Долина Снов

На суде тот самый Александр был признан виновным и обречён на каторжные работы пожизненно. Лишь тогда я, с облегчением, мог думать о будущем и жить ради семьи. Но память — суровая и неумолимая — доныне хранит те ночи: бессонные, исполненные видений, что леденят мою душу и лишают её покоя.

Таинственный гость

События происходят в петербургской психиатрической лечебнице имени Скворцова-Степанова, в просторечии называемой «Скворешней», основанной ещё при государе Александре III.

Моя рука дрожит, но я должен продолжать вести этот дневник — возможно, он станет последним свидетельством тех немыслимых событий, что произошли в стенах нашего дома призрения. Служба в лечебнице для душевнобольных — не самое радостное поприще для молодого лекаря, но я с юности видел своё призвание в помощи этим несчастным. Мои наставники — светила отечественной психиатрии, и мои обязанности были просты: вести наблюдение за пациентами.

Конечно, у нас случались и тревожные, и пугающие истории, но всякая из них имела разумное объяснение. До той ледяной ночи, когда к нам доставили одного дворянина С тех пор я боюсь засыпать, ибо знаю: утром он явится вновь — таинственный гость.

Я умолчу его подлинное имя, слишком известное в свете; назовём его условно — Георгий. Его привезли на пароходе из дальних азиатских земель. Коллеги тщетно искали в нём телесный недуг: он был крепок сложением и здоров. Болезнь его была иного, душевного свойства, и консилиум вынес единогласный вердикт: эпилепсия.

Припадки его были ужасны. Ночью он бился в конвульсиях, будто вступал в схватку с незримым противником. Днём же пребывал в состоянии глубокой апатии, уста его были словно запечатаны. Но страшнее всего были его глаза: широко раскрытые, они безумно блуждали по палате, будто выискивая нечто, видимое лишь ему одному. От бессонницы под ними пролегли глубокие тени, отчего голубые радужки горели ледяным, мёртвым огнём. Встретиться с ним взглядом было всё равно что заглянуть в бездну.

В тот роковой вечер, во время обхода, я протянул руку, чтобы поправить ему одеяло, как вдруг он схватил моё запястье с нечеловеческой, судорожной силой.

— Ноги! Ноги! — прохрипел он, и брызги слюны полетели мне в лицо. — Не смотрите в лицо! Отвернитесь!

Сказать, что я испугался, — значит ничего не сказать. В детстве я был пугливым мальцом: братья не раз запирали меня в шкафу на всю ночь, и я знал, что такое тишина, изрыгающая непостижимые шорохи. Но то был детский испуг. Этот же ужас был иным — вязким, липким. В глазах Георгия металась отчаянная мольба. Он рвал на мне халат, цеплялся, как утопающий, и, не подоспей вовремя дюжие санитары, я уверен, он растерзал бы меня в клочья. Это были не просто судороги тела — это была агония души, раздавленной чем-то неведомым.

«Ноги Ноги»

Эти слова не выходили из моей памяти. Вечером, лёжа в постели, я повторял их, словно в бреду. Они разрастались во мне, как опухоль, вызывая тревогу, отвращение и гнетущее предчувствие. Я смотрел в окно, где луна разрывала тучи, и незаметно уснул, забывшись.

На рассвете холодный, серый свет просочился сквозь стекло. Я, по обыкновению, натянул одеяло на голову, надеясь урвать ещё полчаса сна. И тут дверь моей комнаты со скрипом отворилась. Я замер, и детский страх перед темнотой чулана снова ожил во мне. Я проклял себя за то, что забыл повернуть задвижку.

— Алексей, пора вставать. Я завтрак принесла, — раздался знакомый голос ключницы.

Я было вздохнул с облегчением, но тут же ледяная волна ужаса парализовала меня. Что-то было не так. Сердце заколотилось тяжело, набатом. Я вспомнил отчётливо: я запирал дверь на задвижку! Я делал это каждую ночь. Никто. Не мог. Войти.

