Экономические очерки. История идей, методология, культура и экономика, рынок труда

Австрийская традиция. В экономико-философской традиции, которая ассоциируется сегодня с австрийской школой экономики, но у истоков которой стояли мыслители шотландского Просвещения – Д. Юм, А. Смит, А. Фергюсон, Дж. Миллар и другие, понятие «невидимой руки» выступает коррелятом понятия «спонтанный порядок». В этой исследовательской традиции выражение «невидимая рука» служит для обозначения механизмов координации, посредством которых могут формироваться и поддерживаться спонтанные порядки. Конечно, ни Смит, ни его современники не пользовались понятием «спонтанный порядок». (Считается, что в научный оборот его ввел британский философ венгерского происхождения М. Поланьи [Polanyi, 1951], хотя более ранние следы обнаруживаются уже в работах Дж. С. Милля.) Однако они первыми осознали, что в обществе могут существовать регулярные упорядоченные структуры, не имеющие персонального творца, и сделали их предметом научного анализа[25].

Так, одно из самых ранних описаний спонтанного порядка дал друг и коллега Адама Смита А. Фергюсон: «Все в природе взаимосвязано; и сам мир состоит из частей, которые, как камни арки, поддерживают друг друга и поддерживаются друг другом. Такой порядок вещей складывается из движений, которые, пребывая по видимости в состоянии разрозненности и противодействия, взаимно регулируют и уравновешивают друг друга» [Ferguson, 1973, p. 327–328]. Ему же принадлежит знаменитая формула о том, что, когда такие порядки обнаруживаются, их следует считать продуктом человеческой деятельности, а не человеческого замысла. Они являются не реализацией чьего-либо сознательного плана, а непредвиденным результатом взаимодействия людей, стремящихся к несовпадающим целям. Очевидно, что смитовские отсылки к «невидимой руке» в «Теории нравственных чувств» и «Богатстве народов» целиком вписываются в эту формулу.

С точки зрения происхождения социальных порядков шотландско-австрийская традиция выделяет два их типа – спонтанные (никем не замышлявшиеся) и сознательно сконструированные («сделанные»). Так, к сознательно управляемым структурам относятся армии, правительственные учреждения, деловые корпорации, к самоорганизующимся и саморегулирующимся – язык, право, мораль, частная собственность, деньги, рынок. Все эти институты, образующие фундамент человеческих сообществ, находились в центре внимания мыслителей шотландского Просвещения, включая, разумеется, и Смита.

Отличительная черта спонтанных порядков заключается в том, что они не проектируются заранее и не являются воплощением чьего-либо плана. Они образуются и функционируют децентрализованно как непреднамеренный результат сознательных действий множества людей, преследующих свои частные цели. Упорядоченность в них достигается не управлением из центра, а регулярностью во взаимоотношениях между отдельными элементами структуры. Такие институты занимают как бы промежуточное положение между миром природных объектов, существующих независимо от человека, и миром искусственных объектов, рожденных его волей и интеллектом. (По выражению Ф. Хайека, они находятся между инстинктом и разумом [Хайек, 1992].) Когда непреднамеренно возникшие порядки обеспечивают какие-то коллективные преимущества, возрастают шансы на то, что они будут укореняться и затем устойчиво воспроизводиться во времени.

В отличие от сознательно устанавливаемого порядка, ориентированного на решение строго определенных задач, спонтанный порядок не подчинен какой-либо явной цели, хотя и помогает индивидам реализовывать их частные устремления. Если первый поддерживается конкретными приказами-командами, то второй – абстрактными правилами поведения: «Осознание того, – отмечал Хайек, – что люди могут ко всеобщему благу жить в мире и согласии друг с другом и что для этого не обязательно достигать единства мнений по поводу каких-либо конкретных совместных целей, а достаточно всего лишь соблюдать абстрактные правила поведения, явилось, вероятно, величайшим открытием из всех, когда-либо совершенных человечеством» [Hayek, 1976, p. 136].

Идея о том, что многое в человеческой жизни является результатом человеческих действий, но не человеческого замысла, пронизывает социальные и моральные концепции Смита [Carey, 2019]. Попытки обнаружить регулярность и порядок за видимым хаосом человеческих желаний и действий – лейтмотив его творчества. В текстах Смита мы встречаем немало прямых отсылок к понятию «порядка».

