Несмертие

Евгения Усачева

Несмертие

I

Полина обхватила пальцами чугунную решётку на окне камеры, жадно вглядываясь в тёмную январскую стужу. В кромешном мраке ей чудилось долгожданное первое дуновение весны, которое обычно бывает в марте, словно за окнами стояла не лютая зима, а разливалась голубая оттепель. Жизнь проносилась перед глазами очень быстро и укладывалась в несколько кадров. Девушка не успевала следить за ними. Казалось, ещё вчера серебрился гигантский тополь у её дома, возле которого она так любила играть ещё девчонкой, а теперь она оглядывалась назад и видела в прошлом лишь пустоту. Будущее тоже оказалось погребено под нескончаемым потоком всевозможных идеологических догм, коверкающих человеческие судьбы, и оставались лишь великие воды забвения, а Полине так не хотелось себя забывать…

Мёртвую тишину разорвал душераздирающий крик. Девушка вздрогнула всем телом. Ледяная дрожь отвратительным ужом проскользнула по её коже. И ребёнок, что она носила под сердцем, тоже вздрогнул, в непонимании и неведении, отгороженный от враждебной реальности теплом материнского тела, он ещё ничего не осознавал, но всё чувствовал.

В пятидесяти метрах от камеры, в которой томилась Полина, в кабинете следователя происходил допрос, чудовищное истязание, на которое были способны лишь абсолютные нелюди.

Комендант Свердловска, штандартенфюрер СС Ханс-Ойген Айхлер злился, безуспешно пытаясь добиться от узника показаний. Он велел полицаям пытать его всё изощрённей.

Свистели в воздухе плети, разрезая, словно ножом, застоявшуюся духоту, пропитанную кровью и сигаретным дымом. Но молодому мужчине, что стойко держался против абсолютного зла, всё было нипочём. Пару раз он срывался на крик, но после корил себя за свою несдержанность.

Айхлер задавал вопросы. Одни и те же по кругу.

– Назоввьи фамилии партизан. Биистра! И я отпушу твоих систер! – отвратительно коверкая русский язык, говорил он.

Но полковник не добился ничего, получил лишь полный ненависти взгляд, когда посмотрел в залитое кровью лицо узника. В нём еле-еле можно было узнать Игоря Бабарицкого – первого секретаря райкома партии и комиссара Свердловского партийно-комсомольского антифашистского подполья.

Палачи выкрутили ему руки и начали сечь плетьми из провода, вспарывая кожу до крови. Лицо комиссара покрывалось синяками и кровоподтёками, а глаза цвета серебристого пепла, сверкали гневом и непримиримостью. Шёл лишь второй день заточения, а на Игоре уже не осталось ни одного живого места. Но хуже было даже не это, а то, что на его глазах нелюди пытали его сестёр и отца. Эту пытку вынести, поистине, было невозможно.

***

Поздним вечером в комнате для допросов остались лишь четверо: Игорь, полковник Айхлер и главный полицай Блинский со своим прислужником.

Ханс исходил «праведным» гневом, брызжа слюной и немецкими проклятиями. Его белобрысая жирная голова нервно вздрагивала каждый раз, когда толстый телефонный провод опускался на обездвиженное тело комиссара. Игоря намертво привязали к скамье. Его оголённый беззащитный живот и голова предстали перед палачами, жаждущими расправы хоть над кем-нибудь. Они озверели от войны настолько, что им было всё равно, кого пытать, пусть даже эти истязания не дали бы никаких сведений. Айхлер и его kameraden1 прекрасно понимали, что Бабарицкий ничего не скажет, как и его товарищи-подпольщики. Такие, как они, стояли насмерть: перед глазами был недавний пример Краснодонских партизан, которые изрядно подпортили гестаповцам нервы.

Полина вновь услышала крик. Её сердце сжалось в груди, а на лбу выступила испарина. Нет, её они не посмеют тронуть – у неё же ребёнок! Да кем надо быть, чтобы истязать беременную девушку?!

Подручный Блинского Кравченко ощетинился, оскалился, будто пёс, и начал наносить удары с новой силой. Игорь до боли сжал челюсти, но одиночный крик всё же вырвался из его горла. Из его дёсен закапала кровь. Соль жгла разбитые губы и язык. Так хотелось пить, но кровь не могла утолить жажды. В кого его превратили? Игорь ощущал, что стал тенью себя прежнего.

