Две вдовы Маленького Принца. Театральный детектив Наташи Навицкой

– Здравствуйте, Наталья Викторовна.

– Что-то случилось? – спросила Наташа после обмена приветствиями.

Вячеслав ответил не сразу. Он глубоко вздохнул:

– Мой отец… Неделю назад его госпитализировали. Ковид, 75% поражения легких… Он работал экскурсоводом, ездил с туристами в автобусные туры…

– Ужасная история, – подхватила Соня, – до чего же есть безответственные люди, которым наплевать на все, кроме собственных прихотей. И их даже под суд теперь не отдашь…

По словам Завьяловой, в одном из туров в первой половине мая оказалась семья – родители, бабушка и двое внуков, мальчик и девочка дошкольного возраста. Проблемы с ними начались сразу же. Вячеслав Томилин-старший сменил в автобусе петербургского гида и начал рассказывать об истории Новгородской области. И вдруг бабушка сочно чмокнула внука в макушку, просюсюкала про «щечки и волосятки», а потом обернулась к внучке и громко спросила: «Котеночек, хочешь псссь?» Так она выступала несколько раз, прерывая экскурсовода, а на замечания реагировала возмущенно: «Мне надо, чтобы внуки были в порядке! Подумаешь, важность, всего-то спросила! На секунду отвлекла, и уже недовольны! Это же дети!»

Родители малышей невозмутимо уткнулись в свои телефоны, перепоручив детей хлопотливой бабушке.

В Софийском соборе дети начали с гиканьем, хохотом и воплями носиться друг за другом, и недовольная мать, которой они помешали выбрать самую красивую витую цепочку к крестику, с кислым видом вывела их на улицу. В музее деревянного зодчества мальчик попытался вскарабкаться на колодец; ему этого не позволили, и он зычно заревел. В «детинце» они закидали камнями один из колоколов, и отец, бурча, посадил сынишку себе на плечи: «Сдурел? Нас ща так штрафанут!».

За обедом в уютном кафе «Центр» семейство оставило после себя такой стол, как будто за ним гуляли подпившие гусары.

Когда группа шла по улице пяти соборов, мальчик скуксился и начал чихать. Бабушка радостно комментировала: «Апчхи! Вот так! И еще раз!», а мать, когда ее попросили надеть на ребенка маску, огрызнулась: «Он еще маленький, не понимает, срывает ее! И вообще, у ребенка аллергия на чьи-то вонючие духаны! Дети не болеют ковидом! Если бы пьяный мужик чихал, вы бы и не вякнули, а дети прям всех бесят!»

Томилин-старший имел стойкие противопоказания и отвод от вакцинации по состоянию здоровья. Он несколько раз пытался отойти подальше от семьи с чихающим мальчиком, но родители настойчиво сокращали расстояние: «Мы хотим слышать! Мы заплатили за тур! Почему мы должны уши напрягать? Вы бы еще вон с той колокольни рассказывали!»

Через несколько дней экскурсовод почувствовал недомогание. ПЦР выдал положительный результат. Еще через три дня Томилина-старшего в тяжелом состоянии забрали в ковидный бокс. Шесть дней он лежал под ИВЛ. А вчера впал в кому, из которой уже не вышел. Два часа назад Вячеславу сообщила об этом по телефону мать. А когда артист обратился к режиссеру с просьбой дать ему положенные в данном случае три дня, Лаврецкий отказал…

– И о чем только думали эти идиоты, когда повезли на экскурсию больного ребенка, – возмущалась Соня, завершая рассказ, – интересно, сколько еще человек из этой группы заболели после поездки с этим Принцем Чихальей! Они, видите ли, купили тур и не хотели, чтобы билеты пропали… Остальное им пофигу. А Лаврецкий беспокоится только о том, что завтра в театре будут играть для почетных гостей, и не отпускает Славу на похороны отца…

Вячеслав поднял голову, и Наташа увидела в его глазах такую бездну горя и обиды, что закружилась голова. И вспомнилась его майская песня о темноте, где бродит чья-то беда, и о стремлении спасти попавшего в смертельную ловушку человека, выручить, помочь…

– Не пускает? – спросила она, поднимаясь. – Важные гости? Нельзя перенести спектакль? Ладно. Сейчас разберусь.