Я осторожно приподнял краешек одеяла. У кровати стояли её ноги в знакомых стоптанных туфлях. Но меня бил озноб.

— Алексей, что же ты? Аль занемог? — снова позвал знакомый голос.

«Не смотри ему в лицо! Отвернись!» — огнём полыхнули в мозгу слова Георгия. Я вжался в подушку, превращая одеяло в саван.

Шаги приблизились. Голос, оставаясь тем же, приобрёл странный, утробный оттенок, будто шёл из-под земли. И тут холодная, нечеловечески холодная рука скользнула под одеяло. Пальцы сперва мягко коснулись моей спины, а затем с дьявольской игривостью принялись щекотать. Я задыхался, сдерживая крик. Но рука тяжелела, и вот уже острые, как иглы, ногти впились в мою плоть.

Не помня себя от боли и ужаса, я с воплем сорвал с себя одеяло и вскочил.

Комната была пуста. Стерильно-белая, залитая безразличным утренним светом. Я бросился к двери — задвижка была на месте.

И вдруг — тук-тук!

Я едва не лишился чувств.

— Кто там? — просипел я.

— Это я, ключница. Завтрак вам, Алексей Петрович.

Она вошла, молча оставила поднос на столе и удалилась. Вслед за её уходом тишина вновь заполнила палату, и я остался один, чувствуя, как сердце моё бьётся неравномерно, в каком-то безумном, ломком ритме. Тогда я понял: со мной только что произошло нечто, не поддающееся ни разуму, ни логике.

Охваченный паникой, я бросился к своему наставнику. Он выслушал мой сбивчивый рассказ со спокойной усталостью мэтра, повидавшего на своём веку не один десяток истерических припадков.

— Гипнагогическая галлюцинация, мой друг. Вы создали себе недостаток воздуха, и ваш мозг, находясь на границе сна и яви, породил этот фантом. Впредь не укрывайтесь с головой, а если свет мешает — используйте повязку для глаз.

Я кивнул, делая вид, что согласен, хотя всё моё существо кричало об обратном. Это было слишком реально. Но я последовал его совету.

Однако на следующее утро всё повторилось. Только на сей раз в мою запертую дверь вошёл тот, кого я ожидал увидеть меньше всего...

***

Среди пациентов нашей лечебницы есть разные, и каждый несёт на себе печать своего недуга. Но есть среди них одна, чья история выделяется столь странным и пугающим образом, что о ней ходят постоянные пересуды и между врачами, и между служителями приюта. Она пребывает в состоянии, подобном мёртвому сну.

К ней приезжали учёные и врачи со всех концов света, но никто так и не сумел постичь природу её состояния. Оно походило на древние рассказы о летаргическом сне — на тот феномен, что ныне медицина пытается объяснить, но до конца не постигает. Наш уход за ней, быть может, и продлевает её земное существование, ибо если бы она осталась в своей скромной каморке, где её впервые нашли, то давно бы упокоилась в гробу. Настолько мертвенно выглядела её неподвижная фигура, что соседи уже готовили похороны, но, задержавшись из-за каких-то мелочных разногласий, вдруг обнаружили невероятное: плоть её оставалась чужда естественному процессу тления.

Так она и лежала, словно спящая красавица из старых преданий, ожидая своего спасителя, что пробудит её поцелуем или словом.

Я привык навещать её. Поначалу — из одного лишь профессионального любопытства, но вскоре — из некоего притяжения, сродни тайной и пагубной страсти. Белизна её кожи делала её подобной восковой фигуре на фоне белоснежных больничных простыней. Длинные тёмные волосы, заботливо расчёсанные ключницей и заплетённые в тугую косу, ложились на плечи, словно чёрная река, оттеняющая мраморный облик. Черты её лица были величавы и напоминали античную статую.

