Экономические очерки. История идей, методология, культура и экономика, рынок труда

Ключевая идея «Предмета и метода» состоит в том, что законы, исследовать которые призвана экономическая наука, представляют собой законы универсального действия: они распространяются на любые типы благ, от картошки и молока до дружбы и благотворительности, на любые цели – как самые приземленные, так и самые возвышенные, на любые формы поведения – как рыночные, так и внерыночные и, наконец, на любые сферы жизни общества – как связанные, так и не связанные с собственно экономической деятельностью. Как полагал Уикстид, она изучает законы человеческой жизни вообще, а не какого-то ее отдельного узко ограниченного фрагмента: бессмысленно искать «какие-то специфические “законы”, управляющие нашим поведением в сфере экономических отношений. Их попросту не существует» [Ibid., p. 9]; «Экономические законы не следует искать и их нельзя обнаружить внутри самой экономики в узком смысле слова. Все пространство человеческой жизни – вот где нужно пытаться открывать и изучать законы экономики и вот в каком контексте нужно интерпретировать ее данные» [Ibid., p. 11–12]; «Наше поведение в деловой жизни есть не что иное, как определенная фаза или определенная часть нашего поведения в жизни вообще» [Ibid., p. 8][34].

Но что же это за законы, управляющие всей человеческой жизнью, где бы она ни протекала? Ответ Уикстида однозначен: это законы, открытые Джевонсом и другими маржиналистами. Речь идет, если придерживаться традиционной терминологии, о принципах убывающей предельной полезности и равенстве предельных полезностей между всеми потребляемыми благами или, в более общей формулировке, о принципах выбора среди альтернатив. Везде и всегда даже небольшое приращение количества блага сопровождается убыванием его дифференциальной значимости; везде и всегда, заботясь о своем благосостоянии, люди стремятся обеспечить эквивалентность между дифференциальными значимостями имеющихся в их распоряжении благ. По наблюдениям Уикстида, в реальной жизни все мы только тем и занимаемся, что скрупулезно сравниваем «приращения и сокращения удовлетворений от таких, казалось бы, разнородных благ, как свежие яйца и общение с друзьями» [Ibid., p. 5][35].

Независимо от того, идет ли речь об анализе субъективного равновесия применительно к отдельным индивидам или анализе объективного равновесия применительно к рынку, о теории ценности (потребления) или теории распределения (производства), общие принципы выбора среди альтернатив остаются одними и теми же: «Приводить наши предельные приращения удовлетворений к балансу с условиями, на которых они нам открыты» – это закон универсального действия [Wicksteed, 1910, p. 373]; «Тот же психологический закон, который властвует в экономике, властвует и в человеческой жизни вообще» [Wicksteed, 1914, p. 9]; одному и тому же унифицированному принципу «подчиняются и покупки домохозяйки на рынке, решения управляющего сталелитейной фабрикой или сделки брокера на бирже» [Ibid.].

Уикстид посвящает немало страниц тому, чтобы продемонстрировать на конкретных примерах, что выборы индивидов между различными рыночными и различными нерыночными благами, между различными потребительскими товарами и различными производственными факторами управляются одними и теми же принципами, а именно – соотношениями между их дифференциальными значимостями: все выборы, где бы они ни совершались, «подчиняются одному и тому же всеобщему закону» [Wicksteed, 1914, p. 5]; в любой сфере человеческой деятельности эквивалентность дифференциальных значимостей выступает как «доминирующий и универсальный принцип распределения ресурсов» [Ibid.][36].

