Несмертие

Он велел Блинскому принести паяльную лампу.

– Ти у меня не просто заговоришь – ти у меня завопишь! И не таких ломали! – презрительно кинул он пленнику.

Враньë! На самом деле Мейер просто бесился, что сам никогда бы не смог так, как комиссар, бесился от своей слабости и проклинал Бабарицкого по ночам, глухо стуча кулаком в стену от бессилия. Его сослуживец из Краснодона, Эрнст-Эмиль Ренатус, так же долго не мог сломать хребет тамошнему подполью, и, в конце концов расстрелял всех партизан, так и не добившись ни от кого из них информации. Что-то подсказывало Мейеру, что и со свердловцами будет так же. Хотя, может, ему и Айхлеру улыбнëтся удача? Штандартенфюрера срочно вызвали в Ворошиловград, к генералу Шуберту, а это значило, что на пару дней комсомольское отродье оставалось полностью в его власти, и от того, как скоро он сможет выбить из подпольщиков нужную информацию, зависело его, Мейера, дальнейшее продвижение по службе.

Специально взвинчивая себя, чтобы не дрожали руки, и не страшно было творить чудовищные злодеяния, противоречащие человеческой природе, Мейер убеждал себя, что делает всё это на благо Рейха, и когда-нибудь потомки его поколения, на долю которого выпала честь освобождать мир от красной заразы жидо-большевизма, скажут ветеранам, как он, спасибо.

Гауптштурмфюрер натянул тонкие кожаные перчатки, так как в этот раз намеревался сам сделать грязную работу, которую обычно поручал полицаям. Над комиссаром ему хотелось поиздеваться лично. Выпустить пар. Он сел на корточки и начал связывать ноги Бабарицкого таким образом, чтобы видеть его голые пятки. Игорь не смог удержаться от соблазна пнуть немецкую свинью, за что получил удар по лицу такой силы, что у него вылетели два передних зуба. Отплёвываясь от крови, он пробормотал в адрес эсэсовца проклятия.

Не останавливаясь ни на минуту, Мейер зажёг паяльную лампу, поднёс её к голым пяткам пленника и начал безжалостно жечь чужую плоть.

Кожа пузырилась и плавилась под языками огня. Сходила слоями, будто подтаявший снег, оголяющий чëрную землю. Игорь не смог сдержать своего крика. Но ничего рассказывать он не собирался. Его затошнило от запаха собственной сожжëнной плоти, забирающегося в ноздри. И всë же, ненависть к врагам оказалась сильнее. Она перевешивала боль и пытки стократно. Никто не заставил бы комиссара заговорить. Даже сам Дьявол. Айхлер не успел предупредить сослуживца, что Игорь – крепкий орешек. Но ничего, не таких обламывали! Рудольф был уверен, что добьëтся успеха.

Кровь, густая и липкая, капала на грязный пол жандармерии.

– Вспоминай! Вспоминай, давай, сволочь! Я с тебя кожу заживо содрать! Ти! Комсомольское отродье! Не много вас осталось! Но ти можешь облегчить свою участь!

– До пшëл ты! – сквозь зубы прошипел комиссар.

В следующую секунду пламя паяльной лампы обожгло его лицо.

«Только бы глаза оставили, а остальное – так…» – подумал Игорь.

Огонь безжалостно облизывал его щёки, и Бабарицкий понял, что боль – это именно то, что издавна люди называли Адом. Игорь попытался увернуться, но двое прислужников Мейера огромными ручищами держали его за голову и шею. Пытка закончилась лишь тогда, когда один из эсэсовцев взвизгнул, будто ужаленная свинья, и резко отпустил голову комиссара. В маньяческом угаре гауптштурмфюрер не заметил, как случайно прижёг своему подчинённому кожу на запястье. Несчастного тут же отправили в лазарет.

«Скорее всего, по такому пустяку он потребует себе двухнедельный больничный. Гнида. Ну да ничего, нам же лучше – на одного фрица меньше в строю!» – с торжеством подумал Бабарицкий, а сам уже проваливался в забытье от болевого шока. Наступил долгожданный покой, и лишь страх за сестёр и отца отравленной иглой изводил его сердце.