Полгода минуло, и я пристрастился к этим визитам: утром или вечером я входил в её палату, дабы узреть её лицо и втайне лелеять надежду, что однажды, пробудившись, она первым делом увидит меня. Я не мог разобраться в себе: что это было — любовь? Или же болезненное увлечение, достойное описания в моих же медицинских журналах? Как возможно любить существо, о коем ничего не знаешь? Известно было лишь, что она служила гувернанткой, была сиротой, без семьи и защиты. Брат её пал на войне, и осталась она совершенно одна в этом холодном мире.

И всё же, я продолжал приходить, как верный паломник к мощам святой.

В тот вечер, перед тем как лечь в постель, я снова зашёл к ней. Но в палате она была не одна — у её ложа стоял священник. Никогда прежде я его не встречал, и самый облик его показался мне странным, даже зловещим.

Он был неимоверно высок — под два метра ростом, при этом худощав и гибок. Его густые седые волосы падали волнами до самых лопаток. Ряса, чёрная и поношенная, местами застиранная, была перехвачена простым вервием, а поверх неё на груди сиял серебряный крест старинной работы, от которого, казалось, исходил холодный, видимый свет.

Я смутился и осмелился нарушить молчание:

— Вы решили помолиться за её душу, отче?

Священник медленно обернулся, и я увидел его лицо. По седине я ожидал увидеть старца, но передо мной был человек, выглядевший не по годам молодо. Если бы не эти белоснежные волосы, я бы сказал, что он ненамного старше меня. Лёгкие морщины не портили его, а придавали лицу особую фактуру, словно само время даровало ему некую потустороннюю важность. В полумраке палаты он напоминал мне посланника из иных миров, тень судьбы.

— Боюсь, сударь, что барышне мои молитвы не помогут, — сказал он тихо, и голос его был глух, будто доносился из глубокого колодца. — Здесь потребны силы иного порядка.

И, не сказав более ни слова, он вышел. Его шагов я не услышал — он словно растворился в коридорном сумраке. Лишь длинные полы его рясы скользнули по моей руке, и могильный холод этого прикосновения надолго остался в памяти.

Я подошёл к ней. Движимый внезапным порывом, я коснулся её холодной, точно изваянной из алебастра, кисти. Надежда вновь уколола сердце: вдруг сейчас она откроет глаза? Но нет, неподвижна она лежала на белом полотне, как изваяние в склепе. И тогда я не ведаю, чем был движим — безумием ли, слабостью ли, или тёмным искушением. Но я наклонился и слегка коснулся её губ своими губами.

Поцелуй! Они были холодны, как мрамор усыпальницы. Сей низкий, воровской поступок тут же отрезвил меня, обрушившись на голову ледяным душем позора. Я, лекарь, облечённый доверием, позволил себе неслыханное дерзновение! Сгорая от стыда, я поспешно выскользнул из палаты и дважды повернул ключ в замке.

В своей комнате я ещё долго метался в мучениях и сожалении. Но ближе к полуночи усталость взяла своё, и я забылся тяжёлым сном.

А наутро солнце вновь слишком рано озарило белёные стены. Я, следуя совету наставника, спал с повязкой на глазах и лежал на боку, спиной к запертой двери. И вдруг, сквозь остатки дремоты, я ощутил, как моё тело пронзает ледяная дрожь.

Дверь... скрипнула. Я услышал, как в комнату кто-то вошёл. Шаги — глухие, босые, словно по влажному мху. Страх ледяным обручем сковал мою грудь. Я перестал дышать. И тогда раздался женский голос, ранее неведомый мне, но узнанный мгновенно, на каком-то животном, подсознательном уровне:

— Теперь я пришла к тебе.

Я похолодел. Я понял, кто это. Она! Та, что долгие месяцы лежала во мраке непробудного сна. Она пробудилась. Но как? Неужели мой воровской, оскверняющий поцелуй стал ключом? И каким образом прошла она сквозь запертую на два оборота дверь?..