– Не надо… – начал, было, Вячеслав, но Наташа уже спешила в кабинет главного режиссера, и даже спина ее выражала решимость и угрозу.

– На месте Лаврецкого я бы сейчас не рискнула с ней спорить, – задумчиво сказала Соня, – во всяком случае, я сейчас Лаврецкому не завидую…

Вячеслав помолчал. А потом сказал:

– Я ведь даже не знал, что отец в больнице. Сначала он, наверное, не хотел нас грузить, надеялся, что обойдется, а потом… Не знаю, почему мама мне не позвонила, пока он был еще жив.

– Все равно ты бы ему уже не помог.

– Да, я это понимаю. Но все равно… – Вячеслав не закончил фразу.

***

Лаврецкий улыбнулся и вышел из-за большого стола навстречу Наташе, еще не видя выражения ее лица и того, какой тяжелой походкой она вошла в кабинет.

– Натали! – воскликнул он. – Чай-кофе-потанцуем? Ты знаешь, КАКИЕ люди заинтересовались твоей «Развязкой»? Ну вот, они получили приглашение и завтра будут здесь в ВИП-ложе! Натали, это триумф! Беги скорее в Пассаж за подобающим платьем! От де ла Ренты ты уже была одета на закрытом показе, а сейчас, думаю, Вествуд в самый раз подойдет. И туфли, от Джимми Чу! Я знаю, ты не любишь каблуки, – он придирчиво посмотрел на Наташу, – но сама представь, сколько там будет прессы! Ты должна блистать, ведь ты – автор топовой пьесы, модная писательница! Ярко-красная гамма будет – то, что надо! И макияж сделай в бьюти-центре у лучшего мастера! А почему ты молчишь? – запоздало удивился он. – И не садишься?

– Костя, твою мать, ты совсем охренел? – на правах давней подруги Наташе сходило с рук подобное обращение, – какая Вествуд, какой Чу?! Я не думала, что ты на такое способен! По закону работодатель обязан предоставить сотруднику трехдневный отпуск в связи со свадьбой или похоронами родственника, и за отказ можно и на судебный иск нарваться!

– Та-ак, – Лаврецкий вернулся за стол, – доложили уже. Завьялова тут только что тоже угрозами сыпала…

– Костя, ты не только закон нарушаешь, – уперлась ладонями в стол Наташа, – но и ведешь себя аморально. Вячеслав только что объяснил тебе, какое у него горе. А ты не отпускаешь его, чтобы он мог по-христиански проститься с отцом и вовсю балагуришь, обсуждая со мной шмотки и макияж! Я от тебя такого не ожидала.

– Ну как я могу отпустить его сейчас? – Лаврецкий, как ошпаренный, вскочил и заметался по кабинету. – Вы меня что, тоже доконать хотите? В какое положение вы меня ставите? Я пригласил на «Развязку» ТАКИХ людей! И что теперь? Отказать им? Отменить спектакль? Да нас после этого разве что «Чебурашку» перед детсадовцами играть выпустят!

– А что, твои гости не поймут, если ты объяснишь им, из-за чего отменили спектакль? – склонила набок голову Наташа. – Они что, роботы, не имеющие семьи и не способные понять, как тяжело терять близких? Моего отца нет уже 16 лет, но я до сих пор благодарна командиру, который отпустил меня на три дня с учений, чтобы я могла проводить близкого человека. А если им на это наплевать, и они думают, что шоу маст гоу, и, если они купили билеты – им все должны…

Она глубоко вздохнула, совсем как Вячеслав.