* * *

Лязг открывающейся решëтки заставил Лидию вздрогнуть. Кравченко и двое полицаев бесцеремонно стащили её с нар и заставили подняться. Лида ожидала худшего: господи, изнасилования, не дай Бог, но его, к счастью, не произошло. А чистую смерть она готова была принять без оглядки.

Утром 26-го января девушку в сопровождении ещё нескольких пленников вывели во двор окружной жандармерии, усыпанный красно-белым снегом, провели перекличку, и, загнав обречëнных в грузовик, повезли в неизвестном направлении.

А накануне на рассвете Лида проснулась с чётким осознанием того, что этот день станет для неё последним. Замученная побоями и пытками, с обожжёнными руками и иссечённым плетьми телом, девушка всё-таки нашла в себе силы, чтобы оставить послание. Оно получилось коротким, но несло в себе мощную духовную силу. Лида знала, что его обязательно найдут и прочтут, когда прогонят омерзительную нечисть с русской земли, и оно будет служить следующим поколениям напоминанием о том, какой ценой их предкам досталась свобода. А для себя Лида хотела, чтоб это послание просто прочли родные, оставшиеся на свободе. Мама и младшая сестра в далёкой эвакуации, дорогая невестка с маленьким племянником – сыном Игоря, любимый человек… При упоминании его, сердце тяжело вздрогнуло. С началом войны он ушёл на фронт и с тех пор Лида не получила от него ни одного письма. Жив ли он? Где он и что с ним? Может, он тяжело ранен? Всё время, проведённое в застенках гестапо, девушка запрещала себе думать о нём, боясь, что любовь смягчит её, сделает слабой, а она должна была держаться, и быть непримиримой, и быть сильной, и вся гореть неугасимым пламенем возмездия.

«Не время думать о любви – время думать о долге!» – считала она.

Лида взяла в руки обрубок проржавевшего гвоздя и начала выводить на стене камеры послание: «Сегодняшний день, день моего двадцатилетия, отмечается тем, что я иду умирать за Родину, за Сталина!»

Она хотела добавить ещё что-нибудь, но гвоздь предательски выпал из ослабевшей обожжённой руки, а когда девушка собралась его искать, в камеру ворвались полицаи. К счастью, в утреннем полумраке они не заметили надписи.

* * *

По пути едкий дым постепенно начал заполнять наглухо закрытый кузов. Это был газваген – душегубка, специально придуманная немцами для того, чтобы тратить меньше времени на казни. Грузовик был сконструирован таким образом, что труба с выхлопными газами выводилась внутрь кузова. Пока душегубка доезжала до места казни, пленники успевали задохнуться. Палачам оставалось лишь скинуть трупы в яму или шурф шахты. Расстрельные команды радовались этому изобретению, будто дети новой игрушке, ведь так они вообще не тратили пули на унтерменшей.

Лëгкие словно обожгло кислотой. Из последних сил Лида искала хоть какую-то щель, через которую можно было глотнуть свежего воздуха, но газваген, как ковчег смертников, оказался запаян намертво. Приговорённые метались по его дну, корчились от боли. Белая пена с примесью крови сочилась из их раскрытых в ужасе ртов. В углу пожилая женщина с красными запавшими белками глаз, еле-еле шевелила губами. Лида бросилась к ней. Она, сама не зная зачем, подставила ухо к губам пленницы, чтобы услышать последнюю просьбу умирающей, но из горла женщины шёл один сип. Её сердце вскоре остановилось, но Лида, ещё не осознав этого, продолжала тормошить женщину за плечи, надеясь привести её в сознание.

Несколько мужчин из последних сил били в стены газвагена кулаками, пытались освободиться, но едкий яд быстро подтачивал их силы. В кромешном полумраке виделись Лиде их измождëнные силуэты, будто остовы неупокоенных призраков, которые уже не здесь, но ещё не там.

Солдаты СС ожидали увидеть в кузове двенадцать трупов унтерменшей, но вместо этого они увидели молодую женщину, которая не сломалась под изуверскими пытками нелюдей, женщину, которая бросила вызов жуткой машине Третьего рейха и, не смотря ни на что, осталась в живых.

