Экономические очерки. История идей, методология, культура и экономика, рынок труда

Выдвижение на первый план фигуры матери семейства вытекает из общей методологии Уикстида – методологии здравого смысла [Comim, 2004]. Понятие здравого смысла образует ядро разработанной им экономической философии (не случайно его главный теоретический труд называется «Здравый смысл политической экономии»). Именно здравый смысл, был уверен Уикстид, руководит всем нашим чувственным опытом: это универсальный ориентир, координирующий и направляющий любые предпринимаемые нами действия [Ibid.]. В нем спрессован опыт множества поколений, и при принятии решений его влияние так или иначе присутствует всегда. Поскольку здравый смысл воплощает наиболее общие закономерности человеческого поведения, задача экономиста – извлечь их из него: положения экономической науки могут считаться истинными лишь в той мере, в какой они не противоречат его принципам [Ibid.]. Соображения здравого смысла составляют отправную точку для экономического анализа: он должен начинаться с рассмотрения житейских ситуаций, знакомых из повседневного опыта практически каждому, а это именно то, с чем регулярно приходится иметь дело домохозяйке. Даже если кто-то сам никогда не участвовал в распределении ресурсов внутри семьи, он наверняка видел с близкого расстояния, как это делают другие: «В том, что касается ведения домашнего хозяйства, матриархальный тип цивилизации действительно является преобладающим, но любой член любой семьи более или менее активно в нем участвует, более или менее тесно связан с ним интересами. Это обеспечивает нам единую основу, рассмотрение которой не нуждается в специальной или технической информации и с которой поэтому удобнее всего начинать общий анализ» [Wicksteed, 1910, p. 18].

Методологию здравого смысла Уикстида можно описать как переход от понятных и знакомых всем житейских случаев к общим понятиям и от них обратно к практическому опыту [Ibid., p. 79][47]. Очевидно, что это прямо противоположно преобладающему в современной экономической науке аксиоматическому подходу, берущему за основу определенный набор абстрактных постулатов.

Так, согласно Уикстиду, маржиналистские принципы выбора среди альтернатив устанавливаются прямым наблюдением за повседневной жизнью, поскольку, как показывает опыт, они действуют как универсальный и жизненно важный фактор при распределении любыми людьми любых ресурсов в любых сферах. Эти принципы имеют статус здравого смысла и находят в нем поддержку. По сути, каждый человек, ведущий себя в практической жизни в соответствии со здравым смыслом, применяет фундаментальные принципы экономической науки – сознает он это или нет [Sugden, 2009]. Уикстид ссылается на бытовой пример опытной домохозяйки с тонким чувством предельных полезностей и умением с большой точностью их уравновешивать: «Во всех случаях, тратит ли она деньги, готовит картошку, разливает сливки или просто зорко следит за расходованием хлеба и молока, она оказывается вовлечена в решение одной и той же проблемы – распределения ресурсов и руководствуется одними и теми же принципами» [Wicksteed, 1910, p. 20].

Интересно отметить, что, по наблюдениям Уикстида, мышление в терминах предельных величин наиболее распространено среди двух классов общества – с одной стороны, бедняков, а с другой – деловых людей [Wicksteed, 1888a]. Он приводит и подробно обсуждает случай с двумя бродягами, которые каждый вечер вынуждены решать, на что им потратить два последних пенни – то ли приобрести еду, но остаться тогда без крыши над головой и ночевать под открытым небом, то ли заплатить за места в ночлежке, но остаться тогда без ужина, и показывает, как меняется их выбор в зависимости от температуры на улице. Труднее всего такое мышление дается выходцам из образованного среднего класса, поскольку в реальной жизни им нечасто приходится сталкиваться с критическими ситуациями выбора[48]. Это обстоятельство, по мысли Уикстида, имело печальные последствия для развития экономической теории, препятствуя утверждению в ней идей маржинализма: «Для развития экономической науки весьма прискорбно, что класс людей, изучающих ее, как правило, не принадлежит к тому классу, в повседневном опыте которого ее элементарные принципы получают наиболее яркие и наиболее убедительные иллюстрации» [Ibid., p. 127].

