. Там каждый камень – как страница из дневника архитектора. Вот разгадаем тайну зеркал и навестим Питер.

– Моя большая мечта – немного пожить в Питере.

Где-то совсем рядом снова заиграла скрипка. Они замолкли, вслушиваясь. Это была мелодия из песни «Битлз» – «All You Need Is Love». Прохор неожиданно взял ее за талию, и они медленно закружились в танце на пустом тротуаре.

– Вот видишь – даже Гродно согласен. Все загадки – ничто, если...

– Если ты нашел того, с кем не страшно спуститься даже в самое темное подземелье алхимиков.

Они рассмеялись. Где-то над крышами взлетела стая голубей – словно белые буквы рассыпались на странице вечернего неба.

Прохор вынул из сумки смятый листок – список с адресами «необычных мест Вены», помеченных рукой Веры.

– А я потеряла этот свой листик. Оказывается, это ты его взял?

– Я сохранил. Ты забыла его тогда на столике в кафе. Ты учишь меня видеть города по-другому.

– А ты меня – читать их тайные знаки. Так что завтра идем по моему маршруту, но с твоими дедуктивными способностями. Договорились?

– Ты уже мыслями в дороге. А куда мы поедем?

– Билетик в Вильнюс ты неспроста мне показал. Едим в город, где зеркала показывают не то, что есть, а то, что было…

Неподалеку они увидели древнюю синагогу, ее стены, выкрашенные в бледно-желтый, будто впитали солнце давних дней.

– Она старше, чем кажется, – сказал Прохор, останавливаясь. – Стоит на месте древнего капища. Первые камни заложили еще в XVI веке, а потом ее не раз перестраивали, поднимали из пепла…

Вера провела ладонью по шероховатой стене:

– Как будто трогаешь время и слышишь стоны…

Она потянула за ручку массивной двери. Высокие потолки, украшенные голубыми и золотыми узорами, резные деревянные скамьи, потемневшие от времени…

Но больше всего их удивила бима – кафедра в центре зала, окруженная кованой оградой.

– С нее читали Тору, – прошептал Прохор. – Но иногда… здесь говорили и о другом.

Вдруг ветерок перевернул страницу лежащего на биме старого фолианта.

– Это… не просто книга, – Вера потянулась к ней.

Прохор резко схватил ее за запястье:

– Не трогай. Это не для живых.

Но она уже увидела. На странице – рисунок песочных часов в медной оправе.

– Вы пришли за ответами, – раздался за их спинами тихий, как шелест пергамента, голос.

Они обернулись. В луче света у стены стоял высокий старик в черном лапсердаке. Его борода, седая, как пепел, почти скрывала тонкий шрам на шее.

– Ищите – не останавливайтесь. Зеркала – не ответы, а двери. И каждая… меняет вас. Собирайте не отражения, а то, что между ними. Время не линейно. То, что вы ищете, – уже найдено. То, что найдете, – еще не потеряно. И главное… когда увидите себя в последнем зеркале – не спрашивайте имени. Иначе останетесь там навсегда.

Вера хотела что-то спросить у старика, но он исчез так же быстро, как и появился.

– Пойдем, Верочка.

Песочные часы в сумке Прохора внезапно перевернулись.

Рядом с синагогой возвышалась строгая пожарная каланча. Ее красный кирпич хранил гордую осанку.

– Оттуда видно все, – сказал Прохор, запрокинув голову. – Даже то, что люди давно забыли.

Вера прикоснулась к холодной кладке. Где-то высоко ветер гудел в ржавых петлях флагштока.

– Раньше пожарные выезжали на упряжках с бочками воды, – сказал Прохор. – Лошади мчались по этим самым улицам, а с башни кричали: «Горит! Горит!»

Вдруг раздался чистый, печальный звук трубы, будто прорвавшийся сквозь время, и они почувствовали легкий запах гари.

Вера вздрогнула.

– Труба играет дважды? Это, наверное, для нас, для тех, кто потерялся во времени.

– Не пугайся! Это значит, что в городе все спокойно, – успокоил ее Прохор.

Они шли, держась за руки, по улице, вымощенной брусчаткой.

– Говорят, здесь в XVI веке застряла карета королевы Боны Сфорцы, после чего она и приказала вымостить улицу камнями, – сказала Вера.