Где был тот Игорь, который бесстрашно отдавал приказы своим партизанам и сам вёл их за собой в каждую диверсионную операцию? Из-за страшной боли, раскалывающей его «я» на мелкие осколки, он больше не ощущал себя собой. Воспоминания против воли всплывали в его памяти, вызывая горькое разочарование и досаду. Он мог сделать больше! Гораздо больше! Бабарицкий до крови сжимал кулаки, так, что ногти глубоко впивались в мясо.

Перед глазами мелькали чёрные осмоленные шпалы. Они всплывали в сумраке островками ещё большей темноты, которую не могли разогнать тусклые железнодорожные огни. Капли дождя, слабо подсвеченные фонарями, падали на истерзанную землю, собираясь в мутные лужи. Казалось, будто в воздухе рассыпано серебро. Глубокий декабрь преподнёс сюрприз в виде сильного дождя. А Игорю и его товарищам он как раз был ни к чему. Комиссар промок до нитки. Крупные тяжёлые капли падали с его плеч. Его длинное чёрное пальто с толстой подкладкой совсем не грело. Он распрямил воротник под самый подбородок, спасаясь от пронизывающего ветра, надвинул на лицо, уже готовый слететь берет, и незаметно подал условный знак огоньком зажигалки своим ребятам, засевшим рядом, на опушке леса. Пламя означало, что немецкий патруль, охраняющий участок железной дороги, примыкающий к станции Вельяново, удалился на достаточное расстояние.

Романченко и Звягинцев подтащили ящик со взрывчаткой. Игорь посмотрел на часы.

– У нас есть семнадцать минут, пока они не вернутся.

Втроём, вооружившись инструментами, заготовленными заранее в вещевом мешке, подпольщики принялись закладывать взрывчатку под рельсы.

Дождь, конечно, подпортил планы. В ямки, которые они откапывали под шпалами, быстро набиралась вода. Парни измазались в грязи. В таком виде нельзя было появляться перед немцами и полицаями, ведь весь вид троицы говорил о том, что они провернули «нехорошее» дело. Но ждать подходящей погоды означало поставить под угрозу всю операцию, ведь эшелон с боеприпасами и провизией для немецких войск под Сталинградом не стал бы дожидаться, пока они установят бомбы, чтобы его взорвать.

Три тугих свёртка нашли своё место под густыми островками тьмы. Игорь, Григорий и Дмитрий уже заполняли вырытые углубления размокшей землёй, когда издали послышались голоса, и лучи фонарей начали рыскать по деревьям – патруль, выставленный по случаю скорого прибытия поезда, возвращался.

В некотором смысле дождь пошёл подпольщикам на пользу. Дотошные немцы боялись диверсий, проверяли каждый подозрительный куст и булыжник. Даже в темноте они могли бы заметить свежие подкопы под рельсами, а дождь смыл все следы «преступления» Игоря и его товарищей.

Они поспешно спрятались в кустах, где их ждал ещё один ящик. Находящиеся в нём бомбы следовало установить в пятидесяти метрах от уже заложенных в качестве запасных, на случай, если первые три не сработают. Этим можно было пренебречь, но Игорь – неисправимый перфекционист, решил установить всё, чтобы не оставить вселенной шанса на провал операции.

Немецкий патруль уже показался вдали. Полупьяные охранники орали и гоготали. Вооружённые до зубов, они считали себя непобедимыми. У группы Игоря оружия было немного, и то, трофейное. Но их тайник, который они организовали в лесу, постепенно пополнялся. Ребята готовили вооружённое восстание против оккупантов.

Поравнявшись с партизанами, вермахтовцы ничего подозрительного не заметили. Как же чесались руки их пристрелить! Но Игорь понимал, что этой расправой поставит под угрозу всю операцию, и сам попадётся, и подставит товарищей. После такого из гестапо живыми они не выберутся.

Им удалось остаться незамеченными. Дождь лил, как сумасшедший, и промокшие немецкие патрульные и сами не горели желанием долго расхаживать по железной дороге. Они спешили поскорее убраться в укрытие.

Пока ребята устанавливали вторую партию взрывчатки, патруль успел обойти вверенную территорию и повернуть обратно. Издали уже слышались протяжные гудки поезда, который по каким-то причинам пришёл на четверть часа раньше – поезда, несущего смерть советским воинам. Нет, этого нельзя было допустить! Именно для этого Игоря, как лучшего члена партии, и оставили для организации подпольной работы, чтобы он всеми силами противодействовал оккупантам и помогал Красной Армии одолеть это молодое зло, выползшее из сердца Европы.