Во введении к «Богатству народов» он отмечает, что одним из предметов обсуждения в первой книге этой работы будет «порядок, в соответствии с которым <…> продукт [труда] естественным образом распределяется между различными классами и группами людей в обществе» [Смит, 2007, с. 65]. В «Теории нравственных чувств» он называет поддержание порядка «великой целью» как природы, так и человека [Смит, 1997, с. 170]. Среди многообразия различных систем и машин Смит выделяет экономику, находя в ней «порядок» и отмечая ее «регулярное и гармоничное движение» [Там же, с. 184]. Коммерцию (вместе с некоторыми другими сферами общества) он уподобляет «прекрасной и упорядоченной машине» [Там же, с. 187].

В пассажах про «невидимую руку» из «Теории нравственных чувств» и «Богатства народов» прямо ничего не говорится о спонтанном формировании и воспроизводстве каких-либо упорядоченных социальных структур. Тем не менее легко убедиться, что речь в них идет именно об этом. В «Теории нравственных чувств» «невидимая рука» обеспечивает устойчивую систему равного распределения средств существования, независимую от предпочтений индивидов и даже от различий в их владении ресурсами. В «Богатстве народов» она точно так же обеспечивает устойчивую систему распределения капитала, наиболее выгодную для страны.

Упорядочивающие процессы в экономике и обществе привлекали внимание Смита и во многих других случаях, где он обходился без упоминаний о «невидимой руке». В «Богатстве народов» в знаменитой главе «О естественной и рыночной цене товаров» (книга I, глава VII) Смит обсуждает, каким образом бессистемные на первый взгляд колебания рыночных цен оказываются направлены к объективно обусловленной системе естественных цен, более всего отвечающей интересам общества. Такие результаты работы ценового механизма – наглядный пример спонтанного порядка, возникающего из кажущегося хаоса разрозненных индивидуальных решений.

В «Теории нравственных чувств» Смит прослеживает, каким образом социально-экономическая дифференциация становится орудием поддержания общественного порядка. Исходный пункт – уже знакомый нам тезис о заложенной в людях природной склонности восхищаться упорядоченностью и функциональностью разнообразных вещей. Инстинктивно они переносят свое восхищение с самих вещей на тех, кто владеет ими в больших количествах, – на знатных и богатых. Но наша «готовность восхищаться богатыми и могущественными людьми, даже почти поклоняться им» [Там же, с. 78, с изменениями] означает не что иное, как нашу готовность им подчиняться – признавать их власть над нами, следовать их приказам, исполнять их желания. Предотвращая социальные конфликты, такая установка имеет своим непредвиденным следствием сохранение мира и спокойствия в обществе: «На этой готовности человечества сочувствовать страстям могущественных и богатых людей основывается различие сословий и весь общественный порядок. Наша угодливость перед высшими чаще всего рождается из нашего восхищения преимуществами их положения» [Там же, с. 71, с изменениями]. Говоря современным языком, легитимация социального порядка основывается, по мысли Смита, не на утилитарных соображениях и не на представлениях об общем благе, а на чисто эстетическом по своему происхождению чувстве: «Наша готовность исполнять все <…> желания [высших классов] не имеет в виду ни нашей личной полезности, ни даже общественного порядка, который поддерживается главным образом этой готовностью: даже когда поддержание порядка в обществе требует, чтобы мы противились такой склонности, нам едва ли удастся заставить себя это сделать» [Там же, с. 71, с изменениями][26].

Но зачарованность человеческого воображения красотой порядка и регулярности имеет не только позитивные, но и негативные непредвиденные последствия. Она порождает у тех, кого бы мы сегодня назвали интеллектуалами, непреодолимое желание перестраивать существующие общественные системы по разработанным ими идеальным схемам: «Нам доставляет удовольствие усовершенствование такой огромной и такой прекрасной системы, и мы стараемся отстранить все препятствия, которые могут нарушить ее порядок и ее действие» [Там же, с. 186]. Смит называет подобную установку «духом системы», а доктринеров, проникнутых этим духом, «людьми системы» [Там же, с. 229, 230]. «Люди системы» исходят из ложного представления о том, что любой благотворный порядок, любая устойчивая социальная структура должны иметь персонального творца и быть продуктом предварительного замысла. (В этом смысле они недалеко ушли от «невежественного римлянина», видевшего за каждым необычным природным явлением кого-нибудь из античных богов.)