Я вновь, как в детстве, натянул на себя одеяло — последнюю, жалкую преграду между моим рассудком и тем, что таилось в комнате. Я слышал, как она движется: мягкие, скользящие шаги, лёгкое прикосновение к корешкам книг на полках, тихий шелест занавесок, которые она раздвигала, впуская в комнату призрачный утренний свет. Но чем дольше длилось это молчаливое действо, тем сильнее пробирал меня холод, будто само тепло жизни покидало моё тело, оставляя лишь дрожащую, испуганную оболочку.

— Ты не хочешь посмотреть на меня?.. — спросила она вдруг.

Она стояла так близко, что я, казалось, чувствовал через ткань её дыхание, прохладное, как воздух склепа. И снова под одеяло скользнула рука. Но на сей раз это была не мёртвая хватка, что терзала меня прежде. Рука была гладкой, тёплой, нежной... обещающей. Пальцы её не щекотали, а ласкали, и эти прикосновения пробуждали во мне не страх, а нечто иное — странное, запретное наслаждение, вводящее в блаженный, постыдный экстаз.

— Посмотри на меня — шептал её голос, и слова эти были подобны колдовству.

Я будто уже видел её — не глазами, а всей кожей, ощущая изгиб её тела, гладкость кожи, которую вообразил себе в своих грезах. Вожделение туманило разум. Все тайные желания, все тёмные, скрытые помыслы всплывали на поверхность, и я чувствовал себя жалким и падшим — и одновременно безгранично счастливым в этом падении. Я был близок к тому, чтобы сорвать с себя это постыдное одеяло, чтобы вновь припасть к этим желанным устам и отдаться ей без остатка.

Но вдруг — словно леденящий укол — я вспомнил то утро: костлявую руку, впившуюся мне в грудь, мучительную боль, страшный голос, который выл в моей комнате. Воспоминание ожгло меня.

Я сильнее вцепился в одеяло, как в спасательный круг, защищая себя от самого себя, от этого пагубного соблазна. Я гнал прочь её образ, гнал мысли о ней. И руки её перестали быть нежными. Они стали тяжёлыми, душащими. Пальцы — цепкими, с острыми, впивающимися в плоть когтями. Я снова задыхался, тело билось в судорогах, лёгкие горели огнём.

В последнем отчаянном усилии я сорвал с себя одеяло и вскочил.

Комната была пуста. Дверь — заперта изнутри.

Не помня себя, я кинулся в её палату. Нарушил покой — но она и не шелохнулась. Всё так же неподвижно спала своим мёртвым сном

А я стоял над ней, и руки мои ещё хранили призрачное тепло её кожи. Стыд и первобытный страх обрушились на меня, смешавшись с жгучим, неутолённым вожделением. "Пора жениться, — билась в голове отчаянная мысль. — Связать себя узами, завести семью... но как я брошу своё дело, этих несчастных?"

Вернувшись в свою комнату, я увидел на столе обед, оставленный ключницей. Я набросился на еду, как утопающий на соломинку, и, раскрыв первую попавшуюся книгу, пытался укрыться за чужими словами. Я отбрасывал мысли о том, что за мной увязалось нечто необъяснимое. «Это всё — лишь гипнагогические галлюцинации, — твердил я себе, как заученную молитву. — Плод усталого, перегруженного сознания. Мистики не существует».

***

Я боялся ложиться спать. Я предчувствовал испытание, ещё более мучительное, нежели прежде. Я уже заглянул в бездну своего порока, но знал — во мне таятся желания ещё более тёмные, сокровенные. Они взывали ко мне всякий раз, стоило лишь отдаться во власть сна. Во сне меня ласкали призрачные руки, и я жадно отвечал на поцелуи манящих губ, что увлекали меня в пучину греха. Целый день я ходил, словно заклеймённый. Эта незримая сущность, этот зловещий собеседник, казалось, знал все мои слабости, все тайные искушения, что томят одинокого мужчину.