Но Уикстид идет дальше, утверждая, что по сути дела одна и та же идея стоит как за принципом эквивалентности дифференциальных значимостей, на котором строится современный экономический анализ, так и за принципом золотой середины, который применительно к этике был когда-то сформулирован Аристотелем: «Система этики Аристотеля и реконструируемая нами система экономики являются близнецами, поскольку обе исходят из одного и того же принципа или закона» [Ibid., p. 8]. В первом случае мы имеем дело с позитивным (фактическим) описанием, во втором – с нормативным (моральным) предписанием, но смысл у них один и тот же – избегать крайностей, соблюдать во всех делах меру, делать все в правильных пропорциях: «Все наши практические проблемы и все наши высшие устремления <…> подчиняются одному и тому же всеобщему закону. Добродетель, мудрость, проницательность, благоразумие, успех предполагают разные иерархии ценностей, но все они подчиняются закону, сформулированному Аристотелем для добродетели и прилагаемому современными авторами к деловой жизни. Все они суть комбинации различных факторов <…> в правильных пропорциях» [Ibid.].

Из такого унифицирующего понимания принципов человеческого поведения следует несколько важных методологических выводов. Во-первых, по Уикстиду, не существует и не может существовать никакой жесткой границы, которая отделяла бы сферу экономики от других сфер жизни: «Экономическая жизнь не изолирована и не может быть изолирована от окружающего мира» [Ibid., p. 10]. В реальности экономические и внеэкономические феномены неразрывно переплетены, так что, анализируя первые, мы неизбежно включаем в свое рассмотрение и вторые: «Разнообразие сочетаний экономических и внеэкономических аспектов человеческих занятий и взаимоотношений бесконечно» [Ibid., p. 2].

Во-вторых, не существует и не может существовать какого-то особого класса благ, изучением которого следовало бы заниматься экономической теории, оставляя без внимания все остальные: нет принципиальной разницы между домохозяйкой, распределяющей деньги между двумя разными товарами, и ученым, распределяющим свое время между чтением литературы по изучаемому предмету и собственными изысканиями [Ibid., p. 4][37]. Блага рыночные и нерыночные, материальные и нематериальные, настоящие и будущие – все они сопоставимы с точки зрения их дифференциальных значимостей и подлежат изучению экономической теорией: «В своей частной жизни мы имеем дело с вещами, как входящими, так и не входящими в круг обмена, но в том и в другом случае принципы распределения ресурсов оказываются одинаковыми» [Ibid.].

В-третьих, не существует и не может существовать никаких специфических «экономических» мотивов, которые очерчивали бы границы экономической науки: она призвана изучать человека во всей полноте и сложности его мотивов и устремлений – эгоистических, альтруистических, благотворительных и каких угодно еще. Объект ее внимания и интереса – не худосочная абстракция «человека экономического», а полнокровные реальные люди – такие, какими они предстают перед нами в своей повседневной жизни: «Нет никакого смысла в том, чтобы пытаться выделить экономический мотив или психологию экономического человека» [Ibid., p. 9].

Но если не существует никаких особых «экономических» благ, никаких особых «экономических» мотивов и никаких особых «экономических» законов, то что же делает политическую экономию отдельной дисциплиной, отличной от других социальных дисциплин? Что составляет ее предмет (в узком смысле слова)? Ответ Уикстида – особый («экономический») тип отношений между людьми или, говоря более привычным языком, отношения, складывающиеся между ними на рынке: «Собственно предметом экономической науки является в первую очередь определенный тип отношений» [Ibid.]. Рынок он называет центральным феноменом индустриального мира [Ibid., p. 11].

Отличительная черта рыночных отношений заключается в том, что, вступая в них, человек начинает преследовать не свои, а чужие цели (более конкретно – цели партнера по сделке): «В нашем мире индустриальных отношений то, что мы делаем, действительно является целью, но только не нашей, а кого-то другого» [Ibid.]. Рынок – это механизм «по вовлечению во взаимовыгодные отношения людей, чьи цели различны» [Ibid., p. 10]. На рынке каждый человек, напрямую содействуя целям кого-то другого, косвенно содействует своим собственным: «Такова природа экономических отношений, и механизм или звенья всего комплекса этих отношений собственно и есть предмет экономических исследований» [Wicksteed, 1914, p. 1]. Можно сказать, что на рынке индивиды используют цели других людей в качестве средства для достижения своих: «Экономический организм индустриального общества представляет собой орудие, с помощью которого каждый человек, делая для кого-то из своих ближних то, что он способен делать, получает от них то, что нужно ему» [Ibid., p. 2].

