Тысяча и одна попытка

Слова "тепло" и "Сашка" слились в его мозгу в одну гремучую смесь. Ревность, злость, пьяная похоть – все взорвалось. "Захотелось?!" – рявкнул он, резко вставая, стул с грохотом упал. Он навалился на нее, прижав к столу. "Ну так получи, Машка! Получи свое тепло!" Его губы грубо приникли к ее шее. Руки рвали пояс халата, лезли под юбку. "Ах ты, потаскуха! Вспомнила всех своих?! А я тебе сейчас напомню, кто тут самый горячий!" Он с силой раздвинул ее ноги. Трусы порвались в его руках.

"Паш, не надо так... пьяные... – попыталась она вырваться, но тело, помня Сашку, уже откликалось на знакомую грубость, смешивая страх и невольное возбуждение.

"Молчи!" – он рычал, пальцы впились в ее плоть. Другой рукой нащупал вход, уже пульсирующий и влажный. "Видишь?! Сама ждешь!" Он вогнал себя в нее одним резким толчком. Она вскрикнула – высоко, пронзительно. Стол заскрипел.

"Да! Вот так! Чуешь?! Глубже всех твоих прошляков?!" – он хрипел, яростно двигая бедрами. "Кто тебя лучше всех имеет?! Говори! Кто?!" Он впивался пальцами в нее, чувствуя, как ее тело сжимается вокруг него в ответ на его ярость. "Паш... ах... – вырвалось у нее сквозь стиснутые зубы, спина выгнулась. – Сильнее... да..."

"Да?! Сильнее Сашки?! Говори!" – он наращивал темп, чувствуя, как бешеный накат подбирается к животу. Скрип, ее прерывистые, захлебывающиеся стоны сливались в дикую музыку.

"Я! Я самый лучший! Забудь их всех!" – он зарычал, вгоняя в нее последние, судорожные толчки, чувствуя, как она внезапно сжимается вокруг него судорогой. Кончил с диким рыком, впившись зубами ей в плечо. Обрушился на нее всем весом, задыхаясь.

Она лежала под ним, дыша часто-часто, все тело дрожало мелкой дрожью. Молчала. Лишь ее пальцы судорожно вцепились в край стола.

Павел отполз, тяжело дыша. Смотрел на ее растрепанные волосы, на красные пятна от его пальцев на бедрах, на порванные трусы. Гадость смешалась с диким удовлетворением. Доказал? Вряд ли. Но на минуту – ее прошлое перестало существовать. Было только его тело в ее теле, его ярость и ее ответный, предательский, сдавленный стон.

*****

Прикатила "Волга". Мужик. Крепкий, седой, с видом хозяина жизни. Прямо к Машиному крыльцу. Сердце екнуло. Она вышла, улыбнулась ему – улыбкой, какой мне давно не дарила. Зашли. Дверь захлопнулась. Весь день – как на раскаленной сковороде. Вечером не пошел. Пил самогон, курил одну за другой. Ночь – ворочался, глотая пыль и злость. Под утро, пьяный и безумный, поплелся к ее окну. Занавеска не до конца задернута. Лунный свет серебрил комнату. И он увидел...

Они спали. Он – голый, мощная грудь, седина на теле. Она – в тонкой сорочке, задратой высоко, выше поясницы. Лежала лицом, уткнувшись носом и губами прямо в его голое бедро, возле паха, где темнела густая поросль. Ее щека почти касалась его вялого, отяжелевшего во сне члена. Ее попа была оголена полностью, сорочка бессильно съехала вверх, открывая взгляду округлости ягодиц и темную, влажно поблескивающую щель между бедер, сокрытую губами, которые казались припухшими даже в полумраке. Его широкая ладонь лежала прямо на ее голой ягодице, пальцы глубоко впились в мякоть, будто даже во сне он не выпускал своего. И самое страшное – Машина рука была опущена ниже, кисть лежала у него на лобке, большой палец нежно, почти незаметно, водил по основанию его члена. А губы... губы чуть шевелились во сне, едва касаясь самой головки.

Вместе. Спят. Обнявшись. Он жмет ее за зад. Она ласкает его! Голая! У самого члена! Губами! Сердце сжалось ледяным клещами, потом рванулось в бешеной ярости. Предала! Шалава!

Ушел. Весь день – как зомби, в голове – кадр: ее губы у члена того седого ублюдка. Бросить. Навсегда. К вечеру жажда и злая, грязная похость пересилили. Напился до чертиков. Пошел к ней. Стучал кулаком.

