Попроси меня. Т. V

Конечно, с точки зрения юриспруденции, «закон все более обезличивал крепостного, стирая с него последние признаки правоспособного лица»108 (Ключевский). А глава тайной полиции А. Бенкендорф писал в личном послании императору Николаю I: «Во всей России только народ–победитель, русские крестьяне, находятся в состоянии рабства; все остальные: финны, татары, эсты, латыши, мордва, чуваши и т.д. — свободны»109.

Действительно, частью повседневной жизни Российской империи были многие элементы рабовладения. Например, торговля людьми. Какое–то время в Санкт–Петербурге даже функционировал рынок крепостных. С другой стороны, государственная власть никогда не относилась к таким вещам, как к чему–то само собой разумеющемуся. Невольничьи рынки в итоге были запрещены, как было запрещено и размещение в газетах объявлений о продаже людей. Впрочем, ориентированность на поддержку интересов дворянского сословия не позволяла императору жёстко добиваться исполнения своих требований. Торговля людьми продолжалась в частных домах, а объявления подавались в газеты иносказательно — вместо «продается» писали «отдается в услужение».

Однако на фоне ужасного рабовладения, к примеру, А.С. Пушкин отзывался о состоянии крепостных крестьян иначе: «Повинности вообще не тягостны. Подушная платится миром; барщина определена законом; оброк не разорителен… Крестьянин промышляет, чем вздумает, и уходит иногда за 2000 верст вырабатывать себе деньгу… / Взгляните на русского крестьянина: есть ли и тень рабского уничижения в его поступи и речи? О его смелости и смышлености и говорить нечего. Переимчивость его известна. Проворство и ловкость удивительны»110. Конечно, эти слова Пушкина можно по–разному расценивать, вызывает скепсис уже только то, что крестьянин должен уходить на заработки за 2000 верст, но, так или иначе, по настроению автора судьба крепостного не была уж так затоптана грязью.

Подобную ситуацию отмечали и иностранцы. Капитан британского флота Джон Кокрэйн писал в своей книге «Рассказ о пешем путешествии по России и Сибирской Татарии к границам Китая, замерзшему морю и Камчатке», что «деревни на дороге многочисленны и многолюдны. Многие металлургические и соляные заводы, а также спиртзаводы, видны во всех направлениях, и везде преобладает деятельный и трудолюбивый дух»111. Он также отмечал, что «можно увидеть стада крупного рогатого скота, блуждающие и пирующие на почти пустынных пастбищах»112. Примечательно, что в те времена иметь корову крестьянину в Европе был признаком роскоши, а в России, наоборот, неимение коровы было чертой крайней бедности.

Другой британский путешественник, Бремнер, говорил: «Есть области Шотландии, где народ ютится в домах, которые русский крестьянин сочтет негодными для своей скотины»113. Впрочем, далее он добавлял, что русский крестьянин по сравнению с английским совершенно бесправен: «Не следует, однако, полагать, что даже если мы признаем русского крестьянина во многом уважающего больше комфорта, чем некоторые из наших, но, в целом, мы рассматриваем его судьбу более зависимым, чем крестьянина свободной страны, как наша. Расстояние между ними неизмеримо широкое… Хижина самого подлого крестьянина в Британии неприкосновенна; что русский может без разрешения и без предупреждения? Бедный человек у нас не привязывается к своему жилищу, но волен распоряжаться своим мастерством и трудом там, где, по его мнению, они принесут ему наибольшую отдачу, даже не посоветовавшись с землевладельцем или выплатив ему часть "шляпы", которую он может заработать на протяжении всей жизни. Прежде всего, он не подлежит перевозке в качестве осужденного, как русского в Сибирь по прихоти своего господина, безжалостно разрывая связь с женой, друзьями, с домом, без права на протест и апелляцию»114.

Однако положение крепостных в России не было одинаковым. Большое значение имела форма повинности: барщина или оброк. Барщина заключалась в том, что крестьянин был обязан отработать на земле помещика определённое количество дней. Оброк же — это регулярная денежная выплата, зарабатывать которую крестьянин мог множеством способов, от того имея свободу действия и предпринимательства.

Разницу в положении подобных крестьян отмечают и современные учёные. Доктор исторических наук И.М. Супоницкая пишет: «В России не все крепостные работали на барщине. Перед отменой крепостного права около 40% крепостных являлись оброчниками‚ отдавая помещику оброк натурой или деньгами. Крепостной–оброчник был несравнимо свободнее. Он сам решал‚ куда уйти на заработки. Целые деревни, получив паспорта, отправлялись на промыслы, в города. Одни деревни поставляли ямщиков‚ другие — ремесленников‚ третьи занимались промыслами у себя дома»115.