Смысловым ядром «Предмета и метода» можно считать блестящий анализ базовой структуры человеческого сознания и поведения – структуры цели/средства. Уикстид проводит четкую границу между «царством» средств, которые для чего-либо могут использовать люди, и «царством» целей, к которым они могут стремиться. Рынок он характеризует как всего лишь мир средств, настаивая, что мир конечных целей лежит за его пределами и ему недоступен: «Сами по себе участвующие в обмене вещи никогда не выступают в качестве наших конечных целей. Они являются средствами» [Ibid., p. 6]. Конечные цели людей, складывающиеся в определенную шкалу предпочтений, принадлежат их субъективному миру и в качестве субъективных феноменов не могут выноситься на рынок, становясь предметом обмена: «Наши цели всегда формируются субъективным опытом того или иного рода, будь то ощущения, воля или эмоции, и потому не могут непосредственно участвовать в обмене» [Ibid.][38]. Поясняя свою мысль, Уикстид называет в качестве примеров конечных целей, которыми могут руководствоваться люди, свободу от усталости и голода, переживание счастья, привязанность к домашним, наслаждение музыкой, познание, ощущение собственной жизненной силы, утоление боли, смягчение тревоги, чувство власти.

Таким образом, в круге обмена могут присутствовать только средства (не обязательно чисто материальные), служащие промежуточным звеном на пути к реализации индивидами своих конечных целей, то есть к достижению ими тех или иных желаемых субъективных состояний[39]. Иначе говоря, шкала предпочтений, из которой при принятии решений исходят люди, касается не непосредственно обмениваемых товаров и услуг, а психологических эффектов, которые те способны порождать. В результате спрос индивидов на различные товары (средства) выступает как производный от их «спроса» на различные ментальные состояния (конечные цели)[40]. Это отправной пункт разработанной Уикстидом последовательно субъективистской программы построения экономической теории.

Поскольку рынок – это мир средств, он выступает как полностью нейтральный в этическом смысле. Он не делит намерения, с которыми люди вступают в круг обмена, на хорошие и плохие и, как следствие, может с равным успехом служить целям как полезным, так и вредным, как возвышенным, так и низменным, как конструктивным, так и деструктивным. Его единственная функция – способствовать наиболее эффективному достижению любых целей, каковы бы они ни были, а прививать людям «правильные» цели – это уже прерогатива других институтов общества[41]. Конечно, рынок может так или иначе влиять на функционирование и развитие социума, но поскольку он «приводится в действие индивидами в их личных целях, любой социальный эффект его работы случаен» [Ibid., p. 11]. Однако случайность социальных эффектов рынка не мешает им иметь в целом благотворный характер (вопреки его этической нейтральности!).

Во-первых, рынок – это спонтанный механизм, удовлетворяющий потребности общества лучше, чем какой бы то ни было иной: «Что за чудесное устройство наша нынешняя система! Она никем не планировалась. Никакое живое существо никогда не строило планов, как изо дня в день удовлетворять потребности Лондона. Это происходит спонтанно. <…> Я думаю, что, когда мы придем к глубинному пониманию того, как она все это делает сама, нам не захочется браться за непосильную задачу по переделке ее заново путем сознательного планирования по заданным схемам» (цит. по: [Hutchison, 1953, p. 98])[42].

Во-вторых, вопреки распространенному мнению, рынок – это не антисоциальный, а просоциальный институт. Он социален, поскольку принуждает любого человека выстраивать связи с другими людьми [Wicksteed, 1914, p. 12–13]. На рынке цели других людей становятся нашими целями (пусть не конечными, а промежуточными), что создает условия для добровольного сотрудничества между индивидами, которые не только могут быть лично незнакомы, но даже могут не подозревать о существовании друг друга. По Уикстиду, рынок – это важнейший канал и катализатор социальности, мощный инструмент по наращиванию социальной ткани общества: «Достоинства нашего нынешнего способа организации производства связаны с тем, что он является спонтанным и ставит каждого человека, независимо от его целей, перед необходимостью находить кого-то другого» [Ibid., p. 12].