По обеим сторонам теснились дома с покатыми мансардами. Фасады, выкрашенные в пастельные тона, были покрыты трещинами, как лицо старого мудреца морщинами.

– Смотри, вот бывший дворец Хрептовичей, – указала Вера. – Величественный, даже когда его залы стали музеем.

– Здесь когда-то решались судьбы, – Прохор остановился у дверей. – Собирали писателей, поэтов, ученых. Теперь тут тишина.

Вера прислушалась.

– Не совсем тишина. Где-то тикают часики…

Из приоткрытого окна доносился шепот – то ли ветер играл старыми шторами, то ли кто-то повторял слова давних споров.

Вот и Советская площадь – своеобразная середина города.

– Здесь всегда был центр и рынок, отсюда расходились все дороги, – пояснил Прохор.

– А вот самый старый камень города, и на нем сохранилась выбоина от колеса телеги, – Вера коснулась брусчатки. – Приложи ладонь. Тебе не кажется, что он еще теплый?

– Это же Городница, – сказал Прохор, оглядывая треугольную площадь с расходящимися улицами. – Антоний Тизенгауз, гродненский староста, в XVIII веке задумал тут «идеальный город» – с наукой, искусством и мануфактурами. Мечтал сделать из Гродно что-то вроде Флоренции.

– Но что-то пошло не так? – спросила Вера.

– Его отстранили, и многое осталось только на бумаге. Но этот район – все равно первая в Беларуси попытка построить «город будущего».

Вера рассматривала в альбоме старые фотографии.

– Смотри, это же дом Ланевского, которого называли гродненским звездным чудаком, – сказала она. – А Наполеон Орда нарисовал его дом. Представляешь, он стоял ровно тут, где мы сейчас.

– Орда был гением документалистики! – оживился Прохор. – Если бы в XIX веке был интернет, его бы назвали первым блогером. Он оставил нам «сторис» целой исчезнувшей эпохи.

– «Я ў Гародні любіў дзяўчыну, што пахла медам і мятай…», – процитировала Вера. – Так Янка Купала писал про дочь аптекаря с этой улицы. А еще тут жили Максим Богданович, Элиза Ожешко…

– Это город – как матрешка: открываешь один слой – а там другой, потом третий… Все они ходили по этим мостовым.

– Смотри, барвинок! – Вера сорвала голубой цветочек. – Такие же до сих пор цветут у дома Ожешко. Она называла Гродно «городом, где время течет медленнее, чем Неман».

– Гродно – это книга, где прошлое не становится прошлым. Может, зайдем в кафе «У Бакста»? – предложил Прохор, взглянув на небо. Над Гродно сгущались тучи, и в тишине вечера все отчетливее пахло грозой.

Огонь страсти и творчества. Бакст

Вера с Прохором зашли в тихий внутренний дворик кафе, заросший плющом. Неожиданно сверкнула яркая молния. В тени старой груши замерцали витражные фонари.

Картины Бакста на наружных стенах кафе задрожали, словно почувствовав приближение дождя.

– Здесь будто застывшее дыхание – как в маске, – шепнула Вера.

Кафе встретило их мягким светом ламп и тенями, притаившимися в углах. Присели за стол из черненого дуба, где вместо скатерти – холст с набросками балетных «па». В ожидании заказа Вера крутила в руках сахарный кубик, а Прохор разглядывает меню, стилизованное под парижское издание 1910 года.

– Леон Бакст ведь ломал не только моду, – произнес он задумчиво. – Взгляни, его эскизы как сны: здесь античность, тут Восток, а вот этот орнамент в углу похож на гродненские узоры…

На стенах кафе развешаны старые афиши «Русских сезонов» Дягилева. А в центре зала – огромное полотно. Оно не висело, оно словно вросло в стену. Увидев эту картину, Прохор с Верой переглянулись, словно заметили старого знакомого. Это была картина Бакста «Дама с апельсинами» или «Ужин». На ней изображена залитая светом молодая женщина, сидящая за столиком с недопитым бокалом. Лицо ее освещал мягкий свет, в глазах застыла загадочная полуулыбка. На столе апельсины, но женщина их не ест. В искусстве модерна апельсин часто означал сладость, которая тает, как мгновение счастья. Дама явно кого-то ждет, рядом стоит стул и пустая тарелка. Это был момент застывшего «до»… До движения… До жеста… До слов…

– Гранатовый ликер на столе – как символ страсти, а вот апельсины – охлажденная меланхолия героини.