– То я в таком случае тоже не хочу для них наряжаться, улыбаться, позировать перед прессой и вообще участвовать в этом фаршированном цирке. Когда человека не пускают на похороны родного отца и вместо этого заставляют скакать по сцене, развлекая элитную публику… – Наташа стиснула зубы и процедила:

– Это мерзко и не по-человечески. Как гладиаторские бои, на которых бойцы калечили и убивали друг друга на потеху сытой самодовольной публике, – она отошла к окну и стала закуривать, чтобы Лаврецкий не увидел, как ее глаза наполнились слезами. Женщин, рыдающих по любому поводу или умело добивающихся желаемого при помощи картинных всхлипываний прижатого к глазам платочка Навицкая презирала и не хотела, чтобы Костя видел ее слабость.

– Он же за три дня не обернется, – безнадежно пробормотал режиссер, – как сейчас автобусы ходят, ты знаешь: то сломался, то перенесли время, то рейс отменили, то пробки… Понять-то они все поймут, но если я объявлю, что спектакль перенесен на такое-то число, а Слава на обратном пути в пробке застрянет и не успеет… Мне сорок семь лет, а в этом возрасте под гору катиться больно…

– Если дело в этом, – обернулась Наташа, – я сама отвезу и привезу его на своей машине. У меня внедорожник; соседнюю область я тоже хорошо знаю, и у меня в машине помощник и навигатор с картой. Он мне и пробки покажет, и посоветует, как их миновать.

– И с какой стати ты его повезешь?

– С такой, Костя, – негромко сказала Наташа, – что нужно помогать людям. Сегодня я кого-то выручила, завтра мне кто-то плечо подставит. Только так и выживем. А «Любить себя, чихать на других» – помнишь, ЧЬЕ это было главное правило? Мультики в детстве смотрел?

– Смотри, как бы твое великодушие превратно не истолковали, – предостерег ее режиссер. – Вчера в актёрском буфете две субретки с буффоном шептались о тебе и Томилине…

«Лера все-таки растрепала? Или Стас со своим острым языком отпустил пару комментов? Блин… Ладно, пофиг!»

– Пусть говорят, – ответила она, – мне, извини за мой плохой французский, ср… на фейкометчиков. Люди, чьим мнением я дорожу, знают меня и поверят мне, а не сплетникам. А до тех, кто развешивает уши на любой пустой треп, мне нет дела!

– Научи меня так же относиться к «княгине Марье Алексевне», – попросил Лаврецкий с тоской.

– Прямо «Ералаш»: «Научи плохому!"… Сам учись, Костя. Мне никто не помогал. Так ты отпустишь Вячеслава и перенесешь спектакль?

– Давай, вей дальше из меня веревки, – воздел руки к потолку Лаврецкий, – признаю, слаб, и поэтому из меня не то, что веревки – коврики можно плести! Особенно вы, милые дамы, в макраме преуспели! Четыре дня. Три – на печальные дела, один – на дорогу туда-назад. Но чтобы в воскресенье, как штык, стоял на сцене! И ни минутой позже, и не проси!

– Спасибо, Костя, – Наташа пожала ему руку.

Выйдя из кабинета, она сразу увидела Вячеслава и Софью в креслах.

«А может, Соня кому-то проговорилась? Да нет. Она не стала бы распускать слухи о Вячеславе. Это очевидно: она его любит и не будет распространять или поддерживать фейки о нем. А как он к ней относится?.. По его лицу трудно понять. Он научился безукоризненно владеть собой…»

– Вячеслав, – сказала она артисту, с надеждой поднявшемуся ей навстречу, – быстро поезжайте в общежитие, возьмите все, что необходимо для поездки, и через полтора часа я подъеду к общежитию на машине.

– Разрешил? – ахнула Соня.

– Мне неловко вас обременять, – начал, было, Вячеслав, но Наташа его оборвала:

– Вы ведь хотите доехать и вернуться, не теряя времени? Тогда поспешите. Лаврецкий дал вам четыре дня. Счет уже пошел. Не спорьте. Через полтора часа я жду вас около общежития.