Гауптштурмфюрер Мейер, руководивший расстрельной командой, был в бешенстве.

– Scheiße! Они все должьны были умерет! – в безумной злобе орал он, сотрясая кулаками

Рудольф просто не мог вынести её взгляда: изобличающего, раздевающего его до костей, отзеркаливающего всю его гнилую сущность.

Мейер грубо схватил полуживую девушку за волосы и потащил к шурфу. Он намеревался покончить с ней как можно скорее, лишь бы не видеть её разоблачающих глаз. Но его отвлекли, и он поспешил к штабной машине, чтобы разобраться с какими-то документами.

Лида с трудом поднялась на ноги. Она сильно кашляла. Холодный зимний воздух резал лëгкие, словно скальпелем, но Бабарицкая знала, что уйдëт непобеждëнной, как и десятки советских подпольщиков до неë – и это придавало ей сил.

Один ухмыляющийся полный гестаповец ткнул её прикладом автомата в спину и погнал к шурфу шахты номер двадцать три.

Лида обернулась и из последних сил влепила негодяю пощёчину. Нелюдь оскалился, свалил несчастную девушку в снег и начал избивать ногами. Бил по чëму попало, со звериной жестокостью, которая присуща лишь маньякам. Марионетки Шуцштаффеля и были самыми настоящими политическими маньяками: осатанелыми, обезличенными, зомбированными до крайней степени биороботами, не способными ни на что человеческое. Лицо Лидии залилось кровью. Как раз, когда она перестала подавать признаки жизни, подошёл Мейер и отчитал своего подчинëнного за самоуправство.

– Ладно. Считайте, что казнь уже свершилась. – Наконец, сказал он. – Сбрасывайте так.

Жирдяй потащил безвольное сломленное тело, оставляющее багровые разводы на снегу, к тëмному провалу в земную бездну. В девушке ещё теплилась жизнь, и она могла бы возродиться в тепле и заботе, как подбитый лютым морозом и воспрянувший вновь цветок, но нацисты для таких, как она, уготовили иную участь.

Лидия Бабарицкая ушла непобеждённой, ушла в день своего двадцатилетия. Она так и не пришла в сознание, и это забвение стало её наградой за стойкость и мужество.

Мейер исходил бессильной злобой. Как же ему хотелось, чтобы перед самой казнью девушка открыла глаза: Рудольф был точно уверен, что она неизбежно попросила бы пощады, и это потешило бы его изуродованное эго. Но этого не произошло, и Мейер не ощутил никакого душевного удовлетворения от свершившейся расправы. Обычно день для него проходил зря, если не удавалось никого убить. Тот морозный день 26-го января не стал исключением. Он прошёл совершенно зря!

V

Первое, что он увидел после тяжёлого пробуждения, была рука. Багрово-синяя, с проступившими сквозь кожу чëрными венами, – казалось, то была рука мертвеца. С такими увечьями она не могла принадлежать живому человеку. В ней не осталось ни одной целой кости. Кожа с запëкшейся на ней кровью сморщилась, ногти отвалились, а на бесчувственных кончиках пальцев стал образовываться странный белый налëт.

Дмитрий не сразу понял, что то была его собственная рука. Он воспринимал её как нечто чуждое, никогда ему не принадлежавшее. Рука не слушалась. И он начал ощупывать своё сильно исхудавшее тело здоровой ладонью. Оно тоже казалось ему чужим. Слишком тощим. Он не мог так выглядеть. Это был точно не он. Но тогда кто?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Товарищи (нем.)

2

Гитлерюгенд – молодёжная организация НСДАП.

3

1-я танковая дивизия СС «Лейбштандарт СС Адольф Гитлер» – элитное тактическое соединение войск СС нацистской Германии, созданное на базе личной охраны Адольфа Гитлера.

4

Быстрее, тупая свинья! (нем.)

5

Район города Свердловска.

6

Так на современном сленге называют эсэсовцев из-за рун в виде двух молний на петлицах их военной формы.

7

Дерьмо (нем.) – слово считается сильным ругательством в немецком языке. При этом чаще всего немцы используют это слово не в прямом значении, а для выражения недовольства, с ярким эмоциональным подтекстом.