Считалочка от Алой до Яги

Он обвел взглядом проснувшихся, встревоженных людей. Его соседей по несчастью. И, видимо, понял, что его крики и требования здесь бессильны. Что-то происходило, что-то за гранью его понимания, и его статус, деньги и уверенность в себе не имели здесь никакой власти. В его глазах промелькнула почти человеческая усталость.

– Прошу прощения, – его голос был уже не громовым, а тихим и глухим. Он говорил, обращаясь ко всем сразу. – Я… погорячился. Нервы.

Он провел рукой по лицу, пытаясь собрать мысли.

– Видимо, действительно серьезная поломка. Проводница сама не в себе. Не стоит паниковать. Утро вечера мудренее.

Эта фраза, такая банальная, такая домашняя, прозвучала в этой обстановке дико и неуместно. Но она была спасательным кругом, за который все были готовы ухватиться.

– Давайте спать, – продолжил он, и в его голосе появилась нотка самоуговора. – Уверен, к утру все исправят. Инженеры разберутся. Нам нужно просто отдохнуть.

Он кивнул сам себе, будто утверждая этот план действий.

– Спокойных снов.

С этими словами он вернулся на свое место и плотно задернул шторку, отгораживаясь от этого странного, больного мира. Его слова подействовали на остальных, как команда. Люди, бормоча что-то себе под нос, тоже начали прятаться в свои отсеки, в свои маленькие раковины. Никто больше не хотел ничего выяснять. Все хотели только одного – чтобы наступило утро, и чтобы этот кошмар закончился.

Катя осталась сидеть на своей полке, сжимая в руке крестик. Она была единственной, кто знал, что утро не принесет облегчения. Потому что дело было не в генераторе. И не в инженерах. Утро могло просто не наступить.

Сон больше не был вариантом. Катя знала, что не сможет уснуть, даже если бы захотела. Сидеть на месте, вслушиваясь в каждый шорох, было невыносимо. Ей нужно было движение, пусть даже бессмысленное, в пределах этой замкнутой железной коробки.

Она сползла со своей полки и начала ходить. Не как Виталий или проводница, проверяя законы физики, а просто – туда и обратно. От тамбура до купе проводницы, разворот, и снова в другой конец вагона. Шаг. Еще шаг. Мерное покачивание под ногами. Этот монотонный ритуал немного успокаивал, создавал иллюзию контроля.

Во время одного из таких проходов она заметила тонкую полоску света из-под шторки отсека, где ехала маленькая Сашка с бабушкой. Катя замедлила шаг и заглянула в щель. Бабушка спала, отвернувшись к стене, а сама девочка сидела, скрестив ноги, на своей полке. В руках у нее был блокнот, а на коленях – коробка с цветными карандашами. Она была так увлечена своим занятием, что не замечала ничего вокруг.

Катя остановилась. Этот островок детской безмятежности посреди всеобщего тихого ужаса притягивал, как огонек в ночи. Она тихонько отодвинула шторку.

– Не спится? – прошептала она.

Сашка подняла на нее свои серьезные серые глаза и отрицательно покачала головой. Ее лицо в тусклом желтом свете казалось очень бледным.

– Не хочу, – так же шепотом ответила она. – Если уснуть, можно пропустить все самое интересное.

Катя невольно улыбнулась.

– И что же сейчас интересного? По-моему, все спят.

– Не все, – возразила Сашка, постучав карандашом по своему блокноту. – Поезд едет. Лес бежит. И тетя за окном смотрит.

Сердце Кати пропустило удар, но она заставила себя сохранить спокойное выражение лица.

– Какая тетя?

– Ну, та, с длинным носом, – беззаботно пояснила девочка, будто говорила о чем-то само собой разумеющемся. – Она хочет, чтобы я ей нарисовала домик.

Катя решила не развивать эту тему. Она присела на краешек нижней полки, напротив девочки.

– А ты красиво рисуешь?

– Очень, – без ложной скромности ответила Сашка. – Я когда вырасту, буду рисовать картинки для книжек. Про рыцарей, драконов и принцесс, которых никто не спасает, потому что они сами всех победили.

– Хорошая профессия, – кивнула Катя. Разговор был простым, почти абсурдным на фоне происходящего, и от этого становилось легче. – А я вот цифры считаю. Скучно, наверное?

– Не-а, – помотала головой Сашка. – Цифры тоже волшебные. Их можно складывать, и получится много. А можно отнимать, и останется мало. Это как магия. Бабушка говорит, все на свете – магия, если правильно посмотреть.

Они замолчали. Слышно было только сопение спящей бабушки и тяжелый, вязкий стук колес.

– Тетя Катя, а вы боитесь? – вдруг спросила Сашка, глядя на нее в упор.

– Боюсь, – честно призналась Катя.

– И я немножко, – кивнула девочка. – Но только самую малость. Бабушка Клава…

Катя вздрогнула.

– Какая бабушка?

– Моя, другая, которая дома осталась, – пояснила Сашка. – Она говорила, что если страшно, нужно придумать свой мир, где ты самый сильный. И тогда никакой бабайка тебя не тронет. Вот я и рисую.