– Это же Варвара Каралли – балерина, – вглядываясь в детали, сказал Прохор. – Бакст для нее создал костюм Саломеи. Но здесь она без театрального грима. Художник хорошо знал, что такое женская природа: сладость и сдержанность, восторг и одиночество.

Стены кафе, обтянутые бархатным сумраком, дрожали в свете старинных ламп. Картина «Дама с апельсинами» на стене больше не была просто холстом – ее краски запульсировали, как вены под кожей. Вера сидела напротив Прохора, но ее взгляд скользил мимо него, впитывая каждый мазок на полотне.

– Она мне кажется такой... живой, – прошептала Вера. – Как будто спрашивает у нас: «Вы тоже ждете Леона?»

Прохор повернулся назад, локти скрипнули по столу. В его кармане вздрогнули песочные часы, и он почувствовал, как песок внезапно хлынул вниз, словно кто-то перевернул их.

– Я был бы не против встретить Леона Бакста. А ты?

Вера не ответила. Ее взгляд, скользивший по картине, вдруг замер, устремившись вглубь зала.

– Посмотри на нее, – голос Веры стал едва слышным. – Она сейчас не на картине. Она – за столом. Странный вечер. Это вино, словно я пью его тоже. Я ее отражение?!

Прохор обернулся.

За соседним столиком, в луче дрожащего света, сидела женщина. Ее плечи были обнажены, шея – вытянута, как у лебедя, а в пальцах сейчас – не бокал, а апельсин. Кожа плода ярче пламени. Это была балерина Варвара Каралли.

– Она женщина, которая смотрит сквозь время, – сказал Прохор, но тут же замолчал.

Официант поставил на стол кувшин с гранатовым ликером и два бокала. Бокалы стояли точно так же, как на полотне.

– «Коктейль Шехеразада» – фирменный рецепт 1911 года, со вкусом граната. Для тех, кто пришел не только выпить.

Прохор наполнил бокалы. Пальцы Веры сжали бокал, и рубиновые блики заплясали по ее лицу – точь-в-точь, как отблески на платье женщины с картины. Подняв бокал, она посмотрела на Варвару и вздрогнула – ей показалось, что женщина на полотне тоже приподняла свой бокал. А за соседним столиком дама медленно чистила апельсин. Длинные ногти впивались в кожуру, и капли эфирного масла брызнули в воздух.

В это время вспыхнула молния – и на секунду в зеркале напротив картины отразился мужской профиль с черными усами. На их столе появляется третий бокал, которого мгновение назад не было. Прохор спокойно наливает ликер в пустой бокал.

– Верочка, это просто игра света. Хотя, – он поворачивает бокал к ее столу, – За ваше здоровье, мадам Каралли!

На рояле пианист играет тихую спокойную мелодию, похожую на убаюкивающий шум волн. И вдруг грянул гром, да так, что вздрогнули хрустальные бокалы. Во вспышке молнии мужской профиль в зеркале оживает – губы шевелятся. Вера застыла.

– Выпейте за гродненский ультрамарин, – медленно прозвучал голос, похожий на шелест шелка. – Он в ликере. Он в вас. В ней. В этой тени, – медленно звучит голос-отражение.

Из темноты возник Бакст – его улыбка была теплой тенью. Бокал в его руке засветился, как мерцающая свеча.

– Вы... Вы же, – не решаясь, произносит Вера.

– Умер? Да. Но разве искусство когда-нибудь умирает? – Бакст кивнул на картину. – Вы видите – она жива, потому что вы пришли. Она ждала вас.

– Кто она? – спросила Вера.

– Не смущайтесь, она – это вы.

Он посмотрел на Веру и подошел ближе. Свет от бокала заколыхался, как пламя свечи на сквозняке.

– Знаете, что меня тревожит? Не прошлое. Время. Потому что время не линейно. Оно – зеркало. Мы в нем отражаемся, мы в нем двигаемся. Иногда вспять. Иногда – по кругу. Иногда – внутрь.

Вера вздрогнула, но не отвернулась и не опустила глаза.

