Долина Снов

— Вот ответ, что ему нужен.

— Простите за любопытство, — не удержался я. — Осмелюсь спросить, отчего отказ?

— Мой сын не согласен на брак с его дочерью, Марией. Союз сей был бы выгоден, но по слухам, девушка больна. Мы поищем другую партию.

Но едва я ощутил укол недостойной радости, как ужас пронзил меня — Мария больна!

— Чем же хворает она?

— Никто не ведает. Но слухи идут тревожные, — сказал старик, и лицо его осунулось, словно в нём пробудилась тень страха.

Возвращаясь в контору, я был мрачен, как ноябрьское небо над Петербургом. Тревога за неё, за мою возлюбленную, терзала душу. Я понимал — никогда мне не стать её супругом. И дело было не в моём нынешнем положении; я был твердо настроен вернуть семье утраченное достоинство. Но время Время было тем единственным сокровищем, что требовалось мне для этого. А для Марии, быть может, каждый прожитый день был последним. Эта мысль ледяной иглой впивалась в сердце.

Войдя в контору, я заставил себя подавить мрачные думы и доложил Леониду Афанасьевичу, стараясь придать голосу деловую сухость:

— Дильман сказал «нет», ваше высокоблагородие

И тут я окаменел. Я с ужасом понял, что не помню, на что именно он сказал «нет»! В памяти намертво засел его отказ на счёт брака, а всё прочее, касавшееся дела, утекло, как вода сквозь пальцы. Ужас, рождённый словами о её болезни, выжег из моего сознания всё остальное. Какая позорная, непростительная оплошность!

— Простите, ваше высокоблагородие, — пробормотал я, чувствуя, как кровь стыдливым жаром приливает к лицу. — Я я не помню его точного ответа по делу.

Леонид Афанасьевич приподнял свою густую, седую бровь. Такое молчаливое изумление было страшнее любого крика. Никогда прежде я не подводил его. И вот теперь — забыть простой ответ! Стыд заставил меня опустить глаза на свои забрызганные грязью ботинки.

— Тебе нездоровится, Фёдор? — в его голосе смешались строгость и беспокойство. — Что с тобой стряслось?

— Я Дильман сперва сказал «нет», даже не взглянув на бумаги. Меня это поразило. А оказалось, то был его отказ на союз с с Марией Леонидовной. Он сказал, что она больна

— Ах, старый сплетник! — Леонид Афанасьевич резко отвернулся к окну, туда, где утром стояла она. В его спине читалось такое напряжение, будто он сдерживал приступ ярости. Между нами повисла тяжёлая тишина.

— Что ещё он тебе наплёл? — наконец глухо спросил он, не оборачиваясь.

— Лишь это. Но я ему не поверил. Я имел счастье видеть вашу дочь. В её глазах нет хвори. Лишь свет.

— Всё так, — его голос стал холодным и обречённым. — Но он сказал правду. Моя дочь больна. И ни один лекарь не может ей помочь.

— Как?.. — прошептал я. Холодная рука сжала моё сердце, и я понял, что с этой минуты в нём не будет никого, кроме Марии.

Он помолчал, а затем неожиданно смягчился.

— Ты ей очень понравился, Фёдор. Я давно не видел улыбки на её лице.

Он обернулся. В глазах его стояла отцовская печаль, но губы тронула странная, почти хищная улыбка, словно он заглянул в мою судьбу и уже всё решил.

— Ты хотел бы взять в жёны мою дочь?

— Но моё положение! — вырвалось у меня. Разум юриста вопил о безрассудстве этого шага, о туманном будущем.

— У тебя великое будущее, я это знаю. Со временем у тебя будет всё.

— Но сейчас

— Сейчас есть я, — твёрдо отрезал он, и в этом простом ответе была вся тяжесть его воли, которой я не смел и не мог противиться.