Моя юность угасала в этих стенах. Я редко покидал лечебницу, а визиты в столицу к родителям и друзьям лишь усугубляли моё одиночество. Они давно обзавелись семьями, и лишь я оставался холост, отдав себя служению этим несчастным.

В тот день я дал себе зарок: удержаться от соблазна. Не подходить к её палате, не взывать мысленно к её лику. Я вновь излил наставнику свои страхи. Он, с усталой терпеливостью, повторил свой вердикт: гипоксия. «Не прячьтесь под одеялом, мой друг, и мозг перестанет плодить миражи». Я покорно согласился, но в сердце моём бился иной страх. Я чувствовал, что имею дело не с обманом воображения, а с чем-то древним, бесконечно чуждым самой природе плоти и духа.

Вечером, совершая обход, я заставил себя ускорить шаг у её двери... но краем глаза заметил: створка приоткрыта. А над её ложем склонилась высокая тёмная фигура. Я прошёл дальше, почти до своей комнаты, но ноги мои, будто не повинуясь мне, сами развернулись и повели меня обратно.

В тусклом сумраке палаты я узрел священника. Он сидел у её постели, возложив свою широкую, бледную ладонь ей на грудь. Его глаза были закрыты, губы беззвучно шевелились, изрекая слова на гортанном, незнакомом мне языке. Он напоминал не пастыря душ, а колдуна, вершащего запретный ритуал.

И в этот миг её веки дрогнули. Один раз. Второй. Я застыл в изумлении, а затем, не помня себя, ринулся вперёд, с грохотом опрокинув поднос с нетронутым ужином, оставленный ключницей. Звук разорвал тишину, и лицо её вновь застыло в мертвенном покое. Обряд был нарушен.

Священник медленно обернулся. Его взгляд — холодный, как сталь, и тяжёлый, как могильная плита, — пронзил меня. Колени мои подкосились, голос пропал.

— Извините — прохрипел я, чувствуя себя нашкодившим мальчишкой.

Он поднялся во весь свой исполинский рост. Его тень поглотила меня. Ужас, чистый, первобытный, парализовал мою волю. Не проронив ни слова, он отвернулся и, не сделав ни шага, просто растворился в сумраке, словно его никогда и не было.

Потрясённый, я вернулся в свою келью. Теперь я знал: здесь происходят дела, непостижимые для науки, и судьба моя уже вплетена в их мрачный, потусторонний узор.

Перед сном я запер дверь, плотно задёрнул шторы и, как и велел наставник, завязал глаза повязкой, лишив себя спасительного одеяла. Я твердил себе, как мантру, что во всём виновата нехватка воздуха. Что мой рассудок, спасая тело, рождал кошмары. Что оцепенение — лишь обморок, вызванный удушьем.

Этими мыслями я пытался возвести стену логики против надвигающегося безумия. И, наконец, провалился в сон.

***

В ту ночь мне снился дивный, томительный сон. Тот самый, о котором я грезил все последние месяцы. Я даже позабыл, что девушку эту звали Анной. Её имя, как и скудные детали её истории, я узнал от наставников, но во сне она была не пациенткой, а живым, трепетным созданием.

Она была бодра и весела. Смотрела на меня своими зелёными, как лесное озеро, глазами. Тёмные, как бархат, волосы струились по хрупким плечам. Мы говорили обо всём, смеялись, и я не хотел пробуждаться. Я знал, что сплю, но был безмерно счастлив в этом сладком, самовольном плену.

Сон оборвался резко. Лучи утреннего солнца, пробившись сквозь шторы, ударили мне в лицо. Я повернулся на бок, спиной к двери, на миг позабыв о своём утреннем госте. Моё сознание ещё скользило на грани дремоты и яви, но я уже знал — что-то не так.