– А если оно движется внутрь…тогда мы где?

– Мы в точке, где все времена касаются друг друга. В месте, где картина смотрит на художника. Здесь – нет времени. Есть память цвета. Дыхание взгляда.

– Значит, эта картина помнит меня?

– Она тебя не забывала. Потому что ты была здесь раньше. Картина не висит на стене – она висит в петле времени. А сейчас ожила, потому что пришла ты, Варя.

Вера встала, и ее тень упала на полотно – силуэты слились.

– Я пришла? Но вы... ее автор.

Бакст улыбнулся, подкручивая усы, и в уголках его глаз заплескалась синева, как на эскизах к балету «Шехеразада».

– Я был тем, кто положил первый мазок. Но она написала себя сама. Я просто был рядом. Художник должен не столько изображать действительность, сколько создавать атмосферу.

Прохор наблюдал, как Вера подходит к картине. Ее пальцы дрожали в сантиметре от холста – словно боялись обжечься.

– Вы хотите сказать, что я... Варвара? – ее голос сорвался на полушепот. Внутри все сжалось в ледяной ком. – Это... Это абсурд. Я не умею танцевать. Я не помню сцену, я боюсь публики, я... – Она закусила губу, глотая парадокс: воспоминания о короне Жар-птицы были такими же яркими, как и память о том, как она вчера в кафе пила кофе из Эфиопии. Одно чувствовалось кожей, другое – просто зналось умом. Но принять это? – Может, это просто... очень яркое внушение? Или я что-то читала, забыла, а мозг сейчас выдает за память?

Бакст рассмеялся тихо, но в его смехе не было насмешки – лишь безграничное понимание.

– Мозг, девочка моя, – произнес он мягко, – лишь театральная коробка. А память... она живет в кончиках пальцев, узнавших тяжесть шелка. В мышцах спины, помнящих прыжок. В сердце, которое бьется чаще, когда звучит знакомый мотив, имени которому ты не знаешь. Ты спрашиваешь, как это возможно? А как возможно то, – он кивнул на свое полотно, – что кусок холста и краска заставляют тебя плакать? Это не доказательство. Это приглашение.

Варвара за их спинами поднесла апельсиновую дольку к губам. Движение было таким знакомым, что у Веры свело мышцы левого плеча – эхо давней боли.

– Она... я... была вашей музой? – выдохнула Вера, отчаянно пытаясь сохранить хоть какую-то дистанцию, говорить о той, в другом времени, как о посторонней.

Бакст наклонился к ее уху, и его шепот был похож на падающую кисть:

– Это ты всегда была моей музой. Не «была». Есть.

Вера закрыла глаза. Мир поплыл. Голова гудела от столкновения двух реальностей. Я Вера. Я из Минска. У меня кредит за квартиру и коллекция любимых минералов. Я искусствовед и астролог в одном лице. Во мне не может жить прима-балерина... Но под этим ворохом логики струилось что-то теплое и безоговорочное, как кровь. Что-то, что знало запах грима и воска рампы, что сжималось от страха перед выходом и расправлялось в полете.

– Тогда... расскажите, – прошептала она, сдаваясь не разуму, а этому странному, необоримому чувству. – Расскажите... мне. О той, которой я... боюсь быть. И боюсь – забыть.

Пока длился их разговор, Прохор отступил в тень. Он заслушался фортепианной музыкой, которая после спокойных переливов волн перешла в мощный финал, где стихия сливалась с космосом. Он узнал произведение – это было «Море» Микалоюса Чюрлениса.

Песочные часы он зажал в руке. Но в них теперь – песчинки ползли вверх против силы тяжести. Он чувствовал, как кафе превращается в театральные кулисы: столики – в декорации, гости – в статистов.

...Звуки рояля вздымались, как волны, обрушиваясь на него всей тяжестью невысказанного. Вдруг он почувствовал, как что-то внутри сдвинулось – будто последний аккорд сонаты разорвал невидимую преграду. В глазах потемнело, и перед ним всплыли воспоминания: холодный берег Балтики – Паланга, где он впервые услышал эту музыку, и девушка, которая тогда стояла рядом, прикрыв глаза от ветра. Та самая, что теперь говорила с Бакстом, смеясь над чем-то, чего он не расслышал.

«Финал», – подумал Прохор. – «Все кончено».