Методология здравого смысла предполагает, что экономическая теория должна брать человека таким, каким он предстает в повседневной жизни, и, как нетрудно убедиться, Mater familias в изображении Уикстида выглядит именно так: перед нами не выращенный в реторте гомункул, а реальный человек с его житейскими заботами и проблемами. Хотя некоторые исследователи считают методологически невозможным построение в экономической науке неабстрактной модели человека (см., например: [Автономов, 2020]), опыт Уикстида свидетельствует об обратном[49]. Главное требование такого, по словам Уикстида, «не отрывающегося от земли» подхода – учитывать все многообразие возможных мотивов человеческого поведения: «Мы не должны начинать с воображаемого человека, движимого лишь несколькими простейшими мотивами, но должны принимать его таким, каким находим его в жизни, и исследовать его поведение под давлением всех его сложных импульсов и желаний – корыстных и бескорыстных, материальных и духовных» [Wicksteed, 1910, p. 32].

В качестве иллюстрации Уикстид ссылается на процесс принятия решения домохозяйкой, собирающейся устроить вечером прием для своих соседок и размышляющей о том, что ей лучше купить к ужину на рынке – цыплят или треску. Треска дешевле, так что, руководствуясь чисто денежными соображениями, она должна была бы предпочесть ее. Но в таком случае есть риск натолкнуться на осуждение со стороны гостей из-за проявленной скупости, если они тоже осведомлены о рыночных ценах на цыплят и треску. Балансируя денежные расходы с уважением окружающих, она может посчитать, что отношение соседок ей дороже, и тогда купит цыплят. Но допустим далее, что они с мужем экономят буквально на всем, чтобы иметь возможность оплачивать уроки музыки и математики для своих детей. В этой ситуации, балансируя вложения в человеческий капитал детей с уважением окружающих, она все-таки остановится на треске – несмотря на ожидаемую негативную реакцию соседок. Но возможно также, что, узнав про голод в Индии и проникнувшись состраданием к ее жителям, она захочет отправить им за свой счет какие-то сельскохозяйственные орудия – пусть даже ценой сокращения вложений в человеческий капитал детей. В таком случае ее решение купить треску окажется продиктовано уже чистым альтруизмом. Таким образом, даже за элементарной рыночной сделкой может скрываться множество самых разнородных мотивов – от узко корыстных до социальных, семейных, благотворительных и каких угодно еще. В реальной жизни все они переплетаются и действуют одновременно, и экономическая теория должна учитывать их все, не ограничиваясь искусственно каким-то одним или какой-то их узкой группой.

Как уже отмечалось выше (см. предыдущий раздел), понятие выбора среди альтернатив составляет смысловой центр теоретических разработок Уикстида. Не удивительно поэтому, что он одним из первых начал определять рациональность поведения в терминах консистентности (согласованности) имеющейся у индивидов шкалы предпочтений. У него не было сомнений, что рациональность при распределении ресурсов присуща всем людям – независимо от того, образованны они или неграмотны, богаты или бедны, занимаются рыночной деятельностью или ведут домашнее хозяйство. По его наблюдениям, в повседневной жизни подавляющему большинству индивидов чаще всего удается добиваться согласованности предпочтений «с необычайной степенью точности» [Wicksteed, 1910, p. 456]. Однако это не помешало ему быть жестким критиком идей счетной рациональности и совершенной рациональности, к которым склонялись многие его современники и которые позднее вошли в канон ортодоксальной неоклассической теории.