— Как ваше здоровье, Алексей Петрович? — прозвучал голос. Тихий, почти дружелюбный.

Я вздрогнул, будто меня окунули в прорубь. Георгий! Какого дьявола?! Я хотел крикнуть, прогнать его, но тело сковало оцепенение. Дверь была заперта. Это снова видение. Но я не был под одеялом. Я цеплялся за мысль, что это сон, но в глубине души уже знал: я бодрствую.

— А у меня всё хорошо. Сегодня за мной придут, — с тихой, жуткой радостью продолжал он. — Вы хоть знали об этом?..

Конечно, я не знал. Я был вымотан. И тут меня осенило, словно удар молнии: в тот вечер Георгий не просил помощи. Он умолял избавить его от страданий. Мог ли он... переложить свой недуг? Избавиться от демона, пожиравшего его, отдав его мне?

Я зажмурился ещё крепче под повязкой, боясь, что он сорвёт её, и я увижу то, что убьёт меня на месте. Страх смерти был почти осязаем. Я чувствовал: один взгляд — и я навеки окажусь в рабстве у этого древнего кошмара.

Георгий снова что-то говорил, но я не слушал. И тогда под одеяло скользнула рука. Но это была уже не рука. Мерзкие, склизкие щупальца. Они обвивали моё тело, присоски впивались в кожу, сдавливая, лишая дыхания. Я пытался вырваться, извиваясь, как пойманный угорь, но тщетно. Тогда, из последних сил, я рванулся к краю кровати и рухнул на пол, надеясь весом своего тела раздавить эти отростки.

Удар отрезвил меня. Я сорвал с глаз повязку. Комната была пуста. Дверь заперта на задвижку. Я бросился к зеркалу, всё ещё ощущая на коже омерзительные прикосновения.

В отражении я увидел багровые синяки. Точно в тех местах, где меня сжимали щупальца. На шее темнели следы удушья. Охваченный животным ужасом, я, в чём был, бросился к наставнику. Я вырвал его из сна, задыхаясь, показывал ему следы на теле, выкрикивал что-то о демонах и проклятии.

— Алексей, — спокойно, как больному, сказал он, осмотрев меня. — Эти следы... от ваших собственных рук.

Я не поверил. Снова подбежал к зеркалу. И с ужасом увидел, что следы от ногтей на моей шее идеально совпадают с изгибом моих пальцев. Новая волна ужаса захлестнула меня — я осознал, что, быть может, схожу с ума, что скоро сам стану сумасшедшим.

Я не стал противиться. Чувствовал себя усталым и сломленным. Может, я и в самом деле захворал из-за перенапряжения.

Днём я уже был готов ехать в столицу, ожидая экипажа. Но к воротам подъехала чёрная повозка — та, что вывозит покойников. Мой дух похолодел: я уловил запах смерти. Мимо меня пронесли тело, завернутое в простыню.

— Кто покинул нас? — спросил я.

Санитар, не останавливаясь, бросил:

— Георгий. Ночью в припадке скончался.

Мои ноги подкосились. Порыв ветра откинул край простыни. Я увидел его лицо, искажённое предсмертной мукой. И тут меня настиг новый, окончательный ужас: на его шее, на груди были те же следы когтей. Точно такие же, как на мне. Он сам истязал себя. И теперь этот недуг был моим.

Я передумал ехать в Петербург. Мне нужно было понять, что со мной происходит. Я всё рассказал наставнику. Он снова проигнорировал мои опасения, советуя лишь отдыхать. Но я настоял. Я умолял его.

— Проследите за мной во время сна. Особенно на рассвете. В этот час ко мне приходит... оно.

Наставник, видя моё отчаяние, поколебался, но согласился.

Этой ночью мы должны были взглянуть в лицо моему кошмару вместе.