Но рояль не умолкал. Последние ноты, словно отголоски шторма, еще дрожали в воздухе, когда он шагнул вперед, из тени – навстречу свету, Вере и неотвратимому решению.

Но зеркало вдруг потускнело. В отражении больше не было ни Веры, ни Бакста – только пустая рама, а за ней... сцена Мариинского театра, 1910 год. Варвара Каралли в «Жар-птице» застыла в прыжке.

Воздух пропитан запахом сценического грима, пудры и воска для паркета. Где-то за тяжелым бархатным занавесом грохочут аплодисменты, но здесь, в узком коридоре за кулисами, царит полумрак, нарушаемый лишь трепетным светом газовых рожков.

Варвара Каралли стоит у зеркала, поправляя шпильки в тяжелой короне Жар-птицы. Перья костюма мерцают, как настоящие: золото, кармин, изумрудные всполохи. Она дышит быстро, еще не остыв после выхода, и в зеркале ее глаза, как два темных пламени.

Вдруг отражение дрогнуло. За ее спиной возникает мужская фигура в строгом сюртуке, с острыми чертами лица и пронзительным взглядом. Это он – Леон Бакст.

– Ты сегодня сожгла зал, – сказал он тихо.

Варвара не оборачивалась, но в уголке губ играет улыбка.

– А вы сожгли меня этим костюмом. Я едва могла двигаться – все эти бусы, перья...

– Ложь. Ты парила.

Она, поворачивается к нему:

– Потому что вы подарили мне крылья.

Бакст делает шаг ближе. Его пальцы, привыкшие к тонким линиям эскизов, касаются ее браслета – змеи, обвившей запястье.

– Я не написал их. Я увидел. Ты всегда носишь крылья – просто не все замечают.

Она задержала дыхание.

– А вы?

– Я? – он рассмеялся, и в его смехе было что-то нервное. – Я заметил тебя сразу. В тот день, когда ты в репетиционном зале упала, пытаясь сделать тридцать второй фуэте.

Варвара краснеет.

– И что же вы увидели? Падающую балерину?

– Увидел линию. Ту, что не может сломаться. Даже когда падает.

Занавес в глубине коридора колышется – кто-то прошел. Но они не замечают.

– Вы рисуете меня слишком... идеальной, – шепчет она.

– Нет! – его рука теперь на ее плече, чуть выше шелка костюма. – Я рисую тебя настоящей. Даже твои синяки после репетиций – они часть тебя. Как этот...

Он осторожно проводит пальцем по ее щеке – там, где тушь слегка размазалась.

– Грим, – быстро говорит Варвара.

– Вранье. Это след от жесткой подушки. Ты опять заснула в гримерке.

Она хочет что-то ответить, но из-за кулис раздается голос:

– Каралли! На бис!

Бакст не убирает руку.

– Ты вернешься?

– Да.

– Тогда я подожду.

Она уходит на сцену, а он остается в тени, доставая из кармана небольшой альбом. На раскрытой странице – десятки ее силуэтов: Варвара в прыжке, Варвара, поправляющая пуант, Варвара, смеющаяся над шуткой кордебалета...

И один набросок, который он никогда не покажет: себя, стоящего на коленях перед ней, с кистью в руке – как перед иконой.

Сейчас, в кафе «У Бакста», Вера вдруг вздрагивает:

– Я... помню этот момент. – Слеза покатилась по ее щеке.

Бакст перед ней молча кивает.

– Ты вернулась, Варенька.

Вера стоит перед Бакстом, и в ее глазах – отблески прошлого: сцена, огни рампы, шепот шелковых юбок за кулисами. Она вспомнила. Но теперь она видит – в его взгляде тлеет тихая грусть.

– Вы... так и не сказали ей всего, – прошептала она.

Бакст опускает глаза. Его пальцы теребят край сюртука – жест, которого не было на его знаменитых портретах.

– Время было другим. Я мог бы нарисовать себя в объятиях Шехеразады, но не мог обнять сам.

За соседним столиком Варвара медленно поднимается.

– Тогда сделай это сейчас, – говорит она.

Бакст замирает.

– Здесь нет императорских театров. Нет Дягилева, который боялся скандалов. Вера и Варя, сливаясь в одно целое, делают шаг к нему: «Здесь нет никого, кроме нас».