Так, Уикстид решительно отвергал представление о том, что выбор среди альтернатив всегда является результатом действия нашего рацио, то есть сознательного взвешивания выгод и издержек. Чаще всего человек следует имеющейся у него шкале предпочтений бессознательно: «Наша шкала предпочтений, – писал он, – часто заявляет о себе автоматически» [Ibid., p. 35], иными словами – без каких бы то ни было производимых в уме подсчетов. Дело в том, что сознательное принятие решений имеет свою, причем, как правило, немалую, цену: «Жизнь была бы невозможна, если бы мы всегда находились в том расположении духа, которое исповедовала одна леди, говорившая, что ей нравится “вставать каждое утро с ощущением, что все на свете является открытым вопросом”» [Ibid., p. 5]. Поскольку скрупулезное распределение ресурсов с тем, чтобы достигать на пределе точного баланса удовлетворений, сопряжено с серьезными издержками в терминах времени, усилий, внимания и свободы, «не следует отягощать свой ум проблемами, для повторного рассмотрения которых либо нет оснований, либо их недостаточно, чтобы оправдать требующиеся для этого затраты энергии и мысли» [Ibid., p. 36]. Бессознательное принятие решений «на автомате» освобождает нас от мелочных расчетов, позволяя не разменивать смысл жизни на полпенни экономии при покупке риса или сахара: «Если мы достаточно мудры, то чаще всего действуем без рефлексии, но так, как могла бы продиктовать нам она» [Ibid.]. Однако автоматические процессы далеко не безошибочны, а значит, в свою очередь, сопряжены с неизбежными издержками. В результате наилучшая, по Уикстиду, поведенческая стратегия («искусство жизни», как он выражается) заключается в том, чтобы сознательно рассматривать проблемы только тогда, когда внешние условия изменились настолько сильно, что для подключения нашего рацио появились действительно веские основания.

Не менее резко Уикстид выступал против представления о полной рациональности человеческого поведения: «Ничья шкала [предпочтений. – Р. К.], – настаивал он, – не является <…> полностью согласованной» [Ibid., p. 33]; «Фактическая шкала предпочтений человека может в любой степени и по любым причинам отклоняться от идеала мудрости, быть полной несогласованностей и случайных колебаний» [Ibid., p. 34][50]. В «Здравом смысле» он обсуждает c десяток, как мы бы сказали сегодня, поведенческих аномалий, то есть случаев неполной согласованности выборов.

Возможную нетранзитивность предпочтений Уикстид иллюстрирует на примере выбора между покупками двух предметов одинаковой стоимости – ножа (ценой в один шиллинг) и некоего политического памфлета (также ценой в один шиллинг). Допустим, я предпочитаю памфлет ножу. Однако если мне известно, что для ножа один шиллинг – цена нетипично низкая, а для памфлета – нетипично высокая, я предпочту купить нож. В результате условие транзитивности будет нарушено: я предпочитаю нож одному шиллингу, один шиллинг – памфлету, а памфлет – ножу. В реальной жизни подобные случаи встречаются слишком часто, чтобы можно было исключать их из сферы экономического анализа[51].

Поэтому иррациональное поведение должно интересовать экономическую теорию не меньше, чем рациональное: «Огромная часть нашего поведения импульсивна, и огромная его часть нерефлексивна, и даже когда мы рефлексируем, наш выбор часто оказывается иррациональным» [Ibid., p. 28]. Плюсы традиционного, привычного и импульсивного поведения очевидны: когда мы действуем таким образом, нам не нужно тратить время и внимание на размышления и подсчеты, что «высвобождает нервную энергию для проявления высших устремлений и усилий воли» [Ibid., p. 119]. Однако иррациональное поведение, как и рациональное, также «имеет свою цену», поскольку в таком случае мы не достигаем того максимума удовлетворений, которого в принципе были бы способны достичь. И, как показывает опыт, люди склонны следовать иррациональным импульсам лишь до тех пор, пока они обходятся им не очень дорого (пока отклонения от принципа рациональности невелики), но способны преодолевать иррациональность своих действий, когда цена за нее становится слишком высокой: «Привычки и импульсы постоянно определяют наш выбор из альтернатив без всякой рефлексии с нашей стороны, так что условия, на которых нам предлагаются альтернативы, могут меняться в широких пределах, не затрагивая наше поведение. Но если они изменятся сверх определенного предела, привычка окажется нарушена и бессознательный импульс сдержан. <…> Способность привычки или импульса противостоять вмешательству сознательного выбора является количественно определенной и при известных условиях может быть преодолена» [Wicksteed, 1910, p. 28][52]. Пока рассогласованность в предпочтениях остается едва видимой, люди ее не замечают и не пытаются ее устранить, но стоит ей превысить определенный критический порог, как они начинают предпринимать усилия, чтобы преодолеть иррациональность своего поведения, внося в него необходимые коррективы: тот, кто гнал от себя доводы разума, «будет устрашен, когда [цена] за следование иррациональным влечениям превысит определенный порог» [Ibid., p. 31]. Соответственно, «человек чуткого интеллекта и здравых суждений будет сводить отклонения [от рациональности поведения. – Р. К.] к минимуму» [Ibid., p. 34].