Так в один день свершилась моя судьба. За несколько часов я прожил десятки жизней и, словно пленник сладостного наваждения, вычеркнул из сознания зловещее слово «болезнь». Я жаждал лишь одного — наслаждаться каждым днём рядом с ней, зная, что времени нам отпущено мало. И оттого каждый миг, прожитый с нею, был ярче, острее и, как я понял позже, неизмеримо страшнее всей моей прежней жизни.

***

«С добрым утром, мой свет», — так неизменно начинался мой день. Мария пробуждалась раньше меня и садилась у окна, в кресло, отдаваясь чтению в первых, ещё бледных лучах петербургского солнца. Мы много гуляли, преимущественно по вечерам, когда я, измученный делами и поручениями, возвращался домой. Леонид Афанасьевич, казалось, видел во мне своего преемника, и я прилагал все силы к службе, дабы оправдать его доверие. Однако и о супруге своей не забывал, ибо память о том, сколь кратко может быть дарованное нам время, жила во мне неотступно.

Её болезнь в эти месяцы оставалась для меня незримой, почти мифической, словно злой розыгрыш судьбы, о котором все давно забыли. Но именно это и пугало. Я боялся, что она, подобно свече на сквозняке, может погаснуть внезапно, без предупреждения. И порой, глядя на её безмятежное лицо, я пытался разглядеть тень недуга, но видел лишь свет. От этой мысли — что она скрывает от меня своё угасание — сердце моё было готово разорваться.

Мы жили под кровом её отца, и судьба, казалось, вновь явила мне свою милость. Я быстро поднимался по служебной лестнице, и за спиной моей множились завистливые слухи о покровительстве тестя. В том была крупица истины, но несравненно больше — плоды моего упорного, почти лихорадочного труда.

Моя Мария знала это. Каждое утро она встречала меня любовью, столь нежной и трепетной, что я, глядя на неё, не мог поверить своим глазам: ангельское видение из сна воплотилось в явь.

Но однажды Однажды утром, когда я смотрел, как она читает, солнечный луч упал на её волосы, и мне на мгновение почудился странный, неуместный запах. Не аромат её духов, а запах сырости, влажной земли и тины. Я моргнул, и наваждение исчезло. Воздух снова был наполнен лишь запахом кофе и старых книг. Но холодный червячок сомнения уже заполз в мою душу.

А затем в мою жизнь вторглось мрачное предсказание, словно пришедшее из тех же бездонных, сомнамбулических глубин, что и первый сон о ней.

Я вижу Марию, но она не сидит у окна. Она лежит в потухшей, промозглой комнате, в чём-то, напоминающем грубо сколоченный гроб. Но тление не коснулось её дивного лика; она лежит там, словно живая, заключённая в этот смердящий, разлагающийся ящик, похожий на старый ларь для рыбы. Вонь стоит невыносимая, и даже распахнутое окно, в которое заглядывает бледный диск полной луны, не в силах рассеять этот смрад. Я пытаюсь вытащить мою возлюбленную из этой гробницы, но из щелей ящика, словно зловонные щупальца, лезут мерзкие, скользкие черви. Они обвивают её тело и не дают мне приблизиться. И вдруг с леденящим ужасом я осознаю: эта жуткая, затопленная сыростью комната с давящим, неправильно низким потолком — наша гостиная. Но гостиная, будто бы воздвигнутая на самом морском дне, где она пролежала века, пропитываясь солью, водорослями и вечным гниением.

И вот, под церковный хор, что оглушал меня и вводил в оцепенение, у распахнутого окна явился священник. Его чёрная мантия развевалась, подобно бесплотному призраку; длинные волосы касались босых ног, а подол тяжко тянулся к земле, отягощённый водою. Из гроба начала сочиться вода, оскверняя образ моей возлюбленной. Из гнилой темницы вытянулись её почерневшие руки: они вздымались вверх, словно взывали к невидимым высотам. Затем правая рука с нежностью гладила левую, и изнутри раздавались стоны — жуткие, но до странности подобные стону наслаждения. Кровь стыла в жилах моих при этих звуках и видениях.