Открыла. Халат наспех накинут, лицо усталое, осунувшееся.

"Павел? Пьяный?" – голос хриплый, сонный.

Он ввалился в сени, грубо толкнул ее в горницу. Тот сидел за столом. Чай пил. Спокойный. Смотрел оценивающе.

"Кто это, блядь?! – проревел Павел, слюна брызнула.

Маша побледнела как полотно. Он встал – выше Павла, шире в плечах, спокойный, как скала.

"Успокойся, парень. Я – Виктор. Бывший муж. Первый. Дорога дальняя, заночевал. Кровать одна, места хватает." Голос низкий, безразличный.

Виктор? Тот самый, "добрый"? "А почему вместе?! В одной кровати?! Видел, сука! Он тебя за жопу держал! А ты... рукой его... и губами!" – Павел задыхался, в глазах плыло.

"Ничего не было, – сказала Маша тихо, глядя в пол. – Просто спали. Устали."

Виктор усмехнулся коротко и холодно: "Угомонись, солдат. Маша права. Ничего не было. А тебе пора свою дорогу искать, а не под окнами шляться да пьяные сцены устраивать." Взгляд был как удар кнута.

Позор. Жгучий, как кислота. Ненависть – к ним, к себе, к этому миру. Он выбежал, не помня себя. Шел по селу, спотыкаясь. Не моя. Никогда не была. Пепел во рту. Грязь на душе. Уезжать. Срочно. Искать СВОЮ. Только мою. Чистую. Которая не будет спать с бывшими и ласкать их спящие члены. Которая не заставит меня думать, что ее губы... эти самые губы... только что были у старого хера... и целовать их теперь – как грязь лизать, ни шагу теперь к ней.

*****

Ремонт закончил. Дом блестел новизной, но внутри – зияющая пустота. Собирал инструмент, движения механические. Шел мимо ее калитки. Тень двинулась – вышла.

"Павел..."

Голос, знакомый до боли, тише шелеста листвы. Не слушай. Иди.

Но ноги вросли в землю. Остановился. Не глядя.

"Заходи... Хлебни чайку. На дорожку."

Глава 2: Райцентр – Иллюзии и Разочарования

Автобус, фыркая выхлопными газами, как умирающий динозавр, наконец-то изверг меня на пыльную автостанцию райцентра. Процесс напоминал не столько торжественную высадку, сколько неловкое отторжение организмом непереваренного куска сала. Я вывалился наружу, едва удержав равновесие под тяжестью рюкзака, набитого всем моим скарбом и гнетущим предчувствием. Автостанция встретила меня аплодисментами – не людей, конечно, а грохотом отъезжающего грузовика и визгом тормозов какого-то «Москвича», чей цвет когда-то, наверное, был голубым, а теперь напоминал застарелую гематому.

Городишко, надо отдать ему должное, оказался ощутимо побольше нашей деревни. Если наша деревня – это скромная открытка, то райцентр – уже целая, хоть и потрёпанная, почтовая марка. Возвышались над одноэтажным частным сектором пара хрущёвок. Они торчали из земли не то чтобы гордо, а скорее удивлённо, как серые, кривые зубы в беззубой челюсти провинции. Окна кое-где были забиты фанерой, балконы украшены причудливыми конструкциями из ржавых труб и полиэтилена – явно плоды народного архитектурного творчества и вечного ремонта, который никогда не закончится.

Но истинным шедевром райцентрового гламура был магазин. Его вывеска била в глаза, как удар тока: «ВСЁ ДЛЯ РЫБАЛКИ И СЕКСА». Буквы были кривыми, но настойчивыми. Я замер, тупо уставившись на это сюрреалистичное сочетание. Что за чертовски странное соседство? – пронеслось в голове. Наживка для кого? Караси с повышенными запросами? Или, может, это глубокомысленная метафора жизни: одно требует терпения и приманки, другое – крючка и сноровки? В витрине царил хаос: рядом с воблерами, блёснами и катушками лежали коробки с кричащими названиями вроде «ГРОМ-ЭКСТАЗ» или «НЕЖНЫЙ ШТОРМ», а над всем этим великолепием возвышался чучело щуки с туповато-понимающим выражением морды. Видимо, она знала ответ на мой невысказанный вопрос.

