Две вдовы Маленького Принца. Театральный детектив Наташи Навицкой

– Вот сюда сверните, – сказал Томилин, кивнув на указатель. – А куда поедете вы?

– Поищу поблизости гостиницу.

– Может, лучше я отведу вас к своей тете? Она живет через дорогу. У нее свой дом, с мансардой для гостей. Мне неловко, что вы из-за меня бросили все свои дела и поехали в такую даль, и еще будете тратиться на гостиницу…

Наташа попробовала отнекиваться, но тихий интеллигентный Вячеслав тут был тверже кремня.

– У меня прекрасная тетя, – сказал он, – она мой лучший друг и охотно вас примет. НЕ смущайтесь.

Машина остановилась перед оградой, густо увитой плющом.

– Тетин дом, – пояснил Вячеслав. – А вот, напротив, – дом родителей…

***

Елена Прокофьевна Томилина, младшая сестра Вячеслава-старшего, уже ждала их в саду. И, когда Вячеслав-младший подошел к ней, Наташа поразилась их сходству. Невысокая стройная женщина с тонким, словно точеным лицом, ясными серыми глазами и густыми русыми волосами была скорее похожа на мать или старшую сестру Вячеслава, чем на его тетю. Она выглядела очень моложавой, и даже глухое траурное платье и платок не старили ее.

Она охотно согласилась принять Наташу и от души поблагодарила ее за отзывчивость.

В мансарде Наташа получила в свое распоряжение просторную спальню, альков с письменным столом и высоким креслом, ванную комнату, гардеробную и выход на летнюю кухню на крыше. Оттуда, как на ладони, открывался прекрасный вид на июньский Новгород.

Наташа быстро разобрала сумку и вышла на летнюю кухню. У нее захватило дух от восторга, когда она увидела изобилие разнообразных крыш, куполов, маковок и буйной зелени. Да, хоть она и приехала сюда по скорбному поводу – все равно невозможно не залюбоваться цветением раннего новгородского лета.

Снизу, из сада, доносились голоса Вячеслава и Елены Прокофьевны. Они сидели за столом под навесом.

– Такая приятная молодая женщина, – говорила тетя Вячеслава, – и лицо знакомое… Кто она?

– Наш автор, – ответил Вячеслав, – я играю в ее пьесе… И еще она пишет детективные романы. Наталья Навицкая.

– Навицкая? – переспросила Елена Прокофьевна. – Теперь я вспомнила, где ее видела. Брат принес мне пару ее книжек, как раз в гостиной лежат… – ее голос дрогнул.

– Приезжай как-нибудь на спектакль, – предложил Вячеслав. – Ты же любишь детективы.

– Приеду. Летом обязательно побываю. Я уже давно не была в Петербурге.

– Как дядя? – поинтересовался Вячеслав. – А Лиза и Ваня?

– Толя на работе, вечером придет. Лиза с Ваней в «Заставе». Я им пока не сообщала… Слава, а ты давно знаком с Натальей?

– Месяца полтора. Вернее, дольше, но раньше мы только здоровались. Я играл сначала в паре эпизодов в ее пьесе, а потом ушел один артист, и меня взяли на его место, на одну из главных ролей.

Они еще долго говорили о Петербурге, театре, каких-то общих знакомых и родственниках, а Наташа вернулась в комнату и села за письменный стол. Подняв голову, она увидела в полукруглое мозаичное окно, как Вячеслав выходит из калитки и идет к дому через дорогу.

До ужина Наташа успела написать две главы и позвонить домой. Виктор заверил, что дома все в порядке, и передал привет Новгороду.

За ужином Елена Прокофьевна поставила на стол еще теплые сырники и шарлотку и сказала, что брата будут отпевать в Софийском соборе послезавтра, и добавила:

– Если вы придете, мы будем вам признательны. Вы, конечно, не были знакомы со Славой-старшим, но, поверьте, он был замечательным человеком. Добрым, душевным, со всеми дружил… Тоже писатель. Иногда сочинял детские сказки и притчи для детей, об истории Новгородщины…

– Спасибо, – ответила Наташа, – я приду непременно.

– Славик очень похож на отца, – грустно сказала Елена Прокофьевна, заваривая ароматный травяной чай с мятой и мелиссой, – и внешне, и по характеру. Тоже творческий человек, увлеченный, вдохновенный… Его старшая сестра Глаша – другая, в мать пошла… У Славы-старшего несколько сборников сказок вышло в местном издательстве, – вздохнула она, – сейчас он работал над новым…

Она налила себе и гостье чаю, поставила на стол баночку меда в виде стилизованного бочоночка.