Дождь почти закончился, и в просвете косматых туч вынырнула оранжевая луна. Её луч упал на промокшие рельсы, и что-то блеснуло в темноте. Возвратившиеся патрульные направились как раз к тому месту, где заметили этот отблеск.

«Чёрт!» – выругался про себя комиссар. Должно быть, в спешке кто-то забыл на путях металлический инструмент.

Патрульный нагнулся, пошарил руками по земле и поднял кусочек фольги, в которую обычно заворачивают взрывчатку.

– Что там у тебя? – Подошёл к нему товарищ. Они стояли на том самом месте, где подпольщики установили бомбы. – Откуда тут взялся этот мусор?

В следующий момент они уже поняли, что к чему, и, не сговариваясь, направили свои ружья во тьму.

– Уходим! – приказал Игорь.

Патрульных было четверо – четверо вооружённых до зубов головорезов. Разумнее было уйти, пока не завязался бой, потому как тогда точно бы подоспела подмога.

Игорь и его товарищи углубились в промокший лес, но их настигли немцы. Романченко первым открыл огонь из пистолета. Пуля отрикошетила от ствола дерева и впилась в плечо одному из преследователей.

– Не стрелять! – закричал комиссар.

Жёсткие ветви хлестали Игоря по лицу, а под ногами хрустели обрубки поросли. Но соблюдать тишину было уже бессмысленно.

Раненный отстал, но трое других продолжали преследование. Кровь бешено стучала в висках Игоря. Он пробирался вглубь леса под лязганье тяжёлого военного состава, несущегося в неведении к своей печальной участи. Лишь это и придавало комиссару сил: он был настолько измождён изнуряющей подпольной работой, ночными вылазками, постоянной опасностью, отсутствием сна и голодом, что при иных обстоятельствах упал бы замертво.

Один из патрульных открыл огонь из автомата, но звук выстрелов затмил оглушающий рёв поезда и взрыв позади преследователей. Малиновые всполохи пламени поднялись до небес. Искорёженные тонны металла сошли с рельс, срезая деревья и поджигая промокший лес. Повсюду всё полыхало и клокотало от гнева земли. А затем послышался второй взрыв. Эшелон, не остановившийся сразу, налетел на вторую партию мин.

Вскоре сдетонировала взрывчатка в грузе и взорвались бочки с горючим. Маслянистые реки бензина устремились в лес, грозясь выжечь его дотла. Игорь, Григорий и Дмитрий ускорили бег, спасаясь от огня. Вермахтовцы, что преследовали их, возвратились на станцию, хотя, лучше бы им было сгинуть в пламени возмездия. Вдалеке, на станции, выли сирены и слышался рокот мотоциклов и лай собак.

– Закопошились твари? Копошитесь-копошитесь – всё равно уже поздно! – с удовлетворением проговорил Романченко. Он остановился и обернулся, с гордостью оглядывая дело рук своих. В его тёмных глазах плясали малиновые отсветы от огня.

– Гриша, быстрее! – Поторопил его комиссар.

Огонь обступал их со всех сторон. Оставался лишь узкий коридор из нетронутой ясеневой поросли, через которую они могли пробраться к опушке.

Хилые деревца падали, подточенные огнём. Игорь уворачивался от всполохов пламени, но с каждым разом делать это становится труднее. Романченко и Звягинцев блукали где-то впереди. Бабарицкий надеялся, что хоть они выберутся и продолжат его дело.

Дым выедал глаза, забивался глубоко в лёгкие, отравляя кровь, отравляя всю плоть до последней клетки. Спасительный воздух был где-то рядом. Из последних сил Игорь раздвинул руками ветви, пробираясь сквозь густую поросль. Жар уже дышал ему в спину, грозясь съесть полы изорванного после сумасшедшего бегства пальто.

И наконец-то дымовая завеса осталась позади. Игорь вынырнул из жаркой бездны пожара, выпутался из липкого кокона агонии, и сделал такой глубокий вдох, что ему показалось, будто его лёгкие лопнут от переизбытка воздуха…

Его голову в очередной раз вытащили из ведра с водой, и комиссар вынырнул из своих навязчивых воспоминаний на поверхность этой страшной реальности. Раз не действовали плети, в ход пошли пытки удушением. А Бабарицкий и не заметил момента, когда кожаные ремни с металлическими заклёпками сменило ведро.