Вторая часть «Предмета и метода» посвящена критическому рассмотрению двух, по выражению Уикстида, более технических вопросов. Первое направление его критики касается теории ценности, второе – теории распределения. Оба кейса имеют антимаршаллианскую окраску.

Сначала объектом его критического анализа становится знаменитый маршаллианский крест – каноническая диаграмма с двумя пересекающимися кривыми спроса и предложения. Уикстид проницательно замечает, что в ее основе лежит неявная предпосылка о фиксированном запасе блага, имеющемся у его нынешних владельцев. Это делает нелепым предположение о существовании кривой предложения: раз запас товара изначально фиксирован, то, значит, перед нами не кривая, а точка. Уикстид категоричен: «Отвечу прямо и резко: такой вещи [как кривая предложения. – Р. К.] просто не существует» [Ibid., p. 13].

Концептуально кривая предложения есть не что иное, как перевернутая кривая спроса на данное благо со стороны тех, кто в настоящее время им владеет. Или, как выражается Уикстид, кривая цен предложения есть всего лишь псевдоним для обозначения определенной части кривой цен спроса [Ibid., p. 16]. Достаточно очевидно, что владельцы блага способны предъявлять спрос на него точно так же, как и не-владельцы. Спрос на любой товар всегда исходит не только от тех, у кого его в данный момент нет, но также от тех, у кого он в данный момент есть: когда рыночная цена превысит определенный пороговый уровень, владельцу товара станет выгодно вывести его на рынок, но в противном случае он будет продолжать потреблять его сам. Представим, что речь идет о первом издании какой-то редкой книги. Ясно же, что извлекать полезность от обладания ею могут как те, у кого сейчас имеются ее экземпляры, так и те, у кого их (пока) нет.

Цена, при которой нынешние владельцы блага будут удерживать определенное его количество у себя вместо того, чтобы предлагать его на рынке, называется «резервной ценой», а удерживаемое ими при данной цене количество этого блага – «резервным спросом». (Отсюда следует, что сумма фактического и резервного спроса всегда равна наличному запасу.) Суммируя кривые спроса со стороны как владельцев, так и не-владельцев, мы получаем общую кривую спроса, которую можно затем сопоставить с имеющимся запасом рассматриваемого блага. Уикстид признает, что с формальной точки зрения стандартная диаграмма с пересекающимися кривыми спроса и предложения и его диаграмма с общей кривой спроса могут показаться идентичными, поскольку приводят к одинаковой равновесной цене. Однако с концептуальной точки зрения предложенный им вариант обладает несомненными преимуществами.

Трактовка кривой предложения как перевернутой кривой спроса со стороны владельцев блага связана с твердой приверженностью Уикстида концепции альтернативных издержек (издержек упущенных возможностей)[43]. Его диаграмма эксплицитно выражает идею альтернативных издержек, предлагая иную формулировку условия равновесия: это не пересечение кривых спроса и предложения, а пересечение общей кривой спроса с вертикальной линией, соответствующей наличному запасу блага. Таким образом, он порывает с маршаллианской идеей о том, что субъективные факторы доминируют на стороне спроса, а объективные – на стороне предложения. Диаграмма, на которой единственная кривая спроса (включающая как фактический, так и резервный спрос) сопоставляется с фиксированным объемом предложения, выявляет фундаментальные детерминанты, под воздействием которых в конечном счете и формируются цены. Это, во-первых, субъективные оценки полезности всех без исключения экономических агентов (как покупателей, так и продавцов) и, во-вторых, наличный запас предложения (в более общем смысле – ограниченность ресурсов). Тем самым утверждается ключевое значение субъективных элементов экономического процесса и наглядно демонстрируется преимущество доктрины альтернативных издержек перед доктриной реальных издержек.