Наташа с щемящим чувством подумала о том, что действительно не знала отца Вячеслава. И уже не увидит… Но если от рокового известия у Томилина такие погасшие глаза и голос без модуляций, тихий, словно измученный, а Елена Прокофьевна, говоря о брате, то и дело отворачивается и замолкает ненадолго – значит, Томилина-старшего очень любили в семье. И сборник сказок остался недописанным…

«Что гибнут вдруг, не дописав поэм, не долечив, не долетев до цели», – вспомнилось стихотворение Константина Симонова. Спросив разрешения, Наташа вышла на крыльцо и достала сигареты. У нее к глазам тоже подступили слезы.

«А эта семейка, – с неожиданной злостью подумала она, – даже не знает, что они натворили. Съездили на экскурсию, заплатили за тур, требовали к себе внимания, всем мозги вынесли, таскали за сбой больного ребенка и совали его чуть ли не в лицо гиду… И теперь у Томилиных – такое горе, а эти переступили и дальше пошли, и плевали на все, и судить их за это невозможно. Так и останутся безнаказанными»…

– Бог им судья, – сказала Елена Прокофьевна, бесшумно выходя на крыльцо, – вижу по вашему лицу, что вы думаете об этих людях, родителях больного мальчика. Глупые, несчастные люди. Только пожалеть их.

– А как вы догадались, о чем я думаю?

– Это семейное. Мы с братом немного эмпаты, улавливаем эмоции других людей… И Славочка унаследовал. Ну вот, мой брат так бы и сказал: оставьте, не судите, на глупых сердиться грешно. Они уже наказаны тем, что родились без разума.

– Но от этого страдают не они, а другие, – возразила Наташа, погасив окурок в урне-пепельнице, – и если их не останавливают, когда они приносят зло по неведению, они так дальше и будут жить, не думая о последствиях своих прихотей. Шахида с поясом стараются снять пулей в голову, чтобы он не успел нажать кнопку, а с дураками труднее. Как их остановишь, если они не комбатанты?

– Вы военный? – с интересом посмотрела на нее Елена Прокофьевна.

– Да. Капитан ВДВ в отставке.

– Десантник? – изумилась Томилина-старшая. – Да, тогда вы действительно многое знаете о войне… Но рассуждаете слишком жестко, сплеча рубите. Вы же не предлагаете судить этих людей по законам военного времени?

– Нет, но за заражение болезнью, повлекшее за собой трагические последствия, в Уголовном кодексе предусмотрена достаточно суровая статья, – Наташа закурила вторую сигарету. – У меня муж и друзья – адвокаты по уголовным делам, и я знаю, о чем говорю.

– Вендетта? Как на Сицилии? – грустно покачала головой хозяйка дома. – И кому от этого станет легче?

– Не легче, – согласилась Наташа, – но это поможет избежать следующих трагедий из-за глупости, тупого упрямства и недомыслия. Они снова могут натупить так, что это стоит кому-то жизни. А если проучить таких беспечных, это удержит подобных им от неосмотрительного и эгоистичного поведения, и поможет предотвратить новые беды. Если недомыслие становится преступным, за него полагается наказание.

– Преступление и наказание, – задумчиво сказала Елена Прокофьевна, – конечно, вы правы насчёт того, что нужно по возможности предотвращать новые трагедии и горе, и что люди не должны быть безответственными, если речь идет о безопасности окружающих. Мы могли бы подать иск против этой семьи, но это будет практически неосуществимо, возбудить дело и довести его до суда. Да и у нас нет желания вендетты и умножения горя. И мне жалко этого мальчика. Подумайте, каково ему будет расти с мыслью, что в три года он, пусть и невольно, не зная того… – женщина осеклась и опустила голову. Некоторое время обе молчали.

Потом Наташа сказала:

– Виноват в большей степени не мальчик, а взрослые. Не захотели терять деньги, уплаченные за поездку; не соблюдали дистанцию и отказывались надеть на ребенка маску, видя, что он нездоров. Они думали только о себе. Им не помешало бы узнать, к чему привели их эгоизм, жадность и пофигизм. Я могла бы этим заняться.

Некоторые Наташины романы были написаны на основе реальных событий – это был не рекламный ход, иногда Навицкая действительно попадала в такие ситуации, до которых не додумался бы самый изощренный автор детективной литературы. И умудрялась их распутать, помогая официальному следствию.