Я устремился было к ней, но священник властно схватил меня за плечо и вкрадчиво прошептал:

— Это Лярва. Она убьёт тебя, если осмелишься приблизиться.

— Но это же моя Мария! — с трудом выдохнул я.

— Если подойдёшь, вы оба навсегда покинете сей мир, — глухо молвил он. — А Лярва насытится и обретёт новую жертву.

Я попятился от гроба, но ноги мои словно вросли в гниющие половицы. Изнутри донёсся тихий стон, и я увидел их: две бледные, мертвенные руки поднялись из смрадной жижи. Они не тянулись ко мне. Они нашли друг друга, их восковые пальцы переплелись, лаская друг друга в медленном, чудовищном экстазе.

— Феденька?.. Мой свет! — донёсся из гроба до боли знакомый, нежный голос Марии. Этот звук пронзил меня, парализовав ужас. — Подойди же ко мне! Помоги мне встать!

И я, лишённый воли, шагнул к ней. Какая-то часть моего разума кричала, пыталась бежать. Я почти ощутил на плече крепкую, спасительную руку священника, что пыталась удержать меня. Но я стряхнул её. Я сам стряхнул это призрачное спасение, ибо зов Марии был сильнее страха, сильнее самой жизни.

Её руки, ещё утром казавшиеся такими тёплыми, теперь обвили мою шею ледяными кольцами. Они тянулись ко мне из гниющей массы, кишащей чёрными, маслянистыми червями. И я, пленённый её зовом, покорно наклонялся всё ближе, когда из этой трясины показалось лицо.

Оно было опухшим, синюшным, обезображенным — жуткая пародия на мою Марию, лицо утопленницы. Её синие, истлевшие губы потянулись к моим. В последнем проблеске воли я отшатнулся. Но тварь не позволила. Её пальцы, внезапно ощетинившиеся длинными, жёлтыми когтями, впились в мою шею, с неумолимой силой притягивая меня к себе, к гнилостному обещанию её поцелуя.

В тот миг священник, точно вихрь, подбежал и вырвал меня из цепких мертвенных объятий. Покойница издала вопль столь дикий и пронзительный, что волосы мои встали дыбом, а сердце сжалось в безмолвном ужасе. Старец начал читать молитву и лить святую воду на гниющий гроб. Из крошечной склянки, словно из таинственного источника, струился нескончаемый поток воды — и она, подобно едкой кислоте, разъедала мерзостную плоть усопшей.

Я узрел сие зрелище и закричал — но от звука собственного крика внезапно пробудился. Мария, сладко спавшая, встрепенулась, поднялась с ложа, и, узрев меня в холодном поту, с лицом, искажённым ужасом, прошептала:

— Свет мой что с тобою?

Её журчащий, ласковый голос, как живой родник, возвращал меня из кошмара к тихой реальности. Тёплая, нежная её рука коснулась меня — и пережитый во сне ужас начал отступать, словно тьма перед рассветом. Я снова мог наслаждаться счастливыми мгновениями, дарованными судьбою рядом с Марией. Ибо весь мой кошмар был лишь страхом её утраты: я невольно думал о том, что она тяжко больна и однажды уйдёт, оставив мне лишь тени — портреты и безмолвные вещи, жить она будет лишь в памяти моей.

Но однажды вечером я засиделся за бумагами, и ночь застала меня за столом. Мария уже почивала, как дитя, и её дыхание было ровно. Я же не мог сомкнуть глаз: пёстрые цифры и строчки мелькали перед глазами, работа не отпускала меня.

И вдруг я услышал, как шелохнулась простыня, и обернулся. Мария лежала на спине, руки её поднялись, тянулись к потолку, будто в безмолвной молитве. Страх объял меня: картина в полумраке казалась страшным откровением. Лунный свет, проникнув сквозь занавеси, сотворил вокруг её рук призрачный нимб; казалось, они светятся неестественным, фосфорическим сиянием, словно пыльца неведомых духов. Правая рука начала нежно гладить левую; Мария, не пробуждаясь, едва заметно улыбнулась и издала тихий, почти беззвучный смех.

