Несмертие

– А я говорил Вам, господин штандартенфюрер, что по-хорошему с ними не сладишь!

Полковник шикнул на него:

– Schneller, dummes schwein![4] – И ударил ладонью по столу. – Поторапливайса!

Себя этот ублюдок считал «Schwarzer Schwan» – «чёрным лебедем» Шуцштаффеля, как часто войска СС называли восторженные поклонники национал-социалистической партии в Германии. Забавная игра созвучных в немецком слов: свинья-лебедь…

И будто небо раскололось грозой в январе, которой не могло быть. Молния ударила в землю, чёрную-чёрную угольную землю, омытую человеческой кровью. В горле Игоря застрял крик, но не вырвался наружу, подавленный стальной волей комиссара.

Бабарицкий почувствовал спиной прикосновение самого Ада. Калёное железо испарило обрывки одежды, кожу и мясо до костей в том месте, к которому прикоснулось орудие пыток. От запаха горелой плоти заслезились глаза.

Блинский, на руки которого были надеты толстые войлочные перчатки, не спасли его от жара. Долго удерживать ручки раскалённых клещей он не смог и уронил их, чем вызвал недовольный рык Ойгена:

– Свинья! Работать лучше!

Штандартенфюрер встал с места, покачнувшись от своего веса, который упорно полз вверх, будто от гормонального сбоя, а может, от неуёмного аппетита и обилия выпивки, и сам, схватив дополнительный комплект перчаток, подобрал клещи. Они немного остыли, но всё равно жгли, будто кузницы Ада.

– Сволочь! Ти мне всё расскажешь! Всё!

Зрачки Айхлера расширились, он тяжело дышал, испытывая почти физическое наслаждение от чужих мук. Ойген был маньяком, которого возбуждала чужая боль. То блаженство, которое он испытывал от истязаний пленников, не шло ни в какое сравнение с ощушениями, когда он оставался наедине с женщиной. Последнее – блёклая тень истинного наслаждения, случалось всё реже и реже. О своей жене, родившей ему четверых детей, Ханс почти не вспоминал.

Страдания Игоря подпитывали его ненормальную жажду. А в запасе у него ещё были сёстры комиссара и его товарищи по подполью. Вот, где можно было разгуляться! Жирный гестаповец с плетью и клещами в обеих руках, находился в маньяческом угаре. Будто весь сотканный из змеиных голов, он трясся в приступах нечеловеческой злобы.

– A-ha-ha! Ja! Ja! – орал он, будто невменяемый, а сам всё теребил нижнюю пуговицу на своём кителе.

Плеть вспарывала лицо и шею, вгрызалась в беззащитную плоть как можно глубже, но до духа ей было не добраться. Дух Бабарицкого был запрятан глубоко-глубоко и горел божественным светом возмездия.

* * *

Лида словно физически ощутила страдания брата. Она очнулась от недолгого забытья на полу камеры. Сквозь решётки на окне под потолком брезжил рассвет. Что-то тягучее и жуткое, сжавшее её душу тугим обручем, разливалось внутри.

За ней придут. Обязательно. Придут ещё бесчисленное множество раз… если она ничего с собой не сделает. Впервые в жизни её начали посещать мысли о самоубийстве.

– Как же малодушно! Возьми себя в руки! – подбадривала она свою истерзанную плоть. – Надо помнить. Помнить всё самое лучшее в жизни, ведь именно оно даёт силы выжить в Аду.

Как радовались они с Полиной Романченко, когда разгадали немецкую шифровку о переброске новейших танков «Тигр» под Сталинград и передали информацию Красной Армии. Это была их личная победа, она вселила в сердца девушек такую надежду, что теперь они были точно уверены, что отныне им всё по плечу, и они могут свернуть горы.

Есть такая птица: сорокопут чернолобый. Она ест ради удовольствия и истязает своих жертв тоже ради удовольствия. Обычно она нанизывает насекомых на тонкую сухую ветку, как на кол, и начинает отрывать у них лапы по одной, постепенно поедая их, потом она принимается за корпус и начинает кромсать его по кусочкам, доставляя жертве невыносимые страдания. Так вот, Айхлер был похож на эту маленькую, но очень жестокую птицу. Сквозь душный прокуренный воздух коридора Лида слышала отчаянные женские крики, и всё у неё сжималось внутри.

