Долина Снов

— Всё кончено, — произнёс он наконец. — Можешь открыть глаза.

Я открыл. Комната всё так же была мрачна; лишь слабый свет свечей дрожал в густом полумраке. Священник один за другим тушил их. Но взор мой уловил странность: дым от свечей не таял, но, вздымаясь тонкими струйками к потолку, складывался в образ, точно душа сама поднималась к небесам. И в этом зыбком клубке копоти я различил очертание женской фигуры — оно проступило на краткий миг и растаяло, когда в распахнутое окно ворвался могучий поток ветра от залива.

— Я ответил ей! — вскрикнул я в отчаянии. — Но не следовало Скажите, она не упокоилась?

— Её душа найдёт покой, — сурово отозвался священник, — когда ты исполнишь обещание, данное ей.

— А если не исполню?.. — пронзительно спросил я.

— Тогда она взыщет то, что тебе дороже всего. Потому — исполни.

С той ночи Мария, к изумлению всех, стала выздоравливать: в её взгляде появилась бодрость, а отец её, прежде угасавший от тоски, обрел надежду. Казалось, чья-то незримая сила возвратила её к жизни.

А мне надлежало исполнить данное слово Лярве. Преступника я отыскал скоро; но доказательства собирал годами — терпеливо, тщательно, подобно судье, что не торопит правосудия. За это время у нас с Марией родились двое детей: Михаил и Анастасия.

На суде тот самый Александр был признан виновным и обречён на каторжные работы пожизненно. Лишь тогда я, с облегчением, мог думать о будущем и жить ради семьи. Но память — суровая и неумолимая — доныне хранит те ночи: бессонные, исполненные видений, что леденят мою душу и лишают её покоя.

Таинственный гость

События происходят в петербургской психиатрической лечебнице имени Скворцова-Степанова, в просторечии называемой «Скворешней», основанной ещё при государе Александре III.

Моя рука дрожит, но я должен продолжать вести этот дневник — возможно, он станет последним свидетельством тех немыслимых событий, что произошли в стенах нашего дома призрения. Служба в лечебнице для душевнобольных — не самое радостное поприще для молодого лекаря, но я с юности видел своё призвание в помощи этим несчастным. Мои наставники — светила отечественной психиатрии, и мои обязанности были просты: вести наблюдение за пациентами.

Конечно, у нас случались и тревожные, и пугающие истории, но всякая из них имела разумное объяснение. До той ледяной ночи, когда к нам доставили одного дворянина С тех пор я боюсь засыпать, ибо знаю: утром он явится вновь — таинственный гость.

Я умолчу его подлинное имя, слишком известное в свете; назовём его условно — Георгий. Его привезли на пароходе из дальних азиатских земель. Коллеги тщетно искали в нём телесный недуг: он был крепок сложением и здоров. Болезнь его была иного, душевного свойства, и консилиум вынес единогласный вердикт: эпилепсия.

Припадки его были ужасны. Ночью он бился в конвульсиях, будто вступал в схватку с незримым противником. Днём же пребывал в состоянии глубокой апатии, уста его были словно запечатаны. Но страшнее всего были его глаза: широко раскрытые, они безумно блуждали по палате, будто выискивая нечто, видимое лишь ему одному. От бессонницы под ними пролегли глубокие тени, отчего голубые радужки горели ледяным, мёртвым огнём. Встретиться с ним взглядом было всё равно что заглянуть в бездну.

В тот роковой вечер, во время обхода, я протянул руку, чтобы поправить ему одеяло, как вдруг он схватил моё запястье с нечеловеческой, судорожной силой.

— Ноги! Ноги! — прохрипел он, и брызги слюны полетели мне в лицо. — Не смотрите в лицо! Отвернитесь!

Сказать, что я испугался, — значит ничего не сказать. В детстве я был пугливым мальцом: братья не раз запирали меня в шкафу на всю ночь, и я знал, что такое тишина, изрыгающая непостижимые шорохи. Но то был детский испуг. Этот же ужас был иным — вязким, липким. В глазах Георгия металась отчаянная мольба. Он рвал на мне халат, цеплялся, как утопающий, и, не подоспей вовремя дюжие санитары, я уверен, он растерзал бы меня в клочья. Это были не просто судороги тела — это была агония души, раздавленной чем-то неведомым.

«Ноги Ноги»

Эти слова не выходили из моей памяти. Вечером, лёжа в постели, я повторял их, словно в бреду. Они разрастались во мне, как опухоль, вызывая тревогу, отвращение и гнетущее предчувствие. Я смотрел в окно, где луна разрывала тучи, и незаметно уснул, забывшись.