Я окаменел: ночной кошмар, казалось, протянул свои щупальца в действительность. Руки её извивались, сплетались, будто в некоем мрачном экстазе, и мне чудилось — в ней пробуждается чужая, потусторонняя сущность. Но едва я решился коснуться её, как руки внезапно упали на простыню, словно неведомая рука дёрнула за нити, и они оказались марионетками, лишёнными воли.

С той поры я стал замечать, как с каждым днём странные видения, ночные ужасы, всё чаще вторгаются в нашу жизнь. И вот однажды ночью они решили явиться ко мне не в облике сна, но в облике неумолимой, осязаемой яви.

***

Странные танцы нежных рук Марии становились всё явственнее. Каждый её сон, даже краткий дневной отдых, теперь сопровождался этим безмолвным и зловещим ритуалом. Едва она погружалась в дремоту, руки её переставали принадлежать ей самой. Я всё чаще ловил себя на страшной мысли: некая потусторонняя сущность мало-помалу захватывает власть над её телом. Но то были лишь смутные догадки, и я решился поведать о них её отцу.

Леонид Афанасьевич выслушал меня без тени удивления, словно ждал этого разговора.

— Всё началось три года назад, — глухо произнёс он, глядя в одну точку. — Никто не ведает, что за тёмная напасть приходит к ней каждую ночь. Врачи бессильны, именуют это лунатизмом. Но если взглянуть на дочь мою, то кажется, будто в неё вселяется чужая воля. Ох, Федька... — старик помрачнел. — Я пытался. Приглашал докторов, священников... Эти танцы рук — лишь предвестие. Если потревожить того, кто обитает в ней, явится настоящий ад. Ты забудешь про сон и будешь вечно возвращаться к тому ужасу. Не тревожь эту сущность. Даже Бог, быть может, не властен изгнать её.

— Но Марии от этого не станет легче! — в отчаянии возразил я.

— Пусть лучше она медленно угасает, чем это чудовище увлечёт её в бездну, — ответил он с мрачной решимостью человека, который уже заглядывал в эту бездну и отступил.

Я не стал терзать его вопросами. Я вспомнил собственный страх перед зловещим танцем её рук — и содрогнулся. Неужели это лишь начало?

О разговоре с отцом я не сказал Марии; она пребывала в блаженном неведении. Но любопытство терзало меня. В одну из вечерних прогулок, когда мы шли вдоль тёмных вод канала, я решился спросить.

— Мария, душа моя, — начал я осторожно. — Твоя жизнь кажется мне столь безмятежной. Словно сама судьба оберегала тебя.

— Так и было, — ответила она, но её улыбка погасла, а лицо побелело. Взгляд застыл на чёрной воде. — Пока я не увидела утопленницу. Несколько лет назад.

Я вздрогнул. Образ из моего кошмара всплыл во всей своей мерзостной ясности.

— Это случилось ранним утром, — продолжала она шёпотом. — Лето стояло, я вышла на прогулку со своей служанкой Настенькой. Мы шли здесь же, вдоль канала, и вдруг я увидела в воде нечто... Это было тело молодой девушки: обезображенное, вздутое, синюшное. Настенька с криком побежала звать городового, а я я спустилась к самой воде. Не знаю, зачем. То ли ужас, то ли странное влечение тянуло меня. Её мёртвое тело словно парило в воде И вдруг, неведомо почему, мне почудилось, что она смотрит на меня.

Мария побледнела ещё сильнее, её взгляд потемнел.