Ойген не обращал ни малейшего внимания, что Полина носила под сердцем ребёнка. Это не являлось помехой для его садистского развлечения, призванного убить сразу двух зайцев: получить информацию и утолить ненормальную жажду человеческих страданий. За стандартными вопросами последовали жестокие избиения. Когда чёрная липкая плеть, словно языками пламени ада, опустилась на спину беззащитной девушки, Айхлер не смог сдержать торжествующей улыбки:

– Твой муж… Романченко… Отказивается говорить. Ти всё расскажешь за него. Ти! А если откажешься, я убить тебья и твоего ребьёнка!

Полина отрицательно помотала головой, с ненавистью смотря на палача, и в тот же самый момент тугой кожаный кнут вновь обжёг её спину. Она в панике и ужасе прикрывала руками живот, чтобы изверги не навредили ребёнку. Они решили оставить его на потом, сначала испить её страх до дна, а затем приниматься за самое священное.

Кравченко безжалостно схватил девушку за волосы и скинул со стула на пол. Полина больно ударилась головой, и, не успев подняться, тут же получила удар ногой в грудь. Тело словно обожгло жаром, беспомощно задрожала маленькая, трепетная, беззащитная жизнь внутри него.

Айхлер жестом остановил недочеловека:

– Хватит. Она сама всё скажет. Приведите Романченко.

Блинский приказал двум жирным расхлыстанным полицаям привести заместителя комиссара. Они, чуть ли не высунув языки, тут же сорвались с места, и, чтобы выслужиться перед начальством, попытались даже обогнать друг друга по дороге к сырой камере. А она не просто была сырой: она находилась в подвальном помещении, и воды там было по щиколотку. Несчастным пленникам приходилось постоянно находиться в затопленном помещении.

Вместе с Романченко в одной камере сидели Калашников, Звягинцев и Георгий Бережной. Во время допросов палачи отбили ему лёгкие, так, что Жора теперь еле мог говорить, а при дыхании заливался кровью. Но он не падал духом и оставался весел, несмотря на боль и тяжесть своих увечий. В один из вечеров, свободный от допросов, он нарисовал своей кровью танк на стене камеры и подписал: «Смерть немецким оккупантам!»

Блинский, который на следующее утро увидел рисунок, пришёл в дикую ярость. Он немедленно доложил Айхлеру о «происшествии», когда привёл Бережного на допрос. Жирный ублюдок лишь посмеялся, не восприняв всерьёз «идеологическую бомбу, заложенную “мерзким” партизаном в застенках гестапо».

– Ти любить рисовать? Ха-ха! Тогда у меня для тебя будет задание.

Что бы ещё такое придумать? Отвратительные мысли кружились в извращённом уме полковника.

Он заставил Георгия слизывать кровь его товарищей со стены, и когда Бережной отказался это делать, набросился на него, словно бешеный пёс, и начал терзать его тело ногами. Он остановился лишь тогда, когда узник перестал подавать признаки жизни, и велел полицаям утащить его обратно в камеру.

– Все свободны. Шоу не удалось! – мрачно прошипел он застывшим от ужаса, словно каменные изваяния, коллаборационистам.

* * *

Комиссара Бабарицкого держали отдельно ото всех. Пленники были сильно истощены. Тремя днями ранее Айхлер цинично заявил своим kameraden, что не потратит на мерзких партизан ни крошки хлеба.

Григорий даже был рад, что его поведут на допрос. Хоть ненадолго, но его измученные опухшие от постоянного пребывания в холодной воде, ноги побудут в сухом. Он взобрался по широкой каменной лестнице на первый этаж, подгоняемый сзади дулом автомата. Его насквозь промокшие ботинки оставляли следы на полу, что сильно злило Кравченко. Полицай бил Романченко по голове и не стеснялся в выражениях, оскорбляя заместителя комиссара последними словами. С остервенением он втолкнул его в кабинет Айхлера, который одновременно служил и пыточной. Григорий увидел связанную жену и бросился к ней, но тут же был остановлен Блинским. Полицай привязал его ремнями к скамье, и напару со своим псом на побегушках – Кравченко принялся сечь пленника. Григорий молчал, мысленно умоляя Полину не смотреть на него. Он не мог допустить, чтобы любимая женщина видела его в таком беспомощном истерзанном виде. Слёзы градом катились по щекам девушки, капали на пол, щедро сдобренный кровью. Ойгену это показалось забавным. Он подошёл к Полине вплотную, стянул с руки тугую кожаную перчатку и коснулся мерзким пальцем её щеки, собирая слезу. Девушка дёрнулась, словно от ожога: настолько омерзительны ей были прикосновения этого монстра. Извращенец в эсэсовской форме поднёс палец к губам и с наслаждением облизал его.