Она говорила об этом так просто и буднично, будто делилась рецептом печенья. Ее детская, не замутненная взрослым цинизмом логика была обезоруживающей. В ее мире не было места панике, потому что любой ужас можно было победить, просто нарисовав его или придумав контрзаклинание.

Разговор ни о чем и обо всем одновременно. О рыцарях и цифрах, о страхе и магии, о бабушках и бабайках. Этот короткий диалог в полумраке ночного вагона был как спасательный круг. Он не отменял кошмара, но он напоминал Кате, что даже в самом сердце тьмы можно найти маленький, дрожащий огонек простого человеческого общения. И что иногда детская вера в магию – это самое сильное оружие против нее же.

Разговор с Сашкой оставил после себя теплое, но тревожное послевкусие. Катя вернулась на свою верхнюю полку, чувствуя себя немного более собранной, но в то же время еще более напуганной. Детская непосредственность, с которой девочка говорила о "тете за окном", била сильнее любой панической атаки.

Она снова легла на бок, лицом к окну. Нужно было посмотреть. Нужно было знать.

На первый взгляд, все пришло в норму. Та жуткая, неестественно длинная ветка исчезла. За окном снова мелькали деревья, создавая иллюзию обычного ночного пейзажа. Но это была лишь иллюзия. Стоило всмотреться повнимательнее, и становилось ясно – что-то фундаментально изменилось.

Раньше за окном была просто стена леса, безликая и монотонная. Теперь же деревья обрели индивидуальность. Жуткую, уродливую индивидуальность. Это были не стройные сосны и не раскидистые ели. Это были какие-то кошмарные пародии на деревья. Их стволы были скрюченными, перекрученными, словно в предсмертной агонии. Ветви не тянулись к небу, а изгибались под немыслимыми углами, цепляясь друг за друга, как костлявые, артритные пальцы. Кора была темной, почти черной, и казалась не корой, а какой-то больной, чешуйчатой кожей, покрытой наростами и язвами.

Это был лес из страшной сказки. Лес, в котором не поют птицы. Лес, в котором деревья смотрят и запоминают. Он проносился мимо, но каждый его уродливый силуэт впечатывался в память, вызывая глубинное, инстинктивное отвращение.

И огоньки. Они никуда не исчезли.

Они стали реже, но теперь казались более осмысленными. Они больше не вспыхивали хаотично по всей степи. Теперь они появлялись парами, строго между уродливыми стволами деревьев. Две красные точки, которые загорались в темноте, провожали вагон немигающим взглядом и гасли, уступая место следующей паре. Они были похожи на глаза. На сотни пар глаз, которые молча наблюдали за поездом из глубины этого больного, умирающего леса.

Катя лежала, не шевелясь, и смотрела. Она больше не пыталась найти этому логическое объяснение. Она просто принимала новую реальность. Реальность, в которой поезд мчится сквозь лес из ночного кошмара, а из-за каждого дерева на него смотрят чьи-то красные, голодные глаза. Страх уже не был острым и паническим. Он стал другим. Глубоким, холодным и всепоглощающим. Это был страх неминуемости. Она больше не сомневалась, что сходит с ума. Она боялась того, что все это происходит на самом деле.

Она смотрела на этот парад уродливых деревьев и красных глаз так долго, что взгляд начал расфокусироваться. Пейзаж превратился в смазанную темную массу. И в этой массе, в глубине отражения на стекле, она заметила движение. Не снаружи. Внутри вагона.

Далеко в отражении, в конце коридора, стоял какой-то темный, нечеткий силуэт. Он был неподвижен. Катя напрягла зрение, пытаясь сфокусироваться на отражении, а не на том, что за окном. Кто это? Проводница? Кто-то из пассажиров?

Она всматривалась, и силуэт начал обретать резкость. Медленно, как проявляющаяся фотография. Сначала сгорбленные плечи, покрытые темным платком. Потом – очертания головы, склоненной набок. Катя почувствовала, как ледяной холод сковывает ее изнутри. Она знала этот силуэт.

И в тот момент, когда она это осознала, фигура в отражении резко дернулась вперед. Она не пошла – она рванулась, преодолев все расстояние по коридору за долю секунды. И вот уже прямо за плечом Кати, в черном зеркале вагонного окна, стояло ОНО.

То самое лицо. Высохшее, как мумия, с провалами вместо глаз и безгубым, ввалившимся ртом. Но теперь оно не было статичным. Оно было живым. Кожа, похожая на пергамент, натянулась на черепе в жуткой пародии на улыбку. А из черных глазниц на Катю смотрела непроглядная, всепоглощающая злоба.

Лицо приблизилось к стеклу вплотную. И в тот же миг в голове у Кати раздался крик.

Это не был звук, который можно услышать ушами. Он не пришел извне. Он взорвался прямо внутри ее черепа, оглушая, парализуя, разрывая нервные окончания. Это был визг, полный такой концентрированной ненависти и голодной ярости, что, казалось, от него могут лопнуть кровеносные сосуды. Скрежет металла, вой вьюги и предсмертный хрип – все смешалось в одном-единственном, невыносимо громком слове:

– ВЫЙДИ!