Центральную площадь украшал памятник Ленину. Ильич, привычно указующий путь в светлое будущее, лишился своей целеуказывающей конечности. Рука отсутствовала по локоть, оставляя лишь торчащий из рукава рваный металлический пень. Ну конечно, – подумал я с горькой усмешкой, – мобилизовали. Или на металлолом сдали для нужд народного хозяйства. Железо дороже идей, особенно когда идеи слегка подзаржавели. Жестокая ирония ситуации била по нервам с удвоенной силой: я, Павел, приехал в этот очаг цивилизации искать себе жену, а меня встречают символы тотального упадка и утилизации – от однорукого вождя до магазина, где можно купить и червяка для рыбалки, и, судя по всему, червячка для закуски совсем иного свойства.

Я стоял посреди этой пыльной, пропитанной запахом солярки и безнадёги автостанции, придавленный не только тяжестью рюкзака (который к этому моменту ощущался как гиря для каторжника), но и гнетущей неопределенностью всего предприятия. Воздух был густым, как кисель, и состоял на 70% из пыли, 25% из выхлопных газов и 5% из отчаяния. По углам кучковались местные жители: пара мужиков у видавшего виды ларька с надписью «ПИВО ХОЛОДНОЕ» (что, учитывая температуру воздуха, было явным преувеличением), обсуждавшие что-то с мрачной сосредоточенностью; старушка в цветастом платке, внимательно, как сканер, меня «фотографировавшая» взглядом; и бродячий пёс неопределённой масти, явно размышлявший, стоит ли меня облаять или сохранить энергию для более важных дел.

Ну что, Павел, – обратился я мысленно к самому себе, снимая шапку и вытирая платком пот со лба, смешанный с дорожной копотью, – начинается твоя великая охота. Охота за женой, за дочкой, за будущим, за смыслом, который упорно ускользает, как мыльный пузырь. Только вот где тут эту дичь искать, спрашивается? Я окинул взглядом панораму «процветания»: хрущёвки-зубы, магазин с его философским подтекстом, однорукого Ильича. Может, прямо в «Рыбалка и Секс» заглянуть? Спросить: «Девушка, у вас тут жён не завозили? Средних лет, в душевном здравии?».

Или у памятника Ленину спросить совета? «Владимир Ильич, вы как человек опытный в подпольной работе, не подскажете, где тут будущие жены водятся?». Только он молчит. И рукой не машет. Совсем.

Пыль въедалась в зубы. Солнце, пробиваясь сквозь дымку, не грело, а скорее припекало. Рюкзак давил на плечи, словно напоминая: «Ты здесь, Павел. Ты в самом сердце иллюзий и разочарований. Добро пожаловать в райцентр. Начинай искать. Если сможешь».

Первым делом, словно заплутавший паломник к святыне, нашёл указанный Машей адрес. Ожидал увидеть что-то солидное, этакий "Храм Недвижимости". А получил... каморку в полуподвале, пропахшую старыми судебными исками, пылью веков и парфюмом с явным уклоном в "ночь страсти в общежитии". Дверь открыла сама жрица этого подземелья – Лена, подруга дочкиной подруги Маши. И сразу – объятия! Не просто рукопожатие, а полномасштабный штурм с прижатием к груди, от которой у меня дыхание перехватило. Словно я не клиент, а долгожданный десант с Большой Земли, привезший ей... ну, скажем так, не только денежные знаки.

Ну и ритуал гостеприимства, – пронеслось в голове, пока я пытался не вдохнуть слишком глубоко ее духи и не уткнуться носом в то, что щедро вываливалось из глубокого, как Марианская впадина, декольте ее шелковистой блузки. Маша при встрече обычно робко улыбалась и прятала глаза. Лена же смотрела так, будто уже прикидывала, на какие квадратные метры меня хватит и... чего еще.

Она была под сорок, но явно не сдавалась без боя. Обтягивающие джинсы цвета индиго лепили ее формы с таким усердием, что, казалось, вот-вот лопнут по швам, освободив на волю пышные бедра и округлые икры, которые явно не знали слова "диета". Каждое ее движение было вызовом закону всемирного тяготения и скромности одновременно. Машины джинсы были потертыми и свободными, для работы. Ленины – это был боевой раскрас на охоту. Охоту на клиента? На мужчину? Наверное, на все сразу.

А губы... Господи, эти губы! Густо накрашенные, влажные, цвета "спелой вишни перед грозой" – то есть, этак предупреждающе-аппетитные. Они не просто кричали о внимании, они орали в мегафон: "Смотри сюда, солдат! А лучше – прикоснись!". Маша облизывала губы, когда нервничала. Лена же их подчеркивала, как главный экспонат на выставке.