— Мы были похожи, — прошептала она. — Я подумала, что если бы я родилась в нищете, меня ждала бы та же участь... Я говорила это ей, утопленнице. И тогда она открыла глаза. Мутные, мёртвые глаза! И схватила меня за платье. Я рухнула в воду, в её ледяные объятия. Под водой я видела её лик — он преобразился, стал прекрасным, почти ангельским. Её руки ласкали моё лицо, танцевали вокруг меня, и страх сменился неведомым блаженством... Я утопала. Лишь подоспевший городовой вытащил меня на берег. Настенька умчала меня домой, пока он остался с другими вылавливать тело. Мы ничего не сказали отцу.

Я был поражён. Тайна хранилась в её сердце все эти годы. Но теперь я понял всё. Та утопленница, с глазами мёртвыми и руками нежными, и была той, кто томил душу моей Марии. И именно она являлась мне в кошмарах.

Я вспомнил предостережение тестя: "Не тревожь того, кто обитает в ней". Но было поздно. Я уже потревожил. И теперь я знал: за моё дерзкое любопытство мне ещё предстоит уплатить страшную цену.

***

Напасть явилась, как и прежде, в ночной час. Я вновь просиживал над бумагами, изнурённый, и не решался лечь в постель, дабы не видеть этот бесовский танец её рук. Но Мария уже спала. Медленно поднялись её белые руки; правая скользнула по левой в движении столь чувственном, что казалось, оно даровало ей невыразимое блаженство. Лик её оставался умиротворён, словно она видела сладкие сны, не ведая, что её тело творит в этом сомнамбулическом экстазе.

Я, терзаемый ужасом и жалостью, решил прервать сей жуткий обряд. Мой взгляд упал на тяжёлый серебряный портсигар. Мысль ранить Марию была невыносима. Я поискал глазами предмет полегче. Так в моих пальцах оказалась шахматная фигура — слон. С трепетом и отчаянием я метнул её в сторону кровати.

То, что случилось далее, превзошло все мои самые лихорадочные страхи. Мария, не открывая глаз, с неестественной ловкостью поймала летящую фигуру. Я беззвучно вскрикнул. Она крепко сжала слона в кулаке и, будто тянутая за невидимые нити, медленно села на постели. И тут её лик обезобразился. Губы почернели, кожа приобрела мертвенную бледность, а волосы, рассыпавшись, придали ей облик утопленницы. Передо мной была не моя Мария, но неведомое, чужое и отвратительное существо.

— Подойди-и-и ко мне-е-е

Это было не слово человеческое, но булькающее прохлюпывание из разложившейся глотки. Этот порождённый бездной голос внушал первобытный, животный ужас. Существо поднялось с ложа и, покачиваясь, побрело ко мне, протягивая свои мертвенные руки. Я в ужасе захлопнул дверь кабинета и повернул ключ в замке. Из-за двери раздались тяжёлые, хлюпающие удары. Доски содрогались, точно свора бесов рвалась наружу.

Ослеплённый ужасом, я накинул пальто и бросился вон из дома. Я мчался по тёмным, пустым улицам, не разбирая дороги. Мне чудилось, что за мной бредёт оно, тянет свои мёртвые руки к моей спине. Я резко обернулся — улица была пуста. И в тот же миг неведомая хватка обрушилась на моё плечо. Я вскрикнул, решив, что настал конец, и в безумии уже готов был сам броситься в чёрные воды Невы.

Но то был священник. Он крепко держал меня за полы пальто.

— Не пристало благородному господину метаться по городу в столь тёмный час, — молвил он. Голос его был спокоен, но исполнен тяжкой серьёзности.

Я оцепенел. Это был тот самый священник из моего кошмара! Тот, что спасал меня от Лярвы. Да, я вспомнил, именно так он именовал существо, вселившееся в мою бедную Марию. Охваченный неистовым восторгом, я обнял его, чем немало смутил строгого служителя церкви.

— Небось, рассудком тронулся, бедняга? — сказал он, с усмешкой качая головой. — Нет, нет! — воскликнул я. — Вы — моё спасение!