Этот ментальный удар был настолько сильным, что Катя физически согнулась, из горла вырвался тихий, задавленный хрип. Она инстинктивно обернулась. В вагоне не было никого. Все спали. Никто не проснулся. Никто не слышал этого чудовищного крика. Он был только для нее.

Ее нервная система не выдержала. Предохранители сгорели окончательно. Животный, первобытный инстинкт выживания взял верх. Она резко отвернулась от окна, с головой зарылась под жесткое, пахнущее пылью одеяло и натянула его так сильно, будто этот тонкий кусок ткани мог спасти ее от того, что было снаружи. Она зажмурилась, сжалась в комок, превратилась в одну сплошную, дрожащую точку ужаса.

Она ничего не видела, ничего не слышала, кроме бешеного стука собственного сердца. Она просто ждала. Ждала, когда костлявая рука прорвет стекло и схватит ее. Ждала, когда вагон развалится на части. Ждала конца.

Но конец не наступал. И под этим одеялом, в этой самодельной крепости из страха и темноты, ее измученный, истерзанный мозг наконец-то сдался. Он просто отключился, как перегоревший прибор. Катя провалилась в сон. Не в легкую дрему, не в тревожный полузабытье. Она рухнула в глубокую, черную, бездонную пропасть беспамятства. Окончательно.

Сон пришел как избавление. Тьма, в которую она провалилась, не была пугающей. Она была мягкой, теплой и безмятежной, как летняя ночь в деревне. И в этой темноте она услышала знакомый, родной, до боли в сердце скрипучий голос.

– Катюш, а ты чего не разуваешься? Проходи, не стесняйся.

Она открыла глаза. Она стояла на пороге бабушкиной избы. Той самой, настоящей. В воздухе висел густой, умиротворяющий запах свежеиспеченного хлеба, сушеных трав, висевших пучками под потолком, и чего-то еще неуловимо-родного – запах дома. Солнечный свет лился сквозь маленькие, чистые окна, играя на до блеска выскобленном деревянном полу.

У печи, в своем старом цветастом халате, стояла бабушка Клава. Она была именно такой, какой Катя ее запомнила: полноватая, с добрым, морщинистым лицом, с лукавыми искорками в глазах и с натруженными, но такими ласковыми руками. Она не была ни призраком, ни воспоминанием. Она была живой.

– Ба… – прошептала Катя, и слезы навернулись на глаза, но это были слезы не горя, а облегчения.

– Ну-ну, чего стоишь? Чайник вот только вскипел. Садись за стол, я тебе сейчас ватрушек с творогом положу, горяченькие еще.

Катя села за большой деревянный стол, накрытый простой клеенкой в цветочек. Бабушка поставила перед ней большую чашку с чаем из ромашки и тарелку с румяными, пышными ватрушками. И они начали говорить.

Не о смерти, не о вине, не о пропущенных звонках. Они говорили о бытовухе, о простых, земных вещах, которые и составляют жизнь. Бабушка расспрашивала про ее работу, про то, есть ли у нее ухажер, не мерзнет ли она в своей городской квартире. Катя отвечала, и слова лились легко и свободно. Она рассказывала про свою начальницу, про смешной случай в метро, про то, что никак не может выбрать новые шторы. И с каждым словом тяжесть, которая давила ей на грудь последние дни, уходила.

– А ты похудела-то как, – вздохнула бабушка, подвигая к ней тарелку. – Вся в работу ушла, некогда и поесть по-человечески. Ты это, не забывай про себя, Катюш. Работа – она не волк, в лес не убежит. А жизнь одна.

Она говорила, а сама месила тесто в большой глиняной миске, ее руки двигались привычно и уверенно.

– Ба, мне так страшно было, – вдруг вырвалось у Кати.

– Знаю, внученька, знаю, – кивнула бабушка, не прекращая своего занятия. – Горе оно такое. Душу рвет. Чего только не привидится с него.

Она на мгновение замолчала, а потом, как бы между прочим, добавила, все так же глядя на тесто:

– А та, другая… что тебе крестик дала… ты ее не слушай больно-то. И подарков от нее не бери больше.

– Кто она? – тихо спросила Катя.

– Она не человек, – просто ответила бабушка Клава. Ее голос стал серьезным, но не страшным. – Она – Сущность. Древняя. Она на зов приходит. На горе, на слезы. А как придет, так просто не отпустит. Ей плата нужна.

Бабушка подняла на Катю свои ясные глаза.

– Ты сильная, Катюша. Ты справишься. Только хитростью ее брать надо, не силой. И помни все, чему я тебя учила. Все пригодится.

С этими словами она улыбнулась своей теплой, беззубой улыбкой. И начала исчезать. Не таять, не растворяться, а просто блекнуть, как старая фотография на солнце. Изба, стол, ватрушки – все теряло цвет и четкость, превращаясь в размытые акварельные пятна.

– Бабушка, не уходи! – закричала Катя, протягивая к ней руки.

Но ее голос прозвучал уже где-то очень далеко. Последним, что она увидела, была добрая улыбка и сочувствующий взгляд. А потом все снова поглотила теплая, безмятежная тьма.

Глава 5. Св