Отсюда – страсть «людей системы» к замене спонтанных порядков, устройство и механику которых они не понимают и которые кажутся им явно дефектными и несовершенными, собственными проектами, привлекательными на бумаге, но чреватыми пагубными последствиями при их воплощении в жизнь. Они, замечает Смит, «всегда готовы предложить какой-нибудь план преобразований <…> они часто предлагают новую модель государственного устройства и изменяют важнейшие части правительственной системы, обеспечивавшей на протяжении многих веков мир, безопасность и даже славу всем подданным великой страны. Большинство <…> бывает обычно отравлено воображаемой прелестью такой идеальной системы, не испытанной еще на практике, но представляемой <…> в самом блестящем свете» [Смит, 1997, с. 229, с изменениями].

По Смиту, такие подмены непроизвольно возникающих порядков сознательно сконструированными мотивируются не корыстными интересами и не заботой об общем благе, а все тем же наслаждением от созерцания красоты и гармонии стройных идеальных схем. Только на сей раз это оказывается первой ступенью к тирании, интеллектуальной и политической: желание «человека системы» «установить до малейших подробностей, несмотря ни на какие препятствия, все части целой государственной системы нередко оказывается безумной самонадеянностью. <…> Это значит считать себя за единственного благоразумного и просвещенного человека в государстве; это значит требовать, чтобы сограждане склонялись перед нашим мнением, и воображать, будто наше мнение вовсе не должно принимать в расчет их мнения» [Там же, с. 230, с изменениями].

Заключение

Как показывает наш обзор, у метафоры «невидимой руки» Адама Смита оказалась достаточно сложная судьба. Она проделала длинный и извилистый путь от непритязательного риторического оборота до обозначения фундаментальной научной идеи, от полупроходного пассажа, не обратившего на себя внимания почти никого из его современников и непосредственных преемников, до центральной метафоры экономической теории и популярного мема, хорошо знакомого сегодня практически каждому образованному человеку. В философии науки она стала специальным термином, обозначающим особый тип непрямой (децентрализованной) координации. Неудивительно, что за прошедшие два с половиной столетия смитовская метафора успела обрасти множеством разнообразных толкований, зачастую не имеющих ничего общего с представлениями самого автора «Теории нравственных чувств» и «Богатства народов».

Смит использовал выражение «невидимая рука» лишь трижды, причем всякий раз в ином контексте. Отсюда – широко обсуждаемая в комментаторской литературе проблема: насколько согласуются между собой случаи употребления этой метафоры в «Истории астрономии», «Теории нравственных чувств» и «Богатстве народов», выражают ли они одну и ту же идею или три разных? Анализ показывает, что, несмотря на очевидные различия, содержательно между ними есть много общего и они скорее дополняют, чем отменяют друг друга.

Смит едва ли придавал важное значение самому словосочетанию «невидимая рука». Однако отсюда не следует, что он не придавал принципиально важного значения стоявшей за ним идее – идее о непредумышленном совпадении частных и общих интересов, о возможной положительной связи между микроповедением и макрорезультатами. Эта идея, ставшая настоящим интеллектуальным прорывом, проходит лейтмотивом через все его главные произведения: на разном материале он возвращается к ней вновь и вновь. Это как бы фирменный знак смитовского способа мышления.

Смит не был автором выражения «невидимая рука»: оно встречается в немалом числе более ранних литературных источников и, что еще важнее, было широко представлено в богословских текстах XVII–XVIII вв. Однако по вопросу о теологическом подтексте его метафоры мнения исследователей расходятся. Можно тем не менее утверждать, что как минимум ее использование в «Богатстве народов» свободно от каких-либо религиозных коннотаций, которые бы отсылали к действию Провидения.

Мотивационная основа смитовской «невидимой руки» неоднозначна: если в «Теории нравственных чувств» ее действие оказывается связано с чисто эгоистическим (selfish) поведением индивидов, то в «Богатстве народов» это уже не так. Здесь Смит исходит из более общего и более нейтрального поведенческого мотива «собственного интереса» (own interest), который было бы ошибкой сводить исключительно к голому эгоизму. (Во всяком случае, сам он всегда четко разводил эти понятия.) Отсюда мы, по-видимому, вправе заключить, что, согласно Смиту, действие «невидимой руки» не связано жестко с каким-то одним типом поведенческих импульсов и может строиться на разной мотивационной основе.