С отчаянным жаром я поведал ему обо всём. Он слушал молча, и в его глазах я не видел сомнения. Напротив, взор его говорил, что подобное ему знакомо.

— Я приду завтра, в полночь, — твёрдо сказал он. — Приготовь гроб. Ибо отпевать придётся не живую, но уже мёртвую. Она не своей смертью покинула сей мир, и душа её не обрела упокоения.

С этими словами мы расстались. Я вернулся домой, но до рассвета не решался приблизиться к спальне. Лишь когда первые лучи солнца пробились в окна, я, дрожа, отворил дверь. Передо мной лежала Мария, ангельски спокойная, тихо спящая на мягких перинах. Глядя на её лик, столь чистый и безмятежный, я не мог поверить, какой бездной зла будет отмечена грядущая ночь.

***

День прошёл в неумолимом напряжении: помимо обычных служебных забот, мне предстояло добыть гроб — и так, чтобы ни у кого не возникло малейшего подозрения. За несколько часов совершить сие казалось почти невозможным, но повеление священника не допускало промедления.

Вечером я возвратился домой; Мария, как всегда, осыпала меня нежностью и лаской. Я, однако, вновь не лёг с ней, сочтя нужным разобраться с делами; она тихо пожелала мне спокойной ночи и удалилась в спальню. Но покой мне сей не был уготован. Когда Мария заснула, я запер её дверь и бросился на поиски гроба. Часами я метался по улицам, ища ритуальные лавки и мастерские — всюду двери были заперты; казалось, сам город отрёкся от мрака полуночи. Отчаянье стягивало горло: стрелка часов неумолимо подбиралась к роковому часу.

Я сел у моста и всматривался в чёрные воды Невы; их поверхность казалась бескрайней и безмолвной, подобно глазу вселенской тоски. И вдруг, на противоположном берегу, замер странный силуэт — гроб, что плыл, покачиваясь, подобно оставленному рекою ящику судьбы. Сердце моё екнуло: он был точь-в-точь как тот, что явился мне в кошмаре. С дрожащими руками я пересёк мост и, не веря глазам своим, поднял сыплющийся и сырой ящик. Кто бы в ту минуту увидел меня, тот решил бы, будто рассудок мой решил покинуть меня.

Я водрузил гроб в гостиной, разместив его на столе. От него тянуло тухлой рыбой и сырой плесенью; окно я распахнул настежь, да холодный ветер лишь отчасти развеял смрад. Но кошмар, казалось, повторялся со страшной точностью: сквозь облачную пелену пробился бледный диск луны и осветил мрачную комнату мертвенным светом — было полнолуние.

В дверь раздался стук. Я вздрогнул, но вспомнил, что настал час. Впустив священника, я увидел в нём ту же суровую тень, что прежде мелькала в моих видениях. Он молча окинул взглядом гроб, разложил на столе принадлежности для обряда и сдержанно произнёс:

— Клади её в гроб.

Я пошёл за Марией. Спала она так крепко, что не смела вздрогнуть, когда я осторожно уложил её в сырой ящик. Сердце моё рвалось на части: как же поместить в сей гнусный ларец любимую? Я готов был оттолкнуть священника и прервать сей безумный ритуал; но дело было начато и обратного пути не предвиделось.

— От тебя лишь одного прошу, — тихо сказал он. — Не мешай мне. Стой у окна и не оборачивайся. Чего бы она ни взывала, не откликайся; если откликнешься — пропащи вы оба. Понял ли?

— Понял, — прошептал я, и голос мой дрожал.

Я встал у окна и смотрел на пустынный Петербург; на мостовых не было ни души, лишь дремал городовой на посту.

Священник начал обряд. Под звук его молитв тревога во мне росла: Мария не подавала признаков пробуждения; сон её был глубже смерти, и мысль о её гибели сжимала мне грудь.