– Страх… Ти вся состоишь из него. Скажи нам, расскажи всё, и больше не надо будет бояться. – Увещевал больной на голову ублюдок.

Вместо ответа Полина плюнула него, и тут же её щёку обожгла сильная пощёчина.

– Не трогай её! Тварь! – закричал Григорий, но Айхлер не обратил на него никакого внимания. Удары участились. Плети вспарывали беззащитную кожу, превращая её в месиво. Романченко пытался освободиться, чтобы защитить жену. Полине было невыносимо смотреть на его страдания.

– Всего несколько имён, фамилий… я жду от вас. Неужели это так много?

– Пошёл к чёрту!

Айхлер в мгновение ока приблизился к пленнику, выхватил из рук Кравченко плеть и начал уже сам сечь партизана. Тёмная густая кровь по новой закапала на пол.

– Всего две фамилии – и его страдания прекратятся! – в угаре безнаказанной жестокости проорал палач девушке.

Она отрицательно помотала головой в беззвучной истерике.

– Ти – жестокая женшина. Такая жестокая! Ведь он – отец твоего ребьёнка!

– Будь ты проклят! Будь проклят! – еле-еле прошептал разбитыми окровавленными губами Григорий.

– Шьто? Я не слышать!

– БУТЬ ТЫ ПРОКЛЯТ!

И тут же железный кулак разъярённого штандартенфюрера опустился на голову Романченко, погружая заместителя комиссара во тьму. На краю сознания он слышал отчаянные крики жены, от которых всё сжималось у него внутри.

«Потерпи, родная… Мы выберемся. А если нет, наше дело продолжат другие и отомстят за нас!» – это последнее, что успел подумать Григорий, прежде чем погрузился в абсолютный мрак.

* * *

Врач-хирург Мария Саянова и врач-инфекционист Александра Мартынова, также состоящие в подпольной организации «Молот», выдавали горожанам фиктивные справки о физической непригодности к труду. Им удалось спасти сотни женщин и подростков от угона в Германию, но наступил момент, когда они попали под подозрение немецкого руководства в саботаже и больше не могли содействовать сопротивлению. Поэтому, чтобы не допустить принудительной отправки соотечественников на каторжные работы, на заседании членов штаба «Молота» было принято решение сжечь биржу труда, на которой хранились списки и документы всех, кого собирались отправить на пожизненное рабство. Выполнение этого задания поручили Дмитрию Калашникову, Георгию Бережному и Василию Буханько – наиболее активным членам молодёжного подполья.

В ночь на пятнадцатое октября, под покровами срывающегося с небес снега, юные подпольщики незамеченными подобрались к зданию биржи, по-тихому сняли двоих часовых, подкравшись сзади и перерезав им горло, а затем, под прикрытием товарищей, Георгий начал взбираться по пожарной лестнице к слуховому окну. При нём было несколько бутылок с зажигательной смесью. Он должен был вылить её на чердаке и подпалить: тогда полудеревянное здание «чёрной биржи» вспыхнуло б, как спичка.

Но в самый решающий момент всё пошло не по плану. Словно чёрт дёрнул гауптштурмфюрера Рихарда Гюнше – адъютанта Айхлера внезапно припереться на биржу в два часа ночи! Вместо того чтобы веселиться в кабаре до утра, он работал! И по поручению своего начальника приехал за какими-то документами, хранящимися в сейфе. Его чёрный автомобиль уже въезжал во двор, когда Бережной одолев лестницу, шагнул на карниз, чтобы добраться до окна.

Гюнше оказался не один. С ним были двое вооружённых до зубов эсэсовцев. Пытаться их обезвредить было бессмысленно, ведь это поставило б под угрозу выполнение операции, которая и так шла не по плану.

Калашников с товарищем успели оттащить тела мёртвых охранников в кусты, но Гюнше что-то заподозрил.

– Где охрана? – заорал он на немецком. – Обыскать тут всё!

Его сопровождающие тут же принялись за дело, а он, закурив сигарету, нервно затянулся два раза, отпёр хитрый замок на двери и вошёл внутрь.

Первоначально Романченко предлагал просто выбить окно на первом этаже и кинуть зажигательную смесь внутрь, но на звон битого стекла тут же подоспели бы часовые, патрулирующие улицу, поэтому нужно было действовать в мёртвой тишине, вот подпольщики и решили подпалить здание сверху.