Французский путешественник Астольф де Кюстин в книге «Россия в 1839 году» писал, что крепостные были «главными торговыми деятелями» нижегородской ярмарки. Однако «закон запрещает крепостному просить, а вольным людям предоставлять ему кредит более чем на пять рублей, — добавлял де Кюстин, — И вот с иными из них заключаются сделки под честное слово на двести — пятисот тысяч франков, причем сроки платежа бывают весьма отдаленными. Эти рабы–миллионщики, крепостные Агуадо, не умеют даже читать. Действительно, в России человек порой возмещает свое невежество необыкновенными затратами сообразительности»116.

Многие из тех, кто был успешен, впоследствии покупали себе вольную и переходили в купеческое сословие. Некоторые зарабатывали баснословные деньги — например, семья Морозовых, основанная выкупившимся из крепостной зависимости в 20–х годах XIX века Саввой Морозовым, в 1914 г. признавалась журналом Forbes шестой богатейшей семьёй в Российской империи.

Осознавая необходимость соблюдения правопорядка на местах, царское правительство, наученное горьким опытом историей с Салтычихой, старалось отслеживать отношения между помещиками и крестьянами, делая попытки пресечения беспределу. Так, Екатерина II в 1775 г. уполномочила даже своих генерал–губернаторов преследовать помещиков за жестокое обращение с крестьянами вплоть до конфискации имений и передачи их в управление опекунским советам. Александр I в 1817 г. указал за произвол помещиков предавать их суду и брать имения под опеку казны.

Из исторических источников известно, что только за период с 1834 по 1845 годах к суду было привлечено 2838 дворян, из них осуждено 630 человек. В правление Николая I в опеке находилось ежегодно около 200 имений, взятых за плохое обращение помещиков с крестьянами. Следует отметить, что наказание несли и крестьяне, так за тот же самый период с 1834 по 1845 годах в России было осуждено 0,13 % крестьян за неповиновение своим помещикам, и почти такое же число 0,13 % помещиков за превышение власти над крепостными крестьянами.

Правительство старалось регулировать отношения, но, судя по всему, предпринимаемых мер было недостаточно. В целом продворянская политика не была заинтересована в сильном ущемлении прав сословия, которое было гарантом стабильности всей системы.

Интересно обратить внимание ещё на один факт. Крепостное крестьянство составляло приблизительно от половины всех крестьян в XVIII в. до одной трети перед упразднением крепостничества. Следовательно, доля свободных крестьян была довольно значительной. Но поразительно, что эта категория крестьян за время своего существования не продемонстрировала каких–либо выдающихся достижений в сфере культуры общения, хотя можно было бы ожидать иного.

Этот неоспоримый факт свидетельствует о том, что не крепостное право препятствовало развитию общественных отношений, а, напротив, само оно явилось следствием глубокой интеллектуальной заторможенности, невежественности («Срезать надо с земли всех образованных, тогда нам, дуракам, легче жить будет, а то — замаяли вы нас!»117, — передал настроение крестьянства к городу, то есть европейской цивилизации, М. Горький в письме «О русском крестьянстве»), непонимания элементарного — чего желает Бог? Поэтому некрепостное крестьянство, своею аморфностью, больше озабоченное возможностью блеснуть своим повышающимся достоинством, стало один в один повторять картину отмены в XVII в. системы местнических отношений, — некомпетентность и непорядочность оставались там характерными чертами в управлении государством. Подобное положение дел, заключающееся в полном успокоении с зацикливанием на личной выгоде, можно вообще перенести на всё население российского государства, что в конечном итоге привело страну к состоянию абсолютной аморфности принципа резвости высокого достоинства.

Семейно–брачные отношения среди крестьян XVIII в. продолжали следовать традиции предшествующего периода. Несмотря на то, что указ Петра I отдавал вопрос о создании семьи на усмотрение брачующихся, практически он, как и раньше, в большинстве случаев решался без их учёта и желания. На первом месте при выборе невесты стоял вопрос о приобретении рабочей силы. Поэтому была распространена практика женитьбы 12–15–летних сыновей на взрослых девках или даже вдовах. Семья невесты, лишавшаяся работницы, стремилась возместить потерю установлением выкупа за неё, иногда достигавшего несколько десятков рублей, что препятствовало заключению брака. Тогда в дело вмешивался помещик, запрещая подобные браки. Однако этим невозможно было переломить традицию, и в результате создавались семьи, неспособные к воспроизводству потомства. Об этом свидетельствует записка М.В. Ломоносова «О сохранении и размножении российского народа», в которой он предлагал «вредное преумножению и сохранению народа неравенство супружества запретить и в умеренные пределы включить должно»118.