Новаторская идея Уикстида об общей кривой спроса получила чрезвычайно высокую оценку Роббинса: «Еще один вклад, который навсегда будет связан с именем Уикстида, – это его знаменитая демонстрация обратимости кривой рыночного предложения. Общую мысль о том, что в конечном счете резервные цены продавцов являются отражением их спроса, он повторяет многократно в различных вариациях. <…> Можно с уверенностью утверждать, что никто из тех, кто внимательно следовал за его красивым диаграмматическим доказательством этого тезиса и осознал вытекающие из него более широкие следствия <…> не станет отрицать, что весь анализ экономического равновесия предстает благодаря этому в совершенно новом свете» [Robbins, 1970, p. 206–207].

Впрочем, в исследовательской практике идея Уикстида об общей кривой спроса получила не слишком широкое распространение и активно используется лишь в некоторых разделах экономической теории – в теории аукционов, экономике труда, экономике природных ресурсов. Так, в полном соответствии с его подходом кривую предложения труда работниками принято представлять в виде перевернутой кривой их спроса на досуг. Пока рыночная ставка заработной платы остается ниже той, которую зарезервировал для себя индивид и которая определяется предельной ценностью его свободного времени (запас которого фиксирован), он будет отказываться выходить на рынок в поисках оплачиваемой занятости. Только когда фактическая ставка превысит резервную, он согласится пожертвовать какой-то частью имеющегося у него запаса свободного времени ради получения какого-то количества рыночных товаров и услуг[44].

Еще одним объектом критики в «Предмете и методе» выступает теория распределения классической школы (точнее – ее эпигонов), которую Уикстид атакует с позиций теории предельной производительности. По его наблюдениям, в данной области исследований царит полная неразбериха, и свою задачу он видит в том, чтобы попытаться «расчистить эти авгиевы конюшни» – устранить давно укоренившиеся здесь заблуждения [Wicksteed, 1914, p. 21]. По сути, он продолжает линию анализа, начатую в очерке «Координация законов распределения».

Унаследованная от классиков теория исходила из идеи о существовании нескольких независимых законов распределения, таких как закон ренты, закон процента или закон заработной платы [Ibid., p. 18]. Общество состоит из трех основных классов – землевладельцев, капиталистов и работников, каждый из которых владеет особым фактором производства – землей, капиталом или трудом. Вознаграждение каждого фактора (то есть доход каждого класса) регулируется своим специфическим законом, так что анализ проблем распределения оказывается лишен единой концептуальной основы, распадаясь на изучение нескольких никак не связанных друг с другом экономических механизмов.

Однако, по словам Уикстида, делить факторы производства на несколько типов, живущих по своим особым законам, – это все равно что делить на несколько типов (скажем, на пищу, одежду и жилье) потребительские блага, постулируя для каждого из них свой особый «закон ценности». «Отдельный закон ренты, – замечает Уикстид, – может существовать не больше чем отдельный <…> закон образования цены на обувь» [Ibid.]. Верный своей установке на унификацию всего корпуса экономического знания, он показывает, что не существует нескольких различных законов распределения, но есть единственный закон – верный для всех факторов. Это – закон предельной производительности, согласно которому любой фактор производства вознаграждается в соответствии с величиной его предельного продукта: «Отталкиваясь от эквивалентности дифференциальных значимостей всех факторов производства, какими бы разнородными они ни были, мы приводим их к общему знаменателю и приходим к единой для них теории распределения» [Ibid.].

Универсальность «дифференциальной теории» Уикстид иллюстрирует на примере земли. По традиции, идущей от Рикардо, доход от нее было принято определять как остаток после вычитания из ценности продукта доходов от двух других факторов – труда и капитала. При этом рента рассматривалась в качестве платы, взимаемой за внутренне присущее земле качество – ее более или менее высокую плодородность.