Эсэсовцы рыскали по двору, в то время как Бережной оказался внутри чердачного помещения и начал поливать пол и балки зажигательной смесью. Уйти незамеченными им теперь вряд ли б удалось, но главное, что «чёрная биржа» в любом случае сгорела бы дотла. Георгий свернул из газеты факел, подпалил его и бросил на пол. Пламя в мгновение ока начало распространяться по маленькому помещению. Огонь с наслаждением облизывал покосившиеся сосновые балки, мгновенно проглотил соломенный настил на полу и начал прорываться вниз. Когда Бережной снова оказался на лестнице, внутри что-то с треском упало.

Внизу во дворе послышалась стрельба. Рихард Гюнше выбежал из здания биржи, почуяв запах дыма. Он кинулся к своим помощникам, но те были заняты разборками с партизанами. Двое упитанных эсэсовцев выволокли сопротивляющихся Калашникова и Буханько на середину двора и собирались их расстрелять. Гюнше страшно ругался. Его страшный оскал в ночи, белые, острые, словно у волка, зубы и отражающийся огонь в безумных глазах запомнились Георгию на всю жизнь. Он в отчаянии застыл на средине пожарной лестницы, наблюдая за тем, как решалась судьба его товарищей, но ничем не мог им помочь. Его самого едва не обнаружили, когда он снова высунулся из-за угла здания, чтобы оценить обстановку. Каждый миг промедления мог стоить ему жизни. Но за секунду до неизбежного расстрела товарищей откуда-то сверху просвистели в воздухе пули. Один из нацистов упал, как подкошенный, второго ранило в ногу, и он, напару с Гюнше, в растерянности начал палить в темноту. Тем временем Дмитрий и Василий освободились от пут и расправились с раненным нацистом, но гауптштурмфюрер наставил на них оружие. Патрульная машина уже буквально въезжала во двор горящей биржи. И тут, разрезая стылую октябрьскую хмарь, просвистела в воздухе третья пуля. Гюнше схватился за плечо, однако вновь наставил дуло автомата во тьму, но неизвестный стрелок был для него недосягаем.

Воспользовавшись прикрытием, Калашников, Бережной и Буханько скрылись в ночи, они разделились, договорившись встретиться в условленном месте. У каждого в голове крутился один и тот же вопрос: «Кто их таинственный спаситель?» Приходилось пробираться огородами. Позади слышались брань и лай собак. На уши был поставлен весь Марс[5].

В то же самое время Игорь Бабарицкий с удовлетворением наблюдал за тем, как «рынок рабов» превращался в пепелище. Немецкие дряни суетились вокруг пылающего здания, безуспешно пытаясь потушить огонь бесполезными вёдрами с водой. Нет! Куда им? Бережной – мастер – сам изготовил эту хитрую смесь, потушить которую было невозможно, пока она сама не выгорит. Когда последние остатки крыши и передняя стена с треском провалились внутрь, обдавая фрицев гарью и дымом, Игорь с чувством выполненного долга перевернулся на спину, баюкая в своих объятиях прицел снайперской винтовки. Комиссар лежал на крыше трёхэтажного здания клуба, с которой открывался отличный вид на бушующий пожар. Весь двор был как на ладони, поэтому ему не составило труда убрать тех эсэсовцев. Только доставили бы ему это превосходное оружие раньше, и парни не попали бы в передрягу с Гюнше!

Гауптштурмфюрера убрать так и не удалось. Бабарицкий с досадой подумал, что теперь, после такой смелой диверсии подполья, они с Айхлером костьми лягут, чтобы найти поджигателей. Нужно будет на время залечь на дно. Хотя бы неделю никаких вылазок, никаких листовок и прочих акций. Ну а с Гюнше… С Гюнше он ещё поквитается. Лично. И его месть будет намного страшнее звериной улыбки гауптштурмфюрера.

III

Ночь выдалась такая светлая, что казалось, будто сами звёзды лежали на земле и освещали всё беззаконие, творящееся на её некогда девственном лике. Когда бесчувственного Григория Романченко возвратили в камеру, Айхлер вновь взялся за Полину.

– Итак. Жестокая женшина. Я видеть, чьто муж тебье не дорог. А как насчёт твоего ребьёнка?

При этих словах истощённая, измученная горем и побоями девушка вздрогнула.