В появлении новой семьи был заинтересован помещик, ибо создавалось тягло, то есть новая единица обложения повинностями. Отсюда — строгий контроль за тем, чтобы парни не засиживались в женихах, а девки — в невестах. Не редки случаи, когда родители за несвоевременную выдачу дочерей замуж подвергались штрафам.

Как и в предшествующих столетиях, селяне продолжали жить в курных избах, топившихся по–чёрному. Дым из устья печи курился прямо в избу и через отверстия в крыше или через высокие окошки в стенах выходил наружу. Такой способ топки избы по–чёрному позволял быстрее нагреть избу при меньшем количестве дров. Пила еще не проникла в крестьянское хозяйство, и дрова, от рубки деревьев до разделки их на поленья, заготавливались топором, и это отнимало у крестьян массу сил и времени.

Во второй половине века в деревенских избах появляются деревянные полы и потолки. Дым теперь стелется равномерно по всей площади жилого помещения. Он так коптил стены и потолки, что путешественник И.Г. Георги замечает: «Избы столь закопчены, что походят на агатовые»119. Появление потолка вызвало постепенное изменение расположения окон. В предшествующее время одно окно пробивалось выше других и выполняло функцию дымохода. Теперь, с устройством потолка, надобность в окне на высоком месте отпала. Для вытягивания дыма из избы стал использоваться дымоход, то есть пришли к топке по–белому. В зажиточных семьях появляются «косящатые окна» — застекленные рамы, прикрепляемые к срубу при помощи косяков. С появлением вытяжных дымовых труб изменяется и конструкция печи — она теперь используется не только для обогрева и приготовления пищи, но и как лежанка: поверх глиняного остова печи сооружались дощатые настилы, на которых спали старики и дети или выхаживали больных. В избе, помимо печи, находились полати — помост для сна, сооружаемый на уровне печи. Зимой под полатями держали появившихся на свет телят и ягнят. На лавках вдоль стен сидели и спали, на стенах крепились полки для хранения мелких предметов.

Большая скученность, скудное питание и болезни вызывали высокую смертность сельского и городского населения. Как считал Ломоносов, до трехлетнего возраста умирало 4/5 младенцев. Статистика Воспитательного дома в Москве свидетельствует, что смертность уносила там до 18–20—летнего возраста 85% воспитанников, причём, детская смертность, особенно до годовалого возраста, составляла до 80%. Основная причина — оспа и корь. Часть детских жизней уносил обычай погружения детей зимой в холодную со льдом воду во время крещения, ссылаясь на предписание в требнике. Ломоносов называл «таких упрямых попов, кои хотят насильно крестить холодною водою… палачами, затем что желают после родин и крестин вскоре и похорон для своей корысти. Коль много есть столь несчастливых родителей, кои до 10 и 15 детей родили, а в живых ни единого не осталось?»120

Насчет большой смертности детей еще Екатерина II писала в Записках: «Подите в деревню, спросите у крестьянина, сколько у него детей; он вам скажет (это обыкновенно) десять, двенадцать, часто даже до двадцати. А сколько в живых? Он ответит: один, два, четыре, редко четвертая часть; следовало бы поискать средства против такой смертности; посоветовать с искусными врачами, более философами, чем заурядными в этом ремесле, и установить какое–нибудь общее правило, которое мало–по–малу введут землевладельцы, так как я уверена, что главная причина этого зла недостаток ухода за очень маленькими детьми; они бегают нагия в рубашках по снегу и льду; очень крепок тот, кто выживает, но девятнадцать умирают, и какая потеря для государства!»121