Двое рослых полицаев громадными, словно у кузнецов, ручищами снова опустили его голову в воду. Игорь погрузился в свои воспоминания.

Дым рассеялся, и над опушкой, нетронутой огнём, мерцали россыпи звёзд, словно бриллианты на тёмно-синем шёлке.

Бабарицкий согнулся пополам и всё никак не мог откашляться.

Теперь уже Романченко поторапливал его:

– Игорь, надо идти. Они вот-вот начнут рыскать с собаками, если уже не начали.

– Ничего. Пожар их задержит.

– Палачей ничто не остановит. Давай, идём, до Свердловска совсем близко.

И комиссар прислушался к словам своего заместителя и лучшего друга. Незамеченными они возвратились домой. Их тени растаяли в предрассветных сумерках, а спасительная заря скрыла зарево пожара и как будто замела их следы…

«Теперь опасаться нечего…» – Успокоился Игорь, но тут же вдруг резко осознал, что рассвет слабо брезжит в узкое окно под потолком его камеры. Он встречает его в тюрьме, а не на крыльце своего дома после удачно проведённой диверсии.

Комиссар повернулся на бок. Его истерзанное тело отозвалось болью и жаждой. Он совсем потерялся во времени, и не мог определить, сколько дней находился в заточении. Тупое первобытное зло и не думало выпускать его из своих когтистых лап.

Ему чудились стоны и всхлипы узников в соседних камерах. Снова накатывали неприятные воспоминания: сразу арестовывали троих – его, Григория Романченко и Дмитрия Звягинцева, а на следующий день после ареста Игорь с ужасом обнаружил, что его семья тоже находится в застенках. Отца – Павла Степановича и сестёр – Лидию и Светлану забрали спустя несколько часов после Игоря, видно, поняв, что пытками от него ничего не добиться. Поэтому звери начали пытать на глазах комиссара его родных. Игорю казалось, что пережить это выше его сил.

***

Лидия Бабарицкая пришла в себя, лёжа на холодном полу камеры. Спина и ноги жутко болели от плетей, а в голове стоял туман.

Лида хорошо помнила, как после ареста брата Зло вернулось. Беспощадное тупое зло, которое, казалось, уже невозможно было остановить ничем. Гестаповцы вернулись за ними, с побоями связали её, сестру и отца, и повезли в промозглую дикую ночь куда-то на окраину Свердловска. Впрочем, не нужно гадать, куда. Их везли в секретное отделение гестапо для «особенных» узников. На первом же допросе Лиду и её родственников жестоко избили.

Девушка категорически отрицала своё участие в партийно-комсомольской антифашистской организации «Молот», которая вела успешную диверсионную деятельность против оккупантов. С момента основания подполья её брат Игорь – комиссар «Молота» не желал втягивать сестёр в партизанскую деятельность из-за смертельной опасности, но они обе настаивали на этом, и, ничуть не дрогнув, ступили на путь сопротивления нацистам.

У Романченко был радиоприёмник, для которого он сделал тайник. Григорий прятал его в большой кадке с двойным дном, в которой росла нежно-алая китайская роза. Радиопередачи из Москвы ловили после обеда и вечером. Лида и Светлана слушали сводки Совинформбюро, а затем на их основе писали и распространяли листовки, в которых рассказывали об успехах Красной Армии и призывали сопротивляться оккупационным властям. Когда у Романченко появился наборно-типографский станок, подпольщики начали делать копии листовок, что существенно облегчило их задачу.

Однажды младший брат Григория – Иван собирал вместе с ребятами уголь в районе ЦЭММ. Его внимание привлекла высокая кирпичная труба котельной литейного цеха. Порыв сильного ветра сорвал с его головы кепку, и тягой трубы её потащило ввысь. Ваня рассказал об этом забавном приключении старшему брату, и Григорий сразу же придумал, как использовать мощную тягу трубы для подпольной деятельности. Через неё можно было распространять листовки. Как и в случае с кепкой, бумагу подхватывал сильнейший поток воздуха, и она летела к самому многолюдному месту Свердловска – рынку.