***

Времени было мало, но Наташа привыкла собираться быстро. На всякий случай небольшая, но удобная дорожная сумка всегда лежала наготове в гардеробной. Наташа раскрыла ее и сложила белье, туалетные принадлежности, джинсы, водолазку и футболку. На всякий случай – свитер. Длинное черное платье и платок. Тетрадь с черновиком нового романа и ручку. Туфли к платью. Зарядное устройство и наушники для телефона.

И вдруг, неизвестно зачем, добавила к стандартному дорожному набору стеклянную баночку цвета закатного неба – маску для лица «Овернайт», подарок Беллы на день рождения. Лицо после этой маски выглядело свежим и цветущим весь день; исчезали все приметы возраста. Потом, подумав, бросила в сумку и алый флакон духов «Гуччи Руж».

Уланов с интересом наблюдал за ее сборами, стоя на пороге гардеробной.

– Странный набор, – заметил он, увидев красный стеклянный прямоугольник и синюю баночку, – а дождевой плащ и купальник ты не берешь?

– Беру, – Наташа ткнула кулаком в уложенные вещи, освобождая место для купального костюма и дождевика.

– Черное платье и платок – понятно, ты едешь на скорбную церемонию, – продолжал Виктор, – даже не спрашиваю, куда и к кому. Белье и одежда – тоже ясно: уезжаешь на 2—3 дня. Дорожный набор по уходу за собой – знаю, ты не любишь ходить неопрятной. Купальник – значит, место назначения – у воды, где есть пляж или место для «дикого» купания, и у тебя будет время окунуться. А вот маска и духи ставят меня в логический тупик… – он потер переносицу.

– Ты еще скажи «Эт-то раз, эт-то два», как Эраст Петрович, – чуть улыбнулась Наташа, – как ты ловко продедуктировал, куда, зачем и на сколько дней я еду.

Она застегнула сумку и сказала:

– Ты прав. Я еду в Новгород и думаю, что там смогу хоть раз добраться до волховских пляжей. И повод ты тоже угадал, – Наташа вышла в прихожую и взяла легкие кроссовки, в которых было удобно вести машину. – У одного из наших артистов, – сказав «наших», она даже не удивилась; да, за два года «Развязки» на сцене театр Лаврецкого и его артисты стали для нее «своими», – сегодня утром не стало отца. Лаврецкий не хотел его отпускать, боясь, что на дороге случится большая пробка или отменят рейс, а в театре ждут важных «шишек» и больше, чем на три-четыре дня спектакль отложить не могут. И я вызвалась помочь парню.

– Томилину? – спросил Уланов.

– Да, – Наташа набросила тонкую ветровку. – Витя, я вспомнила, как получила такую же новость на совместных учениях в Геническе. Полковник Григорьев отпустил меня на три дня. Я была ему очень благодарна за это.

– Я понял, – кивнул муж. – Но разве Лаврецкий имел право отказать человеку в таком случае?..

– Витя, не будь наивным, – Наташа закинула ремень сумки на плечо, – есть такие хозяйчики, которые права человека и законы имеют… в виду, и это сходит им с рук. Сам знаешь.

– Да. Сталкиваюсь в своей практике.

– Поцелуй за меня Младшенького, – Наташа обняла мужа, – передай, что я привезу ему кучу новгородских игрушек.

– Хорошей дороги и благополучного возвращения, – пожелал Виктор.

Наташа бросила сумку в огромный багажник «круизера» и села за руль, бросив ветровку на заднее сиденье.

Закурив, она включила магнитолу, и «круизер», утробно рявкнув, двинулся к повороту на Московский проспект.

– Облака в небо спрятались, звезды пьяные смотрят вниз, – хрипловато пел солист рок-группы, – в дебри сказочной тайги падают они…

«Снова ночь в зимнем лесу, – подумала Наташа, – что же эта тема меня преследует?»