***

Ночью я смог уснуть лишь потому, что наставник находился рядом. Его присутствие было якорем, удерживающим меня от полного погружения в бездну. Сон одолел меня быстро, как хищник, и я очнулся вновь — не от страха, а от беспощадного утреннего света. Наставник сидел у стола, неподвижный, как изваяние. Его лицо было бледным, под воспалёнными глазами залегли тени. Он не спал всю ночь.

Я, как было условлено, повернулся на бок, спиной к двери, и стал ждать. На этот раз — с напряжённым, почти болезненным ожиданием. Я ждал своего гостя. Но гость не приходил.

— Я ничего необычного не заметил, Алексей, — нарушил тишину наставник. Его голос был хриплым от усталости. — Снимай повязку и повернись ко мне.

Я уже хотел обернуться, но ледяная рука внутреннего ужаса схватила меня за горло. Это не он. Это не наставник. Это оно, снова сменившее облик.

Я не повиновался. Наставник повторил свои слова — громче, властнее. Я лежал, словно окаменев. Тогда он начал бранить меня, и я услышал, как он с грохотом швыряет вещи по комнате. Страх, густой и липкий, окутывал меня, но я сжимал зубы, не позволяя древнему ужасу овладеть моей волей.

Когда запугивание не сработало, существо пустило в ход своё главное оружие. Мерзкие щупальца осторожно скользнули под одеяло. Но вскоре они стали извиваться, множиться, впиваясь в тело мёртвой хваткой. Воздух в лёгких стал густым, как вода. Я задыхался, тщетно пытаясь вырваться на свободу.

И вдруг — поток ледяной воды обрушился на меня. Кто-то сорвал с моих глаз повязку, и я, сквозь мутную пелену, различил искажённое тревогой лицо наставника. Он тряс меня, пытаясь привести в чувство.

Позже он рассказал мне, что произошло. Я спал крепко, как здоровый человек. Но утром, когда я повернулся на бок, начались конвульсии. Приступ был страшнее и дольше обычного. Я задыхался, тело моё изгибалось в неестественных судорогах — точь-в-точь как у Георгия.

Мне назначили лечение, и я больше не покидал своей комнаты. Я стал пациентом. Лишь по вечерам мне разрешали медленно прогуливаться по территории лечебницы, как зверю в клетке. За неделю я исхудал, осунулся, превратившись в тень, в жалкое подобие безумного Филиппа. Последние дни меня охватывали истерики. Я видел, как таю на глазах, а методы наставников были бессильны. Демон, что вселился в меня, с наслаждением ломал моё тело, высасывая саму жизнь.

По вечерам я блуждал по коридорам, глядя на других пациентов. Я сам был теперь одним из них. В отчаянии я рыдал, не смея даже написать родным. Что, если одной ночью я умру, как Филипп?

В ту ночь, не в силах больше выносить муку, я пришёл в нашу домовую церковь. Я молился, как никогда в жизни. Я просил помощи, защиты, покоя для своей истерзанной души.

Во время молитвы я услышал, как кто-то вошёл и медленно приблизился. Я подумал, что это наставник. Но, подняв глаза, я замер. Передо мной стоял тот самый священник. Его чёрная фигура заслонила собой свет лампады.

— Я пришёл на твои мольбы, — тихо произнёс он.

— Вы... вы знаете, как мне помочь? — взмолился я, чувствуя, как отчаяние и безумная надежда разрывают мне горло.

— Я могу лишь дать совет, — ответил он. Голос его был глухим, будто шёл из-за толщи земли. — Ибо то, что преследует тебя, имеет силу, о которой люди вашего века давно позабыли.

Он шагнул ближе. И только теперь, в неверном свете лампады, я заметил, что он прихрамывает, опираясь на диковинную трость. Навершием её была змея, чьё зелёное тело обвивало тёмное дерево. Глаза её, два изумрудных осколка, сверкали холодными, неживыми искрами, и я, как заворожённый, не мог отвести от них взгляда.