Сразу же среди населения поползли слухи, будто бы листовки разбрасывают наши с невидимого и бесшумного самолёта. Но немцы, конечно же, в эти сказки не поверили. Они установили наблюдение и вскоре узнали, откуда летят листовки. Использование трубы таким способом пришлось прекратить, но почти около месяца она послужила хорошую службу партизанам.

***

Жёсткая, обтянутая кожаной перчаткой, рука хлёстко ударила по губам Лиды. Девушка тут же почувствовала вкус крови на языке.

– Молчиш? Я заставить тебья говорить! Заставить! – взревел Ханс-Ойген. – Ты – партизанка. Ми это знаем! Скажи имена твоих товаришей, и я отпушу тебья!

Лидия гневно сверкнула тёмно-серебристыми, как у брата, глазами, посмотрела на палача исподлобья и промолчала. Хотелось плюнуть в лицо этому белобрысому ублюдку. Но так стало бы ещё хуже, да к тому же, она, интеллигентная молодая женщина, учительница старших классов, не могла себе позволить такой вульгарной выходки.

Спутанные, жёсткие, будто пережжённые перекисью водорода, волосы полковника висели, как пакля. Когда он орал на пленников, слюни летели из его рта во все стороны. Лида чувствовала себя оплёванной. Ей было противно. Лучше уж плети. Ей становилась невыносима сама мысль о том, что частица плоти этого существа касается её, впитывается в кожу и будто может отравить её, заставить думать также, потерять всё человеческое и присягнуть, вопреки воле и здравому смыслу, бесформенному абсолютному злу.

Кравченко ударил Лиду по голове, отчего она ненадолго потеряла сознание. А затем, выныривая из липкой удушающей тьмы небытия, она услышала мерзкие звуки скрипки совсем рядом. Мозг отказывался осмысливать увиденную картинку, однако она чётко проявлялась перед девушкой, застывшей в изумлении посреди пыточной. У замызганного окна, распахнув его настежь – так, что крупные хлопья снега кружились над подоконником, стоял Ханс-Ойген Айхлер и играл на скрипке. Это казалось таким удивительным: что его душа могла быть восприимчивой к музыке, ведь музыка – божественное создание. Штандартенфюрер играл хорошо, даже блестяще, однако его жертвам, которых он истязал, эта игра казалась отвратительной и превращалась не меньшую пытку для ушей, чем плети для кожи.

Его уверенные отточенные движения настоящего виртуоза не оставляли сомнений, что музыка – его призвание. Только в юности заработать на жизнь этой профессией в кризисной Германии, где царили упадок и безработица, было невозможно, поэтому юный Ойген пошёл служить на флот, в военную разведку. Оттуда его вскоре выгнали по решению суда чести, потому как Айхлер бросил свою беременную невесту, увлёкшись другой девушкой. Но Ойген не отчаялся. С помощью связей друзей он присоединился к СС и начал свою головокружительную карьеру палача в гестапо. В тридцать два года он уже получил звание оберштурмбанфюрера, ещё через год – штандартенфюрера, а расправа с подпольной организацией «Молот», как ему обещали, должна была возвысить его до чина генерала. Айхлер уже предвкушал, с каким удовольствием он утрёт нос старым врагам, выгнавшим его ещё с флота. Он никого не забыл и ничего не простил, и дал себе слово, что использует свою будущую власть сполна, расправится с недругами быстро и по-тихому.

Партизаны не значили для него ничего, они являлись лишь средством достижения цели. Айхлеру было плевать, разговорит ли он кого-нибудь из них или нет, он кормил своего садистского зверя, засевшего внутри с юности, а может, с самого детства, и упивался своей властью и безнаказанностью.

Звуки скрипки отдавались тупой болью в голове девушки. Струны под лапами зверя стонали, плакали, кричали, исполняя его злую волю. Но вот они стихли. Ханс-Ойген обернулся к Лидии.

– Я усладить твои уши? Тебье приятно? Или ти предпочитать другой способ? – С этими словами плотоядная улыбка расплылась на лице штандартенфюрера, а его мерзкий язык продолжил изрыгать непристойности. – Я би рад тебье помочь, но ти не в моём вкусе.

Он издевательски засмеялся, а к горлу Лиды подступила тошнота от омерзения. Не в силах подавить волну ярости, поднимающуюся внутри, девушка наконец-то плюнула в лицо самодовольному белобрысому ублюдку, как только тот приблизился к ней. Плевок получился совсем скупой, но он так оскорбил полковника, что тот разозлился пуще прежнего.