Певец как раз дошел до черных сказок белой зимы и розового снега даже во сне, когда Наташа подъехала к общежитию. До назначенного времени оставалось еще десять минут, но Вячеслав уже стоял у калитки – в черных джинсах, зеленой спортивной куртке и кроссовках. За спиной топорщился рюкзачок с мордой какого-то кошачьего хищника, а глаза прятались за зеркальными очками.

Наташа просигналила ему, и парень подошел к джипу.

– Ого, – сказал он. – Серьезная машина.

– Самая удобная в городе и вне его, – Наташа открыла багажник. – Кладите рюкзак. Садитесь впереди.

Вячеслав вскарабкался на подножку и расстегнул куртку. Под ней оказалась черная рубашка-поло.

– Не знаю, как буду играть, когда вернусь, – сказал он, пристегиваясь ремнем безопасности, – кажется, всё перезабыл. Совсем выбит из колеи, – очки он так и не снял.

Наташа промолчала, только понимающе посмотрела на него. Сама она помнила, как, вернувшись в Геническ, первые два дня была как в тумане. Зато потом, наслушавшись воплей «Твою мать, опять тупишь!», «Тормозишь, как баба» и "Ж…рукое убоище», она неожиданно обозлилась и на итоговых испытаниях выдала самые лучшие результаты, представляя, что бьет, забрасывает гранатами и расстреливает здоровенного краснорожего комбата, майора Мелешко, постоянно орущего на нее: «Тупишь! Баба! Иди, мужу носки стирай! Руки из задницы!».

«А я специально тебя злил, – сказал ей впоследствии Мелешко, – чтобы из скорлупы вытащить, в которой ты все глубже застревала. Мужика бы я еще и по уху съездил. Хотел, чтобы ты на меня обозлилась, даже возненавидела – это были бы уже живые эмоции, а то приехала ты, как на автопилоте, и могла надолго застрять в этом состоянии. Признайся, хотела ведь меня гранатой размазать или очередь всандалить?» «Хотела, – призналась Наташа. «Итак, я своего добился, вызвал у тебя сильные чувства, вывел из ступора. Так быстрее попускает», – вздохнул майор, бывший «афганец», хорошо знающий, что такое горе и потери. Но Вячеслав, наверное, справится сам, без «тактики Мелешко», – подумала Наташа, выезжая на прямой, как стрела, проспект и включая навигатор.

– Муррр, маршрут построен, – голосом мультяшного кота Гарфилда мяукнул навигатор.

Они ехали в сторону Купчина.

***

Сбоку за окнами появились ограда и купола Новодевичьего монастыря на Московских воротах, куда часто ходила на службы Белла. Наташа перехватила руль левой рукой, а правой перекрестилась на купола. Вячеслав последовал ее примеру.

– Вернусь в Питер, приму крещение, – сказал он. – Давно уже собираюсь. В детстве дед не разрешил меня крестить, он был партийным… И до последнего не верил, что СССР может рухнуть…

«А почему ты не крестился в Новгороде? – подумала Наташа. – Там храмов и соборов, пожалуй, больше, чем здесь».

Потом она снова урезонила себя за повышенный интерес к чужой жизни и снова появившийся вопрос «Сколько же ему лет?»

Они проехали мимо арки Московских ворот, за которой начиналась вторая, более новая, современная часть проспекта. Наташа и Вячеслав молчали. Снова пела «Агата Кристи», о «любви, как на войне», где герой в сердцах бросает девушке:

– … Я сказал: «Успокойся и рот закрой.

Вот и все. До свидания, черт с тобой!»…

– И зачем держаться за отношения, если они уже дошли до такой стадии, – нарушил молчание Томилин, блеснув зеркальными очками. – Хотя, не мне об этом судить…

– У нас с мужем прошлой весной так было, – вздохнула Наташа, – уже на десятый день «намоизоляции» мы едва выдерживали общество друг друга. Знаете, иногда готовы были вместо «доброе утро» в пеший тур друг друга посылать.