Как нетрудно убедиться, лейтмотивом всех этих рассуждений Уикстида является идея о том, что «все имеет свою цену»: «Наши иррациональные антипатии, как и наши рациональные предпочтения, “имеют свою цену”. И как иррациональные отвращения и страхи не отменяют принцип цены, так не отменяют его и иррациональные влечения и фантазии» [Ibid., p. 31]. И поскольку это так, аппарат предельного анализа оказывается приложим к любым формам человеческого поведения – сознательным и бессознательным, рациональным и иррациональным: «Было бы очень большой ошибкой предполагать, что влияние условий, на которых нам предлагаются альтернативы, ограничивается случаями, когда наш выбор является осознанным, и еще большей ошибкой – что оно ограничивается случаями, когда он является рациональным» [Ibid., p. 32]. Таким образом, в понимании Уикстида даже выбор между рациональным и иррациональным поведением подчиняется все тому же общему принципу эквивалентности предельных значимостей!

Вполне понятно, что эти идеи Уикстида никак не вписывались в концепцию Homo oeconomicus, которая в его время прочно ассоциировалась с именем Дж. С. Милля. По мнению Милля, политическая экономия должна была интересоваться человеком исключительно в качестве агента, стремящегося к накоплению богатства, абстрагируясь от всех иных возможных мотивов [Автономов, 2020; Капелюшников, 2020]. При таком подходе предмет экономической науки задавался одним-единственным мотивом (все остальные исключались из законной сферы ее интересов), а сам человек представал в ней как фиктивная (или даже карикатурная!) фигура, как воображаемое одномерное существо, как абстрактная схема, имеющая мало общего с реальностью.

Уикстид восстает против этих догматических представлений, поскольку исходит из совершенно иного, чем Милль, понимания предмета политической экономии (см. предыдущий раздел). Для него задача экономистов заключается в изучении не специфических мотивов, а специфических отношений – «экономических», по его терминологии, когда, впрямую содействуя собственным целям, мы косвенно содействуем целям других людей. При этом в «круг обмена» (подробнее об этом см. выше) могут входить только используемые людьми средства, но никак не их конечные цели: «Экономические отношения представляют собой сложный механизм, с помощью которого мы стремимся достигать наших целей, какими бы они ни были. Они ни в каком прямом или определяющем смысле не диктуют наших целей и не снабжают нас мотивами. <…> Это сразу устраняет упрощенную гипотетическую психологию Экономического Человека, которая так часто фигурировала в старых книгах по политической экономии» [Wicksteed, 1910, p. 4].

Во-первых, концепция Homo oeconomicus «слишком далека от фактов» [Wicksteed, 1888b, p. 72]. Во-вторых, она иллогична, так как изображает человека всегда думающим только о средствах и никогда о целях, которым эти средства могли бы послужить: «[Поскольку] никакой конечный объект желаний вообще никогда не может выступать непосредственным предметом обмена, сразу же становится ясно, что рассматривать “экономического” человека как человека, движимого исключительно желанием обладать богатством, значит думать о нем как о желающем только собирать средства, но никогда не желающем ничего с их помощью делать или производить» [Wicksteed, 1910, p. 163][53]. Вследствие этого концепция Homo oeconomicus представляет собой «одно из самых опасных и поистине катастрофических заблуждений, препятствующих прогрессу Экономической науки. Многие авторы думали, что Экономист <…> должен не только ограничивать свой анализ определенными действиями и условиями, которые касаются обмениваемых (причем по большей части материальных) вещей, но и исключать из рассмотрения все мотивы, не являющиеся “экономическими”. А экономический мотив обычно определялся как “желание обладать богатством”» [Ibid.].