Так, несколько лет назад Наташа узнала о том, что у отца был двоюродный брат, который в своем завещании назвал основными наследниками Наташу, ее сестер и мать. Приехав на оглашение его последней воли, Наташа услышала разговоры о том, что гибель дяди Вилибалда была подозрительной и полной загадок. Потом за ней гонялся по вечерней дороге возле Кальфы хохочущий монстр со светящимся лицом и едва не загнал девушку под автобус. Потом он же попытался напугать и Когана, занимающегося завещанием дяди Вилибалда. Разъяренный адвокат выскочил из дома, размахивая травматическим пистолетом, и «пришелец с того света» при виде оружия удрал так резво, словно боялся получить заряд из травматика и почувствовать боль…

Года два назад юристы из фирмы Ефима занимались в Севастополе делом о краже скифской диадемы из музея этнографии. В пропаже артефакта был обвинен молодой ученый-этнограф. Парень был в долгах, как в шелках и выплачивал сразу несколько кредитов, которые на него повесила транжирка-жена, поэтому на него и пало подозрение. Игорю Никольскому, Виктору Уланову и Белле Измайловой было непросто противостоять обвинению, которое выглядело прочным и нерушимым. И на юг выехала «тяжелая артиллерия» в лице главы юридической фирмы. С Ефимом в Крым направлялась Наташа – к своему мужу. Сильный шторм задержал их у переправы, и пассажиров с «единым билетом» отправили ждать открытия навигации в Джамете. В первую же ночь в пансионате произошло убийство. Пытаясь разобраться с ним, Наташа и Ефим с удивлением поняли, что преступление напрямую связано с исчезновением диадемы из севастопольского музея…

Год назад, томясь на самоизоляции, Наташа узнала, что отношения ее друзей, Антона и Инги Макаровых, совершенно разладились, и пара балансирует на грани развода. А потом Ингу арестовали. Антона нашли убитым в прихожей, и рядом валялись скалка и нож с отпечатками пальцев его жены… Все парадное накануне слышало громкую супружескую ссору из квартиры Макаровых. Масла в огонь подлили любопытные соседи, которые видели в бинокль любовные свидания Антона в отсутствие Инги и сталкивались в парадном с мужчиной, который навещал Макарову, когда Антон отбывал на работу. Даже Ефим взялся за это дело, практически не рассчитывая на оправдательный вердикт. И только Наташа и Белла не верили в то, что их хладнокровная рассудительная подруга могла убить Антона. «Вздумай она это сделать, – сказала им начальница Антона, главврач Кристина Соколова, – она бы продумала и осуществила идеальное преступление – ее вовек не уличили бы!» Достав пропуска, молодые женщины храбро вышли в карантинный Петербург, провели собственное дознание и узнали шокирующую правду…

Несколько месяцев назад Наташа и Белла решили встретить Новый год в Кронштадте, в квартире, где жила до замужества Белла. Их мужья уехали на судебное разбирательство в Лугу; Младшенький с няней отправился в гости к Тамаре Ивановне в Черноречье, и Навицкая с Измайловой остались в одиночестве в своих огромных квартирах… И отправились на Котлин. Едва закончив уборку и закупку всего необходимого для праздника, молодые женщины вышли прогуляться по первому снегу, и стали свидетельницами ссоры двух мужчин в парке. Один из них толкнул оппонента. Тот поскользнулся, упал и ударился о постамент… В отделении, куда они пришли, чтобы дать свидетельские показания, Наташа и Белла узнали, что задержанного пытаются обвинить в предумышленном убийстве вместо причинения смерти по неосторожности, и неугомонная Измайлова не смогла отвернуться от такой несправедливости. Она вызвалась защищать Егора Степанова бесплатно, а Наташа тут же решила помочь подруге, собирая информацию. И вскоре они узнали, что увиденное в парке – лишь верхняя часть айсберга, и за этой ссорой – огромная цепь трагических событий, коварства, жестокости, предательства и преступлений… И корни столкновения у памятника академику Капице уходят в далекие 80-е годы… Суд над участниками этой чудовищной многоходовки, которую обрушили две доморощенные сыщицы, еще идет, но, как говорит Ефим, «чует моя чуйка, дети мои, по четвертаку им светит, или я не Ефим Коган!». А прогнозы Ефима всегда сбываются…

Так что Наташа готова была снова прийти на помощь нуждающимся и была полна решимости.