Однако теория предельной производительности не оставляет от этих представлений «камня на камне» [Ibid.]. Во-первых, из нее следует, что сумма доходов факторов будет полностью исчерпывать ценность произведенного с их помощью продукта, так что никакому остатку взяться будет просто неоткуда: «В рамках дифференциальной теории распределения вообще не может быть никаких остатков или излишков» [Ibid., p. 21]. Во-вторых, убывающая доходность земли как фактора производства оказывается связана вовсе не с переходом от лучших участков к худшим (все они могут быть одного качества и приносить одинаковый урожай), но с тем, что для потребителей ценность продукта, получаемого на каждом следующем дополнительном участке, оказывается меньше: «Величина предельного, или дифференциального, продукта зависит вовсе не от природы той или иной “дозы” факторов производства, а от общего числа этих “доз”» [Ibid., p. 20].

Заключает Уикстид свой программный текст выражением надежды, что до исполнения его мечты о формировании единого корпуса общепринятой экономической теории, возможно, осталось не так уж много времени [Ibid., p. 24].

Методологические принципы и модель человека

Философия и методология экономической науки интересовали Уикстида, пожалуй, больше, чем кого-либо еще из ведущих маржиналистов. Хотя в предыдущих разделах мы уже частично касались его методологических установок, они настолько оригинальны и далеки от общепринятых («неоклассических») представлений, что заслуживают специального обсуждения.

Начать с того, что модель человека, из которой исходил Уикстид, предстает как почти полный антипод хрестоматийной модели Homo oeconomicus. Это, по-видимому, единственный автор, у кого эталонный экономический агент оказывается женского рода. Для его обозначения он использует латинское словосочетание Mater familias, то есть «домохозяйка»: «Поскольку мы чаще думаем о женщинах, чем о мужчинах, как об управляющих делами домохозяйства и поскольку мы чаще говорим о женщине, чем о мужчине, что она “экономна”, мы естественно можем черпать свои первые иллюстрации главным образом из наблюдений за действиями домохозяйки» [Wicksteed, 1910, p. 18]. Мать семейства – ключевой («репрезентативный», как мы бы сказали сегодня) персонаж теоретических размышлений Уикстида, к ее фигуре он возвращается снова и снова. По его убеждению, именно в деятельности Mater familias центральная проблема экономической теории – проблема распределения ограниченных ресурсов – раскрывается наиболее рельефно и в принимаемых ею решениях действие основных экономических законов проявляется с наибольшей отчетливостью[45].

Для Уикстида выбор столь непривычного экономического агента принципиален, поскольку подразумевает разрыв с упрощенной психологией Homo oeconomicus’а: 1) мать семейства невозможно обвинить в асоциальности, так как она изначально включена в плотную сеть межличностных отношений; 2) про нее нельзя сказать, что она эгоистична, так как большинство ее действий продиктовано заботой о членах семьи (у Уикстида в их число входят даже собака и кошка!); 3) ей невозможно вменить моральный индифферентизм, так как, распределяя ресурсы в кругу семьи, она действует в соответствии с определенными этическими принципами; 4) наконец, на ее примере становится очевидна бессмысленность механического противопоставления эгоизма и альтруизма, потому что в таком случае нам пришлось бы заподозрить ее в раздвоении личности, так что одно ее Я (эгоистическое) занимается покупками на рынке, а другое (альтруистическое) – распределением еды, одежды, времени, заботы, усилий между членами семьи исходя из их потребностей[46]. Конечно же, и на рынке, и дома ею движет один и тот же набор мотивов: «Когда она находится на рынке, она активно и сознательно думает о тех же самых людях и тех же самых желаниях, о которых она думает, когда готовит и распределяет купленные ею продукты дома» [Ibid., p. 176]. Эти радикальные отличия Mater familias от хрестоматийного Homo oeconomicus’а позволяют отвести традиционные обвинения, сопровождавшие экономическую теорию на протяжении всей ее истории, – в асоциальности, игнорировании морали, неспособности учитывать какие-либо мотивы помимо эгоистических и т. п.