В «Теории нравственных чувств» и «Богатстве народов» помимо спонтанно действующей «невидимой руки» межличностных взаимодействий мы обнаруживаем сознательно действующую «видимую руку» государства. В «Теории нравственных чувств» и «Богатстве народов» их противопоставлению посвящено немало страниц, причем комментарии Смита не оставляют сомнений, на чьей стороне находятся его симпатии.

Как показывает историографический анализ, метафора «невидимой руки» приобрела повсеместную известность благодаря ее критическому обсуждению в самом известном учебнике по экономике П. Самуэльсона. Более того, насколько можно понять, именно его «Экономика» послужила главным источником множества ложных трактовок, далеких от реальных взглядов Смита на природу человека, экономику и государство. Так, стандартное для сегодняшнего экономического мейнстрима отождествление «невидимой руки» с совершенной конкуренцией (и более конкретно – с Первой фундаментальной теоремой экономики благосостояния) является откровенным анахронизмом, совершенно произвольно вменяемым автору «Богатства народов».

Гораздо больше содержательных и текстуальных оснований для сближения понятий «невидимая рука» и «спонтанный порядок», из которого исходят представители австрийской школы. Недаром эту интеллектуальную традицию нередко именуют не просто австрийской, но шотландско-австрийской. Смита всю жизнь интриговала врожденная склонность людей к упорядочиванию всего, что их окружает и с чем им приходится иметь дело. По его наблюдениям, эстетические соображения, связанные с восхищением красотой порядка и регулярности, во многих случаях оказываются сильнее чисто утилитарных соображений, связанных с заботой о материальном благополучии. На примере тех, кого он называл «людьми системы», Смит предупреждал об опасностях, таящихся в безудержном следовании этой врожденной склонности, когда жизнь общества пытаются перестраивать исходя из каких-то искусственных идеальных схем. В то же время он явно испытывал удовольствие, когда ему удавалось обнаруживать стихийный порядок там, где другие не видели ничего, кроме хаотичного нагромождения не связанных друг с другом событий.

Адаму Смиту почти случайно удалось набрести на образное выражение, которому была суждена долгая жизнь, которое оказалось эвристически крайне продуктивным и которое прочно вошло в лексикон многих современных дисциплин – от экономики до философии науки. Нет сомнений, что в истории идей его метафоре «невидимой руки» навсегда гарантировано самое почетное место.

Литература

Басу К. По ту сторону невидимой руки. Основания новой экономической науки. М.: Дело, 2014.

Вон К. И. «Невидимая рука» // Невидимая рука рынка / под ред. Дж. Итуэлла, М. Милгейта, П. Ньюмена. М.: Изд-во ГУ ВШЭ, 2009. С. 226–232.

Маркс К., Энгельс Ф. Немецкая идеология // Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения. М.: Госполитиздат, 1955. Т. 3. С. 7–544.

Нозик Р. Анархия, государство и утопия. М.: ИРИСЭН, 2008.

Ослингтон П. Бог и рынок: «невидимая рука» Адама Смита // Христианское чтение. 2015. № 1. С. 181–206.

Пигу А. Экономическая теория благосостояния. М.: Прогресс, 1985.

Смит А. Теория нравственных чувств. М.: Республика, 1997.

Смит А. Исследование о природе и причинах богатства народов. М.: ЭКСМО, 2007.

Смит А. История астрономии // Смит А. Исследование о природе и причинах богатства народов. М.: ЭКСМО, 2014. С. 888–976.

Хайек Ф. А. Пагубная самонадеянность. Ошибки социализма. М.: Новости, 1992.

Arrow K. J., Hahn F. H. General Competitive Analysis. San Francisco: Holden-Day, 1971.

Blaug M. Invisible Hand // S. Durlaf, L. Blume (eds). New Palgrave Dictionary of Economics. 2nd ed. London: Palgrave Macmillan, 2008. P. 564–565.

Brewer A. (On the Other (Invisible) Hand // History of Political Economy. 2009. Vol. 41. No. 3. Р. 519–543.

Buchan J. Capital of the Mind; how Edinburgh changed the World. London: John Murray, 2003.

Carey T. V. Adam Smith’s Newtonian Ideals // Adam Smith Review. Vol. 11. London: Routledge, 2019. P. 297–314.