Ущербность концепции Homo oeconomicus связана с тем, что она искусственно наделяет привилегированным статусом один-единственный мотивационный механизм (желание богатства). В самом деле, если мир экономических отношений – это мир обмена средствами, то, значит, за сделками на рынке могут скрываться какие угодно цели, от самых приземленных до самых возвышенных. Миллевский «частичный» подход, исключающий все мотивы кроме одного, должен быть отброшен как ненаучный. Альтернативу ему, по мнению Уикстида, могут составить две исследовательские стратегии, обе теоретически корректные, но исходящие из прямо противоположных установок: либо полностью игнорировать любые мотивы («бихевиористский» подход с точки зрения внешнего наблюдателя наподобие теории выявленных предпочтений), либо учитывать их все без исключения («интроспективный» подход с точки зрения внутреннего наблюдателя) [Wicksteed, 1910, p. 164–165]. Ему самому была ближе вторая из них, и в своих работах, как мы могли убедиться, он стремился следовать именно ей.

С концепцией экономического человека напрямую связано ложное представление о том, что экономика – это сфера действия чистого эгоизма, не допускающая ничего иного. Но, предостерегает Уикстид, это оптическая иллюзия – полагать, будто, вступая в экономические отношения, их участники всегда и во всех случаях руководствуются только корыстными интересами: «Разница между тем, что мы считаем деловой сделкой, и тем, что мы ею не считаем, определяется не разницей между своекорыстием и бескорыстием, эгоизмом и альтруизмом в качестве направляющего мотива» [Ibid., p. 170]. Экономические отношения отражают весь спектр человеческих целей и ценностей. Единственное условие, при котором они становятся возможны, – это несовпадение целей участников: мой план, с которым я вступаю на рынок, не должен быть вашим, и наоборот, но при этом сами наши планы могут быть какими угодно – эгоистическими, альтруистическими, садистическими и т. д.[54] Формирования экономических отношений не cмогло бы избежать даже гипотетическое общество с абсолютным господством альтруизма, потому что для достижения своих альтруистических целей его члены точно так же нуждались бы в получении необходимых им средств: «И святой, и грешник будут одинаково нуждаться в вещах, с помощью которых они могли бы обеспечивать достижение своих целей» [Ibid., p. 209]. Какими бы бескорыстными ни были цели человека, «для их достижения он все равно будет нуждаться в сотрудничестве с другими людьми, которых не интересуют или недостаточно интересуют его цели» [Ibid., p. 179].

В этом контексте Уикстид вводит понятие «нон-туизма» (от латинского tu – ты): «Специфической характеристикой экономических отношений является не их эгоизм, а их нон-туизм» [Ibid., p. 180][55]. Хотя акты обмена совершаются самими агентами, интересы, которые они при этом преследуют, не обязательно должны быть их собственными, но вполне могут быть интересами каких-то третьих лиц (вспомним о поведении Mater familias). Эту важнейшую особенность экономических отношений как раз и выражает принцип нон-туизма. Он предполагает, что, вступая с вами в сделку, я потенциально учитываю интересы всех людей кроме вас, а вы – всех людей кроме меня: «Я рассматриваю вас не иначе как звено в цепи обмена и учитываю ваши желания не иначе как средство, с помощью которого я могу удовлетворить желания кого-то другого – но совсем не обязательно меня самого. Экономическое отношение не исключает из моего сознания всех кроме меня: потенциально оно включает всех кроме вас» [Ibid., p. 174]. Понятию «эгоистического мотива» Уикстид противопоставляет понятие «экономического мотива»: если первый направлен только на меня, то второй может быть направлен на кого угодно за единственным исключением моего партнера по сделке [Ibid., p. 175]. Отсюда его конечный вывод о том, что экономическая наука призвана изучать поведение агентов, движимых любыми мотивами, если они подталкивают к вступлению в сеть экономических отношений («круг обмена»)[56].