В сельской местности вплоть до начала XX века процветала, как сейчас сказали бы, абсолютная антисанитария. По свидетельству корреспондентов тенишевской программы, «избы крестьян полны всякого рода насекомыми, как–то: тараканами, черными (большими) и прусаками (рыжими), клопами и блохами; на самих же крестьянах иногда бывают и бельевые вши»122. В летнюю пору крестьян одолевали блохи, даже Петров пост мужики называли блошиным постом. В этот период в вологодских деревнях можно было наблюдать такую картину: «Зайдешь в избу, а там сидит мужик или баба, совершенно голые, и занимаются ловлей блох, нимало не стесняясь, — так принято и ничего тут нет предосудительного»123. Большинство крестьянских изб топилось «по–чёрному». Например, в 1892 г. в селе Кобельке Богоявленской волости Тамбовской губернии из 533 дворов 442 отапливались «по–чёрному». Посуда настоящим образом мылась один–два раза в год, все остальное время только ополаскивалась холодной водой. «В уборных вода, разумеется, не употреблялась… не было не только туалетной, но и вообще никакой бумаги: использовались сено, солома, травка, иногда даже палочки от плетня»124 (Егоров Б.Ф.). В ряде сел и уборных не было. Так, в воронежских селах отхожих мест не устраивали, а «в большинстве же случаев человеческие экскременты разсеяны под навесами, на дворах или на задворках и пожираются свиньями, собаками и курами, являющимися в роли ассенизаторов»125 (Шингарев А.И.)

Исследователь дореволюционной поры Н.К. Бржеский на основе быта крестьян черноземных губерний пришел к выводу о том, что «деревня является очагом всевозможных заразных заболеваний. Этому, в особенности, способствуют отсутствие или плохое качество питьевой воды и решительное равнодушие населения к содержанию себя в чистоте»126. Объясняя причину широкого распространения сифилиса в деревне, врач Г.М. Герценштейн указывал, что «болезнь распространяется не половым путем, а передается при повседневных общежительских отношениях здоровых и больных членов семьи, соседей и захожих людей. Общая миска, ложка, невинный поцелуй ребенка распространяли заразу все дальше и дальше, а не разврат, не тайная проститутка, как это наблюдается в больших городах»127. В воззвании доктора В.П. Никитенко «О борьбе с детской смертностью в России» указывалась основная причина смерти младенцев, как в Центральной России, так и в Сибири: «Ни еврейки, ни татарки не заменяют собственнаго молока соской, это исключительно русский обычай и один из самых гибельных. По общему свидетельству, отказ от кормления младенца грудью — главная причина их вымирания»128. Отсутствие грудного молока в питании младенцев делало их уязвимыми для кишечных инфекций, особенно распространенных в летнюю пору. Большинство детей в возрасте до года умирали в русском селе по причине диареи.

До конца XVII века о картофеле в России не знали практически ничего. Питались в основном злаковыми культурами, а также редькой, морковкой, репой и другими овощами. Впервые картошку попробовал Пётр I, будучи в 1698 г. в Голландии. Царь блюдо оценил и отправил мешок клубней графу Шереметьеву для того, чтобы тот позаботился о разведении картофеля в России. Однако план императора успеха не имел.

После Петра за дело взялась Екатерина II. Причины для этого у нее были вполне разумные. С помощью картофеля императрица надеялась помочь голодающим крестьянам. Специально для этой цели Екатерина, по примеру Петра, заказала диковинный корнеплод за границей. Однако пугачёвский бунт, который, конечно, никакого отношения к картофелю не имел, помешал ей проследить за исполнением указа.

Наибольший энтузиазм к внедрению картофеля проявил император Николай I. Толчком к активным действиям послужил голодный 1840 год. В начале 1841 года было издано правительственное указание «О мерах к распространению разведения картофеля». В невероятном для того времени количестве — 30 000 экземпляров — по всей стране распространялись бесплатные инструкции по правильной посадке и уходу за картофелем.

Однако картофель с трудом приживался в России. «Картофельными бунтами» в Российской империи называют масштабные выступления крестьян, принадлежавших к уделам и государству, в 1834 и 1840–1844 годах. Крестьяне отказывались выращивать картофель, уничтожали посевы огнём, совершали нападения на представителей власти, самовольно избирали старост. Массовые протесты прокатились по Саратовской, Казанской, Тобольской, Пермской, Оренбургской, Владимирской, Вятской губерниям. Число восставших оценивалось не менее чем в полмиллиона человек. Для подавления народных волнений военным было разрешено применять оружие. Мятежников арестовывали, подвергали телесным наказаниям, отправляли в армию и ссылали в Сибирь.

Причин для такой реакции населения было немало. Мероприятие по распространению новой культуры предполагало бесплатную или льготную выдачу картофеля крестьянам для посадки. Было установлено требование выращивать картофель в таком количестве, чтобы получить с урожая по 4 меры (26,24 литра) на душу населения. Одновременно государственным крестьянам предписывалось безвозмездно культивировать картофель на участках при волостях. Это воспринималось ими как приравнивание к крепостному положению под властью министра земледелия графа Киселева