De Vroey M. Is the Tâtonnement Hypothesis a Good Caricature of Market Forces? // Journal of Economic Methodology. 1998. Vol. 5. No. 2. P. 201–221.

Ferguson A. An Essay on the History of Human Society. Edinburgh: Edinburgh University Press, 1996/1797.

Ferguson A. Principles of Moral and Political Science. N.Y.: AMS Press, 1973. Vol. 1.

Force P. Self-interest before Adam Smith. A Genealogy of Economic Science. Cambridge: Cambridge University Press, 2003.

Gaus G. Explanation, Justification, and Emergent Properties: An Essay on Nozickian Metatheory // The Cambridge Companion to Nozick’s Anarchy, State, and Utopia. Cambridge: Cambridge University Press, 2011. P. 116–142.

Grampp W. What Did Smith Mean by the Invisible Hand? // Journal of Political Economy. 2000. Vol. 108. No. 3. Р. 441–465.

Hahn F. H. Reflections on Invisible Hand // Lloyd Bank Review. 1982. No. 1434. P. 1–27.

Hahn F. H. General Equilibrium Theory // Equilibrium and Macroeconomics. Oxford: Basic Blackwell, 1984. P. 72–87.

Hamowy R. The Scottish Enlightenment and the Theory of Spontaneous Order. Carbondale: Southern Illinois University Press, 1987.

Harrison P. Adam Smith and the History of the Invisible Hand // History of Economic Ideas. 2011. Vol. 72. No. 1. Р. 29–49.

Hayek F. A. The Mirage of Social Justice. London: Routledge & Kegan Paul, 1976.

Kennedy G. Adam Smith and the Invisible Hand: From Metaphor to Myth // Econ Journal Watch. 2009a. Vol. 6. No. 2. P. 239–263.

Kennedy G. The Hidden Adam Smith in his Alleged Theology // Journal of the History of Economic Thought. 2009b. Vol. 33. No. 3. P. 385–402.

Kennedy G. Paul Samuelson and the Invention of the Modern Economics of the Invisible Hand // History of Economic Ideas. 2010. Vol. 28. No. 3. Р. 105–120.

Kennedy G. Adam Smith: Some Popular Uses and Abuses // R. P. Hanley (ed.). Adam Smith: His Life, Thought and Legacy. Princeton: Princeton University Press, 2016. P. 461–477.

Klein D. B. In Adam Smith’s Hands: Comment on Gavin Kennedy // Econ Journal Watch. 2009. Vol. 6. No. 2. P. 264–279.

Macfie A. L. The Invisible Hand of Jupiter // Journal of the History of Ideas. 1971. Vol. 32. No. 4. P. 595–599.

Mas-Colell A., Whinston M. D., Green J. R. Microeconomic Theory. Oxford: Oxford University Press, 1995.

Minowitz P. Adam Smith’s Invisible Hands // Econ Journal Watch. 2004. Vol. 1. No. 3. P. 381–412.

Nozick R. Invisible Hand Explanations // American Economic Review. 1994. Vol. 84. No. 2. P. 314–331.

Persky J. Adam Smith’s Invisible Hands // Journal of Economic Perspectives. 1989. Vol. 3. No. 3. P. 195–201.

Polanyi M. The Logic of Liberty. London: Routledge, 1951.

Rothschild E. Summary on the Invisible Hand // American Economic Review. 1994. Vol. 84. No. 2. P. 319–322.

Samuels W. Erasing the Invisible Hand: Essays on an Elusive and Misused Concept in Economics. Cambridge: Cambridge University Press, 2011.

Samuelson P. A. (since 1985 – Samuelson P. A., Nordhaus W. D.). Economics: An Introductory Analysis. New York: McGraw-Hill. Edn. 1, 1948; Edn. 2, 1951; Edn. 4, 1955; Edn. 6, 1963; Edn. 7, 1967; Edn. 8, 1970; Edn. 9, 1973; Edn. 12, 1985; Edn. 13, 1989; Edn. 16, 1998; Edn. 18, 2005; Edn. 19, 2010.

Smith A. The Principles which lead and direct Philosophical Enquires; illustrated by the History of Ancient Physics // W. P. D. Wightman, J. C. Bryce (eds). Smith A. Essays on Philosophical Subjects. Indianapolis: Liberty Fund, 1980. P. 95–115.