В печи по-прежнему накалялись клещи. Они накалялись там круглосуточно: несколько пар, только одни сменяли другие, как в очереди. И всегда – на виду у пленников, чтобы их страх стал громаднее боли, и они, ещё не познав губительного жара адского орудия, выдавали информацию гестапо. Но пока все хранили молчание. Молчали комиссар и его заместитель, молчали Полина и сëстры Бабарицкие, молчали Звягинцев, Калашников и Бережной. И в этом гробовом молчании был самый громкий крик.

Огромной ручищей Айхлер схватил Полину за волосы и оттянул её голову назад, поднося к горлу девушки нож. На нëм виднелась ржавчина и запëкшаяся кровь.

– Имьена! Имьена! – прошипел штандартенфюрер над ухом пленницы.

По щекам Полины против воли текли слëзы. Она пыталась их сдержать, не хотела выглядеть слабой и уязвимой перед врагом, но тело дрожало и совершенно её не слушалось. Дух давно принял решение стоять насмерть, а его сосуд, данный человеку Природой и Богом, боялся страданий и умолял их прекратить. Но в эти страшные минуты Полина была не одна, и это придавало ей сил. Надо было выдержать всё и выжить ради Него – того, кто по воле рока оказался в Аду ещё до своего рождения.

– Ты не получишь от меня ничего! – нашла в себе силы и жëстко ответила девушка, бесстрашно смотря в глаза белого демона.

Его морду исказила дикая ухмылка. Холодные льдины глаз сощурились, замышляя грязное дело.

– Тогда ти пожалеть о своëм решении! – отчеканил он и обернулся к печи.

Его рука не дрогнула. Он быстро выхватил из тлеющих углей орудие пыток и прислонил к плечу девушки. Ткань шерстяного платья и кожа вмиг расплавились в месте прикосновения. Полина дëрнулась в путах от невыносимой боли. Будто тысячи игл пронзили её плоть, и дикое страдание разорвало в клочья каждый атом углерода в беззащитном теле.

«Спаси нас! Ты должна! Подумай о ребёнке!» – молило оно.

Полина, осознав, какую страшную опасность несëт демон её нерождëнному дитю, тут же превозмогла дикую боль и попыталась прикрыть живот руками, но у неё ничего не получилось, так как они были связаны. В тот момент она не чувствовала боли, опасаясь за своего мальчика. Она знала: это будет мальчик – такой же храбрый и неустрашимый, такой же сильный и красивый, как её любимый муж – его отец, которому вряд ли уже будет суждено застать рождение единственного сына.

Вначале Полина не ощутила боли. Боль появилась потом, бешено догоняя, будто раненный зверь, запах горящей плоти. Боль пришла, чтобы напомнить ей о том, что она ещё жива и может сражаться, а значит, ещё не всë потеряно. Айхлер, обезумевший в своей безнаказанности и внушëнной ему ложной «высшей» цели его чудовищной деятельности, находящийся, как и большинство электриков[6] в тылу, под постоянным градусом, вряд ли осознавал в тот момент, что он творил. Будь он трезв, возможно, ничтожные проблески человечности всë же остановили его от жестокой расправы над беременной девушкой. Однако в пьяном угаре этот монстр в человеческом облике не мог остановиться и безжалостно прислонил шипящее от жара орудие к животу Полины, с садистским наслаждением наблюдая, как еë молочно-белая кожа плавится от раскалëнного металла. Пронзительный жуткий крик, вскрывающий грудную клетку, сотряс стены жандармерии. И в нëм было всë: и дикое отчаяние погибающей матери, и боль сломленной юной души, и испепеляющая ярость воина, готового мстить врагам за разорëнную землю.

Полина Романченко лишилась сознания от болевого шока. Допрашивать её дальше стало бессмысленно. Голова девушки безвольно упала на плечо. Штандартенфюрер грубо выругался.

– Увести! Scheiße![7]! Если она не вижить – ти за это ответить! – Пригрозил он Блинскому.

Тот услужливо раскланялся и попятился назад. Один из полицаев отвязал девушку от стула, и еë тело, будто мешок, безвольно упало на грязный пол жандармерии.

* * *

Мёртвая тишина обволакивала замёрзший город. Никого не пытали. Никто не веселился. Видно, и сами немцы устали: зло, что никогда не спит, всё-таки сморил сон. Полина жадно вслушивалась в тишину внутри себя. И не было ничего страшнее её – этого последнего гнетущего ослепляющего безмолвия, последней черты, за которой нет ничего. Девушка с трудом перевернулась на бок, встала, опираясь на стену, и подошла к маленькому окну. Пустыми глазами, в которых больше не было ни одной эмоции, она всматривалась в январскую темень за окном, где разгорался лик тёмно-красной зрелой Луны. Плакать не хотелось. Хотелось отмотать время хоть лет на десять назад и отсрочить этот страшный финал. А в том, что он неизбежен, уже не осталось сомнений.