– Мир сильно изменился за эти полтора года, и скорее всего, не в лучшую сторону, – Томилин все еще не снимал очки, хотя солнце за окном давно ушло за облако, и Наташа догадалась, что за зеркальными стеклами артист прячет красные от слез глаза. – Люди стали нервными, подозрительными. У кого-то распалась семья, кто-то потерял бизнес; лишился работы. У моей старшей сестры в Новгороде магазин одежды еле удержался, а кто-то не смог оплачивать аренду неработающего помещения… И мы несколько месяцев сидели без работы. Было тяжело. И в моральном плане – тоже. Одно дело – играть спектакль для зрителей и чувствовать реакцию зала, и совсем другое – перед пустыми рядами и видеокамерой.

– Да, как бы сейчас ни пиарили прелести дистанта, лучше живого общения ничего нет, – Наташа остановила машину на светофоре около поворота на улицу Алтайскую. Неподалеку, на соседней улице Ленсовета, живет бабушка Уланова. А на проходящей поблизости улице Типанова снимает студию Ольчик. – Не знаю, кому и зачем понадобилось разворачивать эту вирусную эпопею с ее масками, дистантом и санитайзерами, но разобщить людей им удалось. Теперь в ходу слова «оставайтесь дома», «соблюдайте дистанцию», на человека без маски или ненароком чихнувшего волками смотрят… В войну люди сплотились, чтобы одолеть врага, а сейчас как улитки, каждая в свою скорлупу забились… Помните притчу о венике? Как отец сначала попросил сыновей сломать веник, а потом развязать его и переломать прутики по отдельности?

– Да. Так он дал понять сыновьям, что они должны держаться вместе.

– Вы курите, Вячеслав? – спросила Наташа, потянувшись к пачке «Эссе» с ментолом на приборной доске.

– Нет, бросил несколько лет назад.

Наташа убрала руку.

– Да я нормально отношусь к тем, кто курит, – заметил ее взгляд Томилин. – Понимаю, что курильщику тяжело выдерживать долгое время без сигарет… Сам раньше много курил.

Наташа открыла со своей стороны окно и закурила.

Вдали появились блочные многоэтажки Купчина, над которыми возвышались высотные новостройки свежеиспеченных микрорайонов города.

– Колпино, Шушары, Мурино, – заметила Наташа. – Раньше это были деревни или поселки. А теперь – городские районы, и там уже строится метро.

– Раньше и Черная речка была далеко за городом, – ответил артист, – а сейчас это чуть ли не центр… Я это понял, когда искал жилье в Питере и узнавал стоимость аренды…

За Купчино вдоль трассы потянулись противошумовые щиты, защищающие жителей новостроек от постоянного гула автострады.

– А вы хорошо водите машину, – заметил Вячеслав. – Впервые вижу женщину, которая так умело управляет внедорожником.

– В армии я водила БМД и БТР, а «круизер» от них мало чем отличается.

Город закончился. Потянулись лесополосы, луга, озера и реки Ленобласти, опрятные деревеньки и редкие поселки городского типа. Чтобы срезать путь, Наташа выбрала маршрут, позволяющий миновать попутные города – Гатчину, Волхов и Тосно. Возле городов часто бывают заторы; в городской черте приходится снижать скорость, а она хочет сэкономить время.

Навигатор, тихо мурлыкая, напоминал ей, где нужно повернуть, где – миновать платную трассу; предупреждал о пробках, ДТП и постах ГИБДД.