Я обернулся — и узрел ужас, от которого седеют волосы: из гроба, точно из самой утробы земли, восстали руки — те самые, что являлись мне в ночных видениях. Они извивались, почернели от тления, и вид их был так мерзок, что я едва не пал в обморок. Я отвернулся, но образ сей врезался в глаза мои навечно.

— Держи свечу, — произнёс священник, подавая мне пламень. — Можешь повернуться, но не открывай очей. Понял?

— Понял, — повторил я ледяным голосом, чувствуя, как воск горячий стекает по руке моей.

Священник непрестанно тянул свои молитвы. Сквозь его гулкие слова доносились стоны и отвратительное хлюпанье. Я ясно чувствовал: нечто вырвалось из гроба и бродит теперь по комнате. Его зловонное дыхание коснулось моего лица, и от этого касания по жилам пробежал ледяной ужас. Но священник будто ничего не замечал и не смолкал.

И вдруг голос Марии прозвучал нежно, ласково:

— Феденька мой свет! Подойди же ко мне!

Я дёрнулся, готовый броситься к ней, но священник властным жестом удержал меня:

— Это Лярва. Подойдёшь — погибнете оба.

— Но Мария — мой голос сорвался.

— Молчи! — грозно произнёс он. — Она испытывает тебя.

Я стоял, стиснув веки. Холодные, влажные пальцы коснулись моего лица. Голос, тот же, но уже чуждый и свирепый, пронзил слух:

— Как ты мог так поступить со мной, Саша? Ты оставил меня в воде смотрел, как я тону!..

Я содрогнулся до глубины души. Это была не Мария — то был дух утопленницы, обращавшейся к другому. Имя её палача было мне известно; теперь я понял: она нарочно изрекла его, дабы я нашёл его и возвестил ему расплату. Значит, мерзавец всё ещё бродит по свету вольным человеком; значит, кара обошла его стороной. И мне, избранному, суждено стать его судьёй. Неужто дух девицы избрал Марию мою как орудие правосудия?.. Но дух, лишённый силы речи, лишь корчит нам жуткие образы и пугает жалким подобием голоса.

— Я найду его! — воскликнул я с отчаянной решимостью. — Он понесёт наказание!

И тут же осёкся: о, безумие! какая дерзость, какая роковая оплошность! Не следовало мне вступать с ней в диалог — что же я натворил?

— Спасибо — прошептало дыхание — тёплое и холодное одновременно. Ледяные губы утопленницы коснулись моей щеки. Я услыхал, как её мокрые шаги удаляются к гробу.

Священник снова запел молитву; он творил обряд молча, без упрёка, и потому мне показалось, будто я ещё не всё погубил.

— Всё кончено, — произнёс он наконец. — Можешь открыть глаза.

Я открыл. Комната всё так же была мрачна; лишь слабый свет свечей дрожал в густом полумраке. Священник один за другим тушил их. Но взор мой уловил странность: дым от свечей не таял, но, вздымаясь тонкими струйками к потолку, складывался в образ, точно душа сама поднималась к небесам. И в этом зыбком клубке копоти я различил очертание женской фигуры — оно проступило на краткий миг и растаяло, когда в распахнутое окно ворвался могучий поток ветра от залива.

— Я ответил ей! — вскрикнул я в отчаянии. — Но не следовало Скажите, она не упокоилась?

— Её душа найдёт покой, — сурово отозвался священник, — когда ты исполнишь обещание, данное ей.

— А если не исполню?.. — пронзительно спросил я.

— Тогда она взыщет то, что тебе дороже всего. Потому — исполни.

С той ночи Мария, к изумлению всех, стала выздоравливать: в её взгляде появилась бодрость, а отец её, прежде угасавший от тоски, обрел надежду. Казалось, чья-то незримая сила возвратила её к жизни.

А мне надлежало исполнить данное слово Лярве. Преступника я отыскал скоро; но доказательства собирал годами — терпеливо, тщательно, подобно судье, что не торопит правосудия. За это время у нас с Марией родились двое детей: Михаил и Анастасия.