На рассвете холодный, серый свет просочился сквозь стекло. Я, по обыкновению, натянул одеяло на голову, надеясь урвать ещё полчаса сна. И тут дверь моей комнаты со скрипом отворилась. Я замер, и детский страх перед темнотой чулана снова ожил во мне. Я проклял себя за то, что забыл повернуть задвижку.

— Алексей, пора вставать. Я завтрак принесла, — раздался знакомый голос ключницы.

Я было вздохнул с облегчением, но тут же ледяная волна ужаса парализовала меня. Что-то было не так. Сердце заколотилось тяжело, набатом. Я вспомнил отчётливо: я запирал дверь на задвижку! Я делал это каждую ночь. Никто. Не мог. Войти.

Я осторожно приподнял краешек одеяла. У кровати стояли её ноги в знакомых стоптанных туфлях. Но меня бил озноб.

— Алексей, что же ты? Аль занемог? — снова позвал знакомый голос.

«Не смотри ему в лицо! Отвернись!» — огнём полыхнули в мозгу слова Георгия. Я вжался в подушку, превращая одеяло в саван.

Шаги приблизились. Голос, оставаясь тем же, приобрёл странный, утробный оттенок, будто шёл из-под земли. И тут холодная, нечеловечески холодная рука скользнула под одеяло. Пальцы сперва мягко коснулись моей спины, а затем с дьявольской игривостью принялись щекотать. Я задыхался, сдерживая крик. Но рука тяжелела, и вот уже острые, как иглы, ногти впились в мою плоть.

Не помня себя от боли и ужаса, я с воплем сорвал с себя одеяло и вскочил.

Комната была пуста. Стерильно-белая, залитая безразличным утренним светом. Я бросился к двери — задвижка была на месте.

И вдруг — тук-тук!

Я едва не лишился чувств.

— Кто там? — просипел я.

— Это я, ключница. Завтрак вам, Алексей Петрович.

Она вошла, молча оставила поднос на столе и удалилась. Вслед за её уходом тишина вновь заполнила палату, и я остался один, чувствуя, как сердце моё бьётся неравномерно, в каком-то безумном, ломком ритме. Тогда я понял: со мной только что произошло нечто, не поддающееся ни разуму, ни логике.

Охваченный паникой, я бросился к своему наставнику. Он выслушал мой сбивчивый рассказ со спокойной усталостью мэтра, повидавшего на своём веку не один десяток истерических припадков.

— Гипнагогическая галлюцинация, мой друг. Вы создали себе недостаток воздуха, и ваш мозг, находясь на границе сна и яви, породил этот фантом. Впредь не укрывайтесь с головой, а если свет мешает — используйте повязку для глаз.

Я кивнул, делая вид, что согласен, хотя всё моё существо кричало об обратном. Это было слишком реально. Но я последовал его совету.

Однако на следующее утро всё повторилось. Только на сей раз в мою запертую дверь вошёл тот, кого я ожидал увидеть меньше всего...

***

Среди пациентов нашей лечебницы есть разные, и каждый несёт на себе печать своего недуга. Но есть среди них одна, чья история выделяется столь странным и пугающим образом, что о ней ходят постоянные пересуды и между врачами, и между служителями приюта. Она пребывает в состоянии, подобном мёртвому сну.

К ней приезжали учёные и врачи со всех концов света, но никто так и не сумел постичь природу её состояния. Оно походило на древние рассказы о летаргическом сне — на тот феномен, что ныне медицина пытается объяснить, но до конца не постигает. Наш уход за ней, быть может, и продлевает её земное существование, ибо если бы она осталась в своей скромной каморке, где её впервые нашли, то давно бы упокоилась в гробу. Настолько мертвенно выглядела её неподвижная фигура, что соседи уже готовили похороны, но, задержавшись из-за каких-то мелочных разногласий, вдруг обнаружили невероятное: плоть её оставалась чужда естественному процессу тления.

Так она и лежала, словно спящая красавица из старых преданий, ожидая своего спасителя, что пробудит её поцелуем или словом.

Я привык навещать её. Поначалу — из одного лишь профессионального любопытства, но вскоре — из некоего притяжения, сродни тайной и пагубной страсти. Белизна её кожи делала её подобной восковой фигуре на фоне белоснежных больничных простыней. Длинные тёмные волосы, заботливо расчёсанные ключницей и заплетённые в тугую косу, ложились на плечи, словно чёрная река, оттеняющая мраморный облик. Черты её лица были величавы и напоминали античную статую.