– Я сам не бью женшин, но тебья прикажу снова высеч… Хотя… Ти – не женшина. Ти – унтерменш. А значит, я могу…

Очень быстро скрипка в его руках сменилась тяжёлой толстой плетью. Длинные аристократические пальцы палача сжали упругую кожаную рукоять и занесли орудие пытки над несчастной пленницей.

Кравченко услужливо разорвал на спине Лиды рубашку, и когда первый удар обрушился на девушку, она не издала ни звука, молча терпя невыносимую боль.

Затем Блинский со своим подручным привязали её к скамье, где ещё несколько часов назад мучился её брат, и, как верные псы, распрямились по стойке смирно, ожидая от начальства новых указаний. Они почти с садистским наслаждением наблюдали за тем, как Айхлер терзал её тело, как спина Лиды покрывалась алыми россыпями гвоздик, опадающих лепестками на пол. Мокрая от пота чёлка Ойгена сбилась набок. Он улыбался. Его сильные натренированные руки не знали усталости. Он был довольно крепок физически: высокого роста, широкий в костях и плечах, до войны он активно занимался спортом и не бросал своих занятий даже во время кратких отпусков. Два года подряд Айхлер становился чемпионом Германии по фехтованию, а также неоднократно одерживал победы в соревнованиях по гребле и лыжному спорту. Что значили для него истязания многочисленных пленников в застенках гестапо? Так, лёгкая разминка перед боем. Он не надорвался бы, если б ему пришлось исполосовать даже тысячу партизан.

Когда плётку в его руках снова сменил тонкий смычок, Лидия уже практически ничего не чувствовала, проваливаясь в липкий сумрак забытья. Под мерзкие звуки скрипки её тело волокли прочь из кабинета, а затем по коридору, сквозь стены которого просачивалась дьявольская музыка. С именем брата на губах девушка потеряла сознание.

II

«Победит» – именно так Игоря называли друзья по подполью, но ему ужасно не нравилось это прозвище, хотя оно как нельзя лучше характеризовало его личность.

Победит – сверхпрочный сплав, из которого делают свёрла и наконечники для буровых установок. Это материал, который вгрызается в твёрдые горные породы и в сам металл, и заставляет их подчиниться. Жаль, этот способ не работал с фашистской швалью. Дерзкие акции свердловцев распалили нелюдей ещё больше, хоть и нанесли им значительный урон.

В следующий раз Игоря повели на допрос рано утром двадцать второго января, когда за решётками его камеры разливалась адская зимняя стужа, как бы контрастируя с чистилищем гестапо. Вопросы были снова одни и те же. Игорь молчал, лишь презрительно глядя на эсэсовцев в серой форме. Их серебряные петлицы в виде молний отражали пламя печи, в котором накалялись метровые жуткие клещи. К горлу Бабарицкого подступила тошнота от одного взгляда на них. Но не за себя он опасался, а за любимых сестёр и отца, запертых в застенках окружной жандармерии. Вдруг человеческим отбросам пришло бы в голову испытать это дьявольское орудие на них?

– Я спрашу в последний раз… – Пафосно завёл речь Айхлер.

Он окончательно запустил себя: не мыл голову месяц, а то и больше, а его засаленную форму покрывали жирные пятна. От неё несло псиной. А ещё от него самого несло страхом, жутким страхом облажаться перед начальством. Он до смерти боялся, что его кусок пожирнеее – вожделённую должность – ухватит кто-то другой, уведёт из-под носа, а ему останется лишь выбивать показания из партизан по подвалам, да кошмарить малолеток из Гитлерюгенда2 ужасами советского фронта. Они пачками отправлялись в дивизию Лейбштандарт3, к которой принадлежал сам Ойген, для обучения.

– Кто отдаёт тебье приказы? Где главный штаб партизан?

Игорь лишь усмехнулся краешком разбитых губ. Он хотел ответить ублюдку по-французски, который успешно преподавал в школе, чтоб поиздеваться над штандартенфюрером, но затем отбросил эту идею.

– Я сам себе командир, а до других тебе никогда не добраться. Можешь делать со мной, что угодно! Я больше ничего не скажу!

Бедная плоть затрепетала, готовая пасть на колени, чтобы вымолить пощады, но дух Игоря остался непреклонен. Тело словно обращалось к нему: «Предотврати эту пытку! Спаси нас! Ведь ты можешь!»