Елена Прокофьевна не успела ответить. Стукнула калитка, и вошел Вячеслав.

– Как мама? – понизив голос, спросила Елена Прокофьевна.

«И как он?» – Наташа заметила, как бледен и поник Томилин.

– Уснула, – артист сел на крыльцо, устало вытянув ноги. Он был все в тех же черных джинсах и «поло». – Глаша с ней. А я вышел пройтись. Голова разболелась. Не смогу спать.

– Хотите, я дам вам цитрамон? – предложила Наташа. – У меня есть с собой.

Только тут Вячеслав вспомнил о ее присутствии и вскочил:

– Добрый вечер, Наталья Викторовна. Как вы устроились?

– Спасибо, хорошо, – Наташу затопило сострадание. Артист выглядел таким потерянным, что его хотелось погладить по голове, как маленького, обнять, успокоить. Брови страдальчески сдвинуты, глаза покраснели, губа прикушена, измучен головной болью и горем, и в черной одежде выглядит еще более худым и бледным.

Цитрамона он, извинившись, выпил сразу две таблетки и запил водой. Но когда Елена Прокофьевна предложила племяннику прилечь на веранде, отказался наотрез:

– Немного посижу во дворе, и все пройдет.

Иногда тихий застенчивый Вячеслав умел быть тверже алмаза, и спорить с ним было бесполезно.

В доме зазвонил стационарный телефон, и Елена Прокофьевна, извинившись, ушла в комнаты, Вячеслав и Наташа молча сидели на диванчике с мягкими сиденьями и спинками. В полной тишине слышалось только тихое поскрипывание качелей в саду. А потом робко, поначалу негромко где-то на дереве запел соловей. Из дома доносился приглушенный голос хозяйки, говорившей по телефону. В Питере никогда не бывает таких тихих вечеров – большой город никогда не спит даже в самую глухую зиму или ненастную осень. Мчатся машины, бряцают крепления мостов, воют сирены «скорых», кричат наперебой зазывалы, предлагая «увлекательный автобусный тур» или «экскурсию по рекам и каналам Северной столицы», звучит музыка. А здесь – настоящая патриархальная тишина, в которой можно даже услышать собственные мысли… Дома для этого пришлось бы закрыться в кабинете, плотно затворив окна и двери. А здесь – хоть на улице вечером отдыхай, никто не помешает…

– Я вам очень благодарен, Наталья Викторовна, – нарушил молчание Вячеслав. – И я у вас в долгу.

– Я всегда так поступаю, – ответила Наташа, – не стоит благодарности.

– Отпевание послезавтра в 9 часов утра, – сказал Вячеслав. – В Софийском соборе. Вы придете?

– Да, – кивнула Наташа.

Еще некоторое время они молчали. Наташа подумала о том, что на свете мало людей, с которыми можно просто так сидеть рядом и молчать, и это будет стоить многочасовой беседы «ни о чем». Вот если бы только не было так жарко щекам и не стучало так взволнованно сердце…

– Наверное, звонит бабушка Женя из Старой Руссы, – посмотрел на дверь дома Вячеслав. – Она всегда подолгу разговаривает. Не знаю, приедет ли она. Недалеко, но ей уже тяжело. Да и вируса боится.

Наташу тревожило то, что Вячеслав говорит короткими рублеными фразами, глядя на носы своих кроссовок. Стресс, и очень сильный. Справится сам или застрянет надолго? И как его вывести из этого состояния? В армии не церемонились – могли и ругнуть, и по уху съездить, и сапогом под зад въехать – лишь бы встряхнулся и перестал вести себя, как робот. Но не может ведь она сейчас так же поступить! То, что безотказно действовало в армии на солдат, неприемлемо в этой ситуации. «Хотя, может, он все-таки сам выйдет из ступора?»

***

Следующий день Наташа провела, гуляя по Новгороду. Искупалась на городском пляже, побывала в «детинце» и в музее деревянного зодчества, пообедала в своем любимом кафе «Центр» на улице Розважа, съездила в женский монастырь, славящийся своими яркими холеными цветочными клумбами и вкуснейшей выпечкой, и поставила свечку за упокой Томилина-старшего. Заказав литургию, Наташа неспешно направлялась к воротам, а мысли в голове крутились далекие от христианского смирения. «И что, ИМ так все и сойдет с рук? Даже не узнают, ЧТО натворили? Они, видите ли, не хотели потерять сколько-то процентов, сдавая билет накануне поездки, и из-за этого не стало Славиного отца. Прощать такое- значит, становиться соучастником преступления. Молчаливым соучастником…»