* * *

Глеб Кривошеев раздражëнно потряхивал белобрысой головой, переминаясь с ноги на ногу. Нервы сдавали. Его оставили стоять на страже, прикрывать ребят, которые помогали военнопленным покидать барак. Для этого в противоположной его стене, выходящей ближе к лесу, подпольщики прорубили дыру, и несчастные истощëнные люди начали выбираться на свободу. Двое расхлябанных патрульных валялись с перерезанными глотками в траве – блестящая работа Григория Романченко и его подпольной ячейки. Глеб опасался, как бы немцы не застукали их, явившись с какой-нибудь проверкой. Офицеры практически каждый вечер веселились в кабаре едва ли не до рассвета. Неужели какому-нибудь особо дотошному офицеришке пришло бы в голову переться в такую глушь, на самую окраину города, в столь поздний час с проверкой? Нет, опасения Глеба были совершенно напрасны, и всё же он переживал. От волнения сводило скулы. Неосознанно парень начал хрустеть пальцами.

Впервые Глеба посетила эта страшная мысль: бросить всë и спасаться, пойти к немцам с покаянием и умолять их простить его, взамен выдав имена большинства членов «Молота». Когда его старый друг Романченко появился у него на пороге и предложил вступить в подполье, Глеб не смог сказать ему «нет», хотя сам глубоко осуждал партизан, считая, что вся их «возня» абсолютно напрасна, ведь война уже проиграна, и нужно учиться выживать при новом порядке. Григорий, хоть и был другом, но всегда имел над ним некую ментальную власть, и Глебу пришлось согласиться.

Вызволение военнопленных стало последней каплей: Кривошеев твëрдо решил, что выбирает себя окончательно и бесповоротно. Он больше не станет рисковать своей безопасностью и с завтрашнего же дня завязывает партизанить.

Через четверть часа на дороге появился третий охранник, который куда-то отлучался. Но он не успел ничего предпринять. Точный выстрел в сердце пригвоздил его к сырой земле. Пулю в него пустил Кривошеев, и вздрогнул, когда подоспевший на звук выстрела Романченко одобрительно похлопал его по плечу:

– Молодец, Глеб! Знал, что на тебя можно положиться!

Кривошеева охватила волна стыда за свои недавние мысли. Может, просто накатило? Всю обратную дорогу, а точнее, бегство из лагеря, он судорожно размышлял, как поступить. Но так ничего и не решил даже к рассвету, когда, уютно устроившись на топчане, на кухне у одного своего товарища, дожидался долгожданного сна. Впервые у него было так тревожно на душе и сердце. Он стоял на перепутье, и каждую из предложенных судьбой дорог скрывал туман неизвестности.

IV

Рудольфу Мейеру ещё не было даже тридцати, но выглядел он на сорок. Вот так состарился с 1939-го, проживая год, как семь лет, словно кот. На фронте он успел насмотреться многого и прочувствовать на себе и своих товарищах. Он привык терять их легко, словно пять копеек, выпавшие из кармана. Так что мучения пленника, тело которого было жестоко изломлено резиновыми плетями, его ничуть не трогали. Вообще, Мейер был танкистом, но после ранения и переформирования его дивизии, попавшей в котёл под Сталинградом, ему предложили должность в жандармерии, и он с радостью согласился, лишь бы оказаться подальше от Восточного фронта и от танковых войск. За несколько лет ему надоело практически каждый день видеть «траки в крови», стандартно, раз в неделю, чистить гусеницы от кусков человечины, выгребать из сгоревших машин куски обуглившихся тел своих товарищей, и прочее и прочее, к чему на войне быстро привыкаешь.

Запах горелого мяса и потоки партизанской крови на полу отдела окружной жандармерии города Свердловска Мейера ничуть не заботили. Заботил обеденный суп, который сразу показался ему несвежим, а теперь неприятно царапал стенки желудка. А Рудольф не железный! Ему эти житейские мелочи осточертели, и он готов был выместить злобу за недоделанную стряпню своей квартирной хозяйки на ком угодно: хоть на этом молчуне-комиссаре, сущем дураке, бьющемся у него в кандалах в пыточной.