В истории экономической мысли едва ли удастся найти другие примеры столь глубокого проникновения в природу и смысл экономических отношений, как их анализ, представленный в работах Уикстида.

* * *

В заключение попробуем суммировать главное из того, что было сделано Филиппом Уикстидом в области философии и методологии экономической науки. В своих исследованиях он сумел показать, что традиционные обвинения экономистов в том, что они видят в людях только аморальных эгоистов и грубых материалистов, явно несостоятельны; что понятие рациональности не нуждается в предпосылке об эгоистичности поведения экономических агентов; что принципы выбора среди альтернатив универсальны и их действие распространяется на любых агентов, любые ресурсы и любые сферы человеческой жизни; что конечные объекты человеческих желаний имеют субъективную природу и потому не могут входить в круг обмена; что мир экономических отношений – это мир средств, нейтральный по отношению к преследуемым людьми конечным целям; что экономическая наука должна брать человека таким, каким он предстает в реальной жизни, – во всей полноте и сложности его мотивов, так что альтруистические, доброжелательные, идеалистические устремления должны рассматриваться в ней наравне с любыми другими; что было бы ошибкой строить экономическую теорию исходя из понятий счетной или совершенной рациональности, так как человеческое поведение в значительной части нерефлексивно и нерационально; что как у рационального, так и у иррационального поведения есть свои издержки и выгоды, так что наилучшая поведенческая стратегия заключается в их уравновешивании; что упрощенная психология экономического человека является тормозом на пути прогресса экономического знания; наконец, что отличия экономических (в узком смысле) отношений от неэкономических связаны не с присущим им эгоизмом, а с присущим им нон-туизмом. Добавим, что ретроспективно в его работах можно обнаружить предвосхищения многих теоретических достижений позднейшего времени, таких как концепция ограниченной рациональности, поведенческая экономика, беккерианская концепция потребления, теория альтруизма; экономика домашнего хозяйства, экономический империализм, теоретический анализ взаимосвязи между экономикой и этикой.

Остается надеяться, что этот краткий очерк пробудит у отечественных исследователей интерес к глубоким и оригинальным идеям этого «нетипичного» маржиналиста, а также, возможно, подтолкнет их к пересмотру многих стандартных представлений о теории предельной полезности.

Литература

Автономов В. С. В поисках человека: очерки по истории и методологии экономической науки. М.; СПб.: Изд-во Ин-та Гайдара; Факультет свободных искусств и наук СПбГУ, 2020.

Капелюшников Р. И. Кто такой Homo oeconomicus? // Экономическая политика. 2020. Т. 15. № 1. С. 8–39.

Хайек Ф. Пагубная самонадеянность. М.: Новости, 1992.

Barker Ch. A. Henry George. New York: Oxford University Press, 1955.

Becker G. S. A Theory of the Allocation of Time // Economic Journal. 1965. Vol. 75. No. 299. P. 493–517.

Comim F. Common Sense of Political Economy of Phillip Wicksteed // History of Political Economy. 2004. Vol. 36. No. 3. P. 475–495.

Doces J. A., Wolaver A. Are We All Predictably Irrational? An Experimental Analysis // Political Behavior. 2021. Vol. 43. P. 1205–1226.

Dorfman J. The Economic Mind in American Civilization. Vol. 3: 1865–1918. New York: Viking, 1949.

Douglas P. H. In the Fullness of Time: The Memoirs of Paul Douglas. New York: Harcourt Brace Jovanovich, 1972.

Flatau P. Jevons’s One Great Disciple: Wicksteed and the Jevonian Revolution in the Second Generation // History of Economics Review. 2004. Vol. 40. No. 1. P. 69–107.

George H. Progress and Poverty. An Inquiry into the Cause of Industrial Depressions, and of Increase of Want with Increase of Wealth – The Remedy. London: Kegan, Paul, Trench, 1879.