Словно в ответ (и в укор ей) раздался колокольный перезвон, созывающий монахинь на дневную службу. Устыдившись своих недобрых мыслей, Наташа истово перекрестилась на купола. Но уже за воротами, снимая платок и садясь в машину, снова подумала: «А ведь они могут еще кого-то так же погубить по глупости, жадности или наплевательству. Так что смолчать, оставить все как есть будет еще более жестоко по отношению к людям, которые тоже могут пострадать из-за этой милой семейки…»

Помня свое обещание, Наташа заехала в магазин и накупила Младшенькому игрушек. Потом, сидя у Ганзейского фонтана в парке, она позвонила Ефиму и изложила свой вопрос.

Коган понял ее сразу же.

– Да, достать список пассажиров и узнать, не заболел ли кто-либо из них – это как два пальца оплевать, – ответил он. – И насчет персонала, который обслуживал этот рейс, я запросто провентилирую вопрос. Конечно, учить надо таких утырков. Виданное ли дело – за ср… е 8 тысяч потащили в поездку больного ребенка, да еще экскурсоводу в лицо его совали!

– Это тебе 8 тысяч ср… е, когда ты на кофе в «Империале» за неделю больше тратишь, – заметила Наташа, – а для кого-то это немалые деньги.

– Но не настолько, чтобы ставить на другую чашу весов чью-то жизнь, – отрезал Коган. – И потом, есть же возможность отменить бронь и вернуть свои деньги, если по каким-то причинам нет возможности поехать. С небольшим вычетом, правда, но вернули бы. А им стало жалко этих гнутых копеек, которые с них высчитали бы за возврат… И если они не поймут, что случилось из-за их чихуна, они вот так же сдуру еще больших дров могут наломать, а так в следующий раз еще подумают. Вот что, Ната: мне нужно заявление от работников турфирмы, но это я беру на себя. И от кого-то из родных экскурсовода, – в трубке защелкали клавиши. – Ага, знаю этот проулок у Сенной, а ты поговори с родственниками потерпевшего.

– Постараюсь, – Наташа перебрала в уме членов семьи Вячеслава и остановилась на его сестре. Аглая Томилина, по мужу – Рыкова, хозяйка магазина одежды, скорее согласится подать заявление. Она имеет деловую хватку и свойственную бизнесменам жесткость и, по словам Елены Прокофьевны, тоже считает, что родителей «Чихальи» следовало бы привлечь к ответу.

Наташа позвонила Вячеславу, и – о, чудо! – узнала, что он как раз гуляет с сестрой по городу; сейчас они зашли пообедать в «Центр». Наташа снова поспешила к кафе.

Аглая была мало похожа на худощавого легконогого брата. Крупная блондинка в строгом деловом костюме и модных очках, громкоголосая, с тяжелой поступью.

Как и предполагала Наташа, с Аглаей разговор пошел легко.

– Заявление? – женщина блеснула очками. – Да, напишу. Пусть отвечают. Да, Слава, – обернулась она к молчаливому брату, очевидно продолжая ранее начатый разговор, – за глупость не судят, если только она не стоит кому-то жизни. Разве я неправа?

– Да… Права. Я тоже подпишу, – разжал губы Вячеслав. Сегодня он снова был в черном – джинсах и рубашке с короткими рукавами. Слегка похолодало, и на спинке кресла артиста висела джинсовая куртка. – Я подумал, что вы обе правы. Если они не поймут, чем обернулась их беспечность, они могут вот так еще кому-то навредить…

– Если уже не навредили, – ответила Аглая, – ты представь, скольких еще людей они могли заразить – соседей по автобусу, водителя, сотрудников турфирмы, посетителей соборов и музеев… Это уже не глупость, Слава, это – преступление!

Она попросила у Наташи номер Когана и вышла на улицу, чтобы позвонить адвокату.

***

За тысячу лет Софийский собор немного просел, на два метра ушел в землю, но все равно его величина впечатляла. Нижние стенные нефы были немного меньше остальных за счет проседания. Стены были невероятно толстыми и добротными, а внутри стоял настоящий ледяной холод даже в теплый июньский день. Он быстро пробрался под Наташино платье из черной шерсти, и молодая женщина пожалела, что не прихватила кардиган или шаль. Изо рта вырывались клубы пара. Служительницы собора благоразумно ходили в пушистых шерстяных платках, телогрейках и валенках. И даже многочисленные свечи не могли рассеять сумрак.