Прохор наблюдает, как воздух в кафе густеет, превращаясь в акварельную дымку. Стены растворяются, оставляя его одного. Он вдруг чувствует, как песок в его часах начинает падать вверх.

Леон никогда не привозил Варвару сюда, в свою парижскую мастерскую. Это место знало только его бессонные ночи, нервные линии эскизов, пустые бутылки абсента. Но сейчас на потертом диване сидит она – в простом платье, без театральных перьев. На столе вместо эскизов – две чашки кофе. Настоящего, не того, что он варил в жестяной кружке, экономя на еде.

– Ты нарисовал мне всю мою жизнь, – говорит Варвара. – Но ни одного рисунка, где бы мы были просто... двое.

Бакст вдруг смеется, горько и нежно:

– Я боялся, что если начну, то не смогу остановиться. Что превращу нашу тайну в линию, и ее увидят все.

Она берет его руки – те самые, что создавали миры для «Клеопатры» и «Послеполуденного отдыха фавна».

– А теперь?

– Теперь... – он вдруг тянется к углу холста, стоящего на мольберте. Под слоем краски – едва заметный набросок: они за завтраком, она смеется, он поправляет ей прядь волос.

– Я начал его в тот день, когда ты уезжала на гастроли. В последний раз.

Варвара прикасается к рисунку:

– Допиши.

– Ты так и не дописал этот стул, – тихо говорит Вера.

Бакст молча берет палитру. Краски на ней – необычные: белый – как первый снег за окном Мариинки, когда они встретились; киноварь – цвет ее губ в день, когда она сказала ему: «Я уезжаю»; умбра – тень от его руки, так и не решившейся удержать ее.

Он подносит кисть к холсту, но останавливается.

– Я не могу.

– Почему?

– Потому что если я сяду на тот стул в картине... – его голос дрожит, – это значит признать, что в жизни я опоздал. Навсегда.

Варвара со своего места в кафе (а она теперь и там, и в картине одновременно) поднимает бокал:

– Ты не опоздал. Ты просто боялся, что твое присутствие испортит композицию.

Бакст смотрит на пустой стул.

– А если я нарисую себя... и мы станем просто двумя людьми за столом, а не Художником и Музой?

– Тогда, – Вера кладет руку на его кисть, – это будет не картина. Это будет дверь в прошлое.

Он делает мазок.

На стуле появляется отражение – сначала смутное, как акварельный набросок. Потом четче: складки его сюртука, кисть, замершая в воздухе, взгляд, полный нерешительности.

–Теперь шаг, – шепчет Вера.

Бакст закрывает глаза и...

Прохор видит, как оригинал картины «Дама с апельсинами» на стене медленно меняется. Пустой стул теперь занят. На столе – два бокала. А главное – выражение лица женщины: это уже не ожидание, а встреча. Где-то между Парижем и Петербургом, между прошлым и настоящим. Бакст наклоняется вперед: «Мы дописали картину».

Вера, уже полностью вспомнившая себя Варварой, касается его руки: «Здесь, мы просто поставили точку. Чтобы начать новую».

За окном кафе рассветает. Первый луч падает на картину – теперь она подписана не только именем Бакста, но и датой.

Варвара, или Вера (они уже одно лицо), поднимает бокал.

– За тех, кто дописывает вовремя.

Бакст добавляет:

– И за тех, кто умеет ждать.

Песочные часы Прохора вдруг перевернулись сами. Песок начинает течь обычно – сверху вниз.

– И все же, что вы хотели сказать этим полотном? – торопясь, спросил Прохор.

– Что искусство – это ужин, где гости вечны, а хозяин... всего лишь официант, подающий время, – исчезая, шептал Бакст. – И еще. Соната «Море» Чюрлениса должна быть закончена.

Свет погас. Когда свет включился снова, в зеркале отражались лишь бледные лица: Веры и Прохора. На столе два бокала – один пуст, другой с гранатовым ликером.

– Почему он вдруг сказал про сонату Чюрлениса?

– Не знаю, Верочка, возможно, Бакс нас направляет к Чюрленису.

– Интересно, – Вера дрожащей рукой берет полный бокал. – За гродненский ультрамарин! Прохор перевернул сахарницу. На донышке – гравировка: «Л.Б.».