– Вы знаете, – сказала Наташа, когда они заехали на заправочную станцию на границе двух областей, – одна моя родственница даже ругается с навигатором, когда едет куда-то со мной или с моим мужем. Навигатор говорит «поверните налево», а она отвечает: «Что еще придумал?! Тут всегда направо поворачивали!», – она вышла, чтобы наполнить бак, и увидела, как за спиной, над лугами бывшей Ингерманландии, растекается молочный туман, а впереди, над Новгородской областью, небо незабудково-синее, с редкими белыми облачками. – Бабушка моего мужа, коренная ленинградка. Город знает, как свои пять пальцев. И с Алисой и Гарфилдом часто дискутирует…

– Привет, я Алиса! – весело донеслось из джипа.

– Вы говорили обо мне? Муррр! – включился Гарфилд.

– А они уже вполне сносно поддерживают беседу, – покачал головой Вячеслав, – скоро с виртуальным помощником можно будет скоротать время в дороге за интересными разговорами. Заедем по дороге в Перынский скит? – спросил он. – Хочу подать записку о поминании.

– Вы мне только укажите, где свернуть.

В магазине при заправке они купили по бутылочке столовой воды, две порции кофе из кофе-машинки и два яблочных пирожка. После быстрого перекуса Наташа и Вячеслав снова сели в машину и въехали на территорию Новгородской области с ее густыми лесами, зеркальными реками, угрожающими болотами и деревнями, где еще сохранились бревенчатые избушки со ставнями, доверчиво не обнесенные забором. «Здесь держать можно двери открытыми, что надежней любого замка», – вспомнилась Наташе песня из старого фильма. «Не думала, что это еще где-то сохранилось…»

– Муррр, маршрут перестроен!

***

В скиту Вячеслав сразу перекрестился на купол и направился в часовню, а Наташа еще немного постояла на тропинке посреди луга. Отсюда открывался прекрасный вид на озеро Ильмень. «Тишина и спокойствие… И лес. Как же тут хорошо!»

Несмотря на то, что они были в дороге уже три часа, Наташа не чувствовала усталости. Только не верилось, что еще сегодня утром она как ни в чем не бывало вышла из своей квартиры на Фонтанке и направилась в театр, где Костя обещал ей некую «бомбовскую новость». Никаких вояжей она не планировала. Но спустя четыре часа она уже в соседней области, стоит на берегу Ильменя, а за спиной раскинулся цветущий луг, посреди которого белеет часовня, а за ней расположились жилые и хозяйственные постройки, приземистые, добротные, на века поставленные.

Наташа повязала голову платком и тоже вошла в часовню.

Вячеслав стоял слева, у распятия, склонив голову, что-то тихо шептал и время от времени осенял себя крестом. Его лицо выглядело совершенно отрешенным и удивительно одухотворенным, словно его точеные черты озарил изнутри некий теплый свет.

Не желая беспокоить его, Наташа тихонько села к столу, где лежала бумага для записок и стоял стаканчик с шариковыми ручками, и быстро написала две записки – о здравии и упокоении. Оглянувшись в поисках прейскуранта за требы, она ничего не увидела.

– За доброхотное даяние, – тихо сказала ей пожилая служительница в длинном сером платье и белоснежном платке, повязанном по-монашески.

Из скита они ехали вдоль берега озера. По словам Вячеслава, это была кратчайшая дорога к тому району города, где живет его семья. Навигатор согласно мурлыкал, когда Томилин говорил Наташе, где лучше повернуть.

– Отец по образованию был историком, – сказал Вячеслав, когда они въехали на окраину города и оказались на узкой улочке среди старинных двухэтажных домов, окруженных густой зеленью, – специализировался на истории и этнографии родного края… Он может часами рассказывать о Новгородском вече, князьях и междоусобицах… то есть мог, – упавшим голосом поправился артист. – Экскурсоводом пришлось работать потому, что наука сейчас не процветает, а отцу нужно обеспечивать семью… нужно было, – снова поправился Вячеслав.

Наташа очень хорошо понимала, что означают эти обмолвки и поправки. Со временем рассудок примет то, с чем не хочет смириться сердце. А сейчас и разум, и сердце молодого человека противятся произошедшему и в один голос кричат: «Нет, нет, нет!»…