Она стояла рядом с Вячеславом. Он застегнул черную джинсовую куртку на все пуговицы и все равно еле заметно поеживался от холода. Его лицо выглядело бледным и застывшим, только один раз по щеке скатилась слеза.

По другую сторону от него стояли мать, сестра и тетя. Проститься с Вячеславом Прокофьевичем пришли много людей, и на их лицах читалась неподдельная скорбь.

Открывать крышку гроба запретили – по словам врачей, вирус мог быть опасен до сих пор.

Поминали Томилина-старшего все в том же «Центре».

Когда Наташа вышла покурить, ей позвонил Коган.

– Дело сделано, – сказал он, – так я и знал: заболели еще водитель и девочка-сопровождающая. Он лежит в больнице, а девочка болеет дома. Заявления получены, иду дать подж… ка госструктурам, чтобы активизировались. Теперь их выход!

Вечером Наташа и Вячеслав выехали в Петербург. Утром Томилину-младшему предстояло выходить на репетицию «Развязки», а послезавтра вечером – играть для почетных гостей.

Вечер был безоблачным и светлым. В 21 час еще даже не включали фонари. Трасса радовала взгляд пустотой и сухим асфальтом, и «круизер» шел быстро.

– Я говорил с тетей Леной о том, смогу ли как ни в чем не бывало выйти на сцену и играть, – сказал Томилин, когда они уже ехали по Ленобласти. – И она ответила: играй так, будто отец сидит в зале и видит тебя. Играй так, чтобы он мог тобой гордиться. Я должен постараться, правда?

– Вы справитесь, я не сомневаюсь, – заверила его Наташа и подумала: «Это то, что ему надо. Выложится по полной на сцене, и легче выйдет из ступора, чем после «терапии комбата Мелешко».

***

Буря налетела внезапно, когда Наташа ехала от бабушки Уланова по Московскому проспекту. Видя подобные сцены в кино, она не верила им, считая спецэффектами. Но сейчас за считанные минуты ясное голубое небо скрылось за черной завесой, ранний июльский вечер почернел, как полярная ночь, взвыл первый порыв ветра, а еще через пару минут на город обрушилась лавина воды.

В черном небе засверкали белые и зеленые молнии, а от громовых раскатов затрещала, а потом и вовсе испуганно смолкла магнитола в «круизере». Бешеные порывы ветра норовили закрутить массивный внедорожник, как легкую сигаретную пачку, и приносили все новые и новые разрушения.

Пролетела и грохнулась на тротуар крыша от павильона «Великолукский мясокомбинат». Бухнулся на газон бигборд. повалилось дерево.

До дома было недалеко, но Наташа с опаской думала о том, что преодолеть оставшиеся 3—4 километра будет труднее, чем предыдущие. А ну как следующий порыв закрутит машину, как Младшенький крутит и сталкивает свои игрушечные машинки, изображая аварию? Или приложит об столб? Или сбросит с моста? Она уже с трудом удерживает ровный ход, сопротивляясь бешеному натиску урагана. И что за год такой! Впервые она видит такие тропические бури в Питере – в мае уже была такая.

Увидев актерское общежитие театра Лаврецкого, Наташа вспомнила, что там в полуподвале есть гараж, добротный, хорошо защищенный от непогоды и пустой. И свернула туда. Лучше не искушать судьбу и переждать бурю.

Она едва успела проскочить в хлещущие на ветру створки ворот, когда они с пушечным звуком захлопнулись за «круизером». А в следующую секунду за воротами грохнуло упавшее дерево. Наташа обернулась и увидела огромную крону, ветки размером каждая как отдельное дерево, вывороченную корнями землю – и сердце екнуло. «Повезло, а задержись я на секунду… А потом пришла мысль: «Теперь и выехать не смогу, пока его не уберут…»

Ураганные порывы на время затихли, зато дождь хлынул с удвоенной силой. Машина уже не ехала, а хлюпала колесами по мутной воде. Поставив машину в гараж, Наташа раскрыла зонтик и побежала к входу, но основательный темно-синий «антиветер» не защитил ее от косых струй. «Хороша! – подумала Наташа, увидев свое отражение в стекле, – писательница, автор пьесы! Мокрая курица, вот на кого ты похожа!»

Вахтер у входа вскочил, но тут же узнал Наташу:

– Боже мой, Наталья Викторовна, что с вами случилось? Вы упали в реку?