Smith A. The Theory of Moral Sentiments. Sao Paolo: MetaLibri, 2006/1790.

Syed A. Adam Smith’s Four Invisible Hands // History of Political Economy. 1990. Vol. 22. No. 1. P. 137–145.

II. Филипп Уикстид – нетипичный маржиналист[27]

Филипп Уикстид (1844–1927) – один из ведущих маржиналистов второго поколения. Российскому читателю труды и идеи Уикстида практически неизвестны, хотя его имя неизменно включается в списки великих экономистов мира и даже само введение в английский язык термина «marginal utility» (предельная полезность), от которого маржинализм и получил свое имя, принадлежит именно ему.

«Единственный подлинный последователь Джевонса»

Филипп Генри Уикстид родился в 1844 г. в Лидсе в семье унитарианского священника и, получив теологическое образование, пошел по стопам отца. В течение двух десятилетий он служил в различных унитарианских церквях Лондона, но когда почувствовал, что его взгляды становятся все менее ортодоксальными, подал в отставку и с тех пор зарабатывал на жизнь только преподаванием и литературным трудом. Как приверженцу унитарианства, ему был закрыт доступ в университеты Оксфорда и Кембриджа, так что он никогда не имел профессорского звания и вся его преподавательская деятельность протекала вне «Оксбриджа» – в различных менее элитных и более молодых учебных заведениях тогдашней Великобритании (по преимуществу колледжах для взрослых).

Уикстид был человеком поистине энциклопедических познаний, с фантастически широкими интеллектуальными интересами и поразительной работоспособностью. После него осталось несколько томов проповедей, с которыми он выступал перед прихожанами церквей, где проходила его служба; он считался крупнейшим британским дантоведом своего времени и перевел на английский язык практически все тексты Данте, в том числе «Божественную комедию»[28]; он был автором нескольких фундаментальных работ об Аристотеле и Фоме Аквинском, включая переводы и комментирование их трудов, а также исследователем творчества Р. Браунинга, У. Водсворта и Г. Ибсена. Кроме того, он всю жизнь не переставал писать и публиковать публицистические статьи по наиболее острым политическим и социальным вопросам современности. Его интеллектуальная энергия была неиссякаемой: за два дня до кончины он диктовал перевод одного из текстов Аристотеля…

К профессиональным занятиям экономикой Уикстид обратился очень поздно – в сорок лет, после того, как познакомился с «Теорией политической экономии» У. С. Джевонса, ставшей для него настоящим открытием. По оценке Т. Хатчисона, Уикстида следует считать «единственным подлинным последователем Джевонса» [Hutchison, 1953]. Дело в том, что большинство британских экономистов того времени (Дж. Кэрнс, А. Маршалл и многие другие) относились к Джевонсу с неприязнью или даже неприкрытой враждебностью, что по большей части объяснялось «неконвенциональностью» его взглядов.

Во-первых, Джевонс резко негативно относился к рикардианству, тогда как для тех, кто следовал за Маршаллом, Рикардо оставался непоколебимым научным авторитетом и более того – в нем они были склонны усматривать одного из первопроходцев предельного анализа (имеется в виду рикардианская теория ренты). Во-вторых, если в глазах Джевонса теория предельной полезности была настоящей научной революцией, предполагавшей полный и окончательный разрыв с наследием классической школы, то большинство его современников в Великобритании воспринимали маржинализм скорее как закономерный результат постепенного эволюционного процесса, у истоков которого стояли экономисты-классики. (В данном пункте позиция Уикстида полностью совпадала с позициями Джевонса и австрийцев: как и они, он был убежден, что прежняя экономическая наука нуждается в радикальной реконструкции, выступая не как ревизионист, а как революционер[29].) В-третьих, если Джевонс при определении цен ключевую роль отводил спросу (полезности товаров), то Маршалл и его сторонники полагали, что спрос и предложение (полезность товаров и издержки их производства) одинаково важны, так как оба являются независимыми факторами, регулирующими цены («маршаллианский крест», или «маршаллианские ножницы»). По образному выражению одного историка экономической мысли, в своих «Принципах экономической науки», которые на протяжении многих десятилетий служили базовым учебником по экономике, Маршалл «распял» Джевонса на кресте из кривых спроса и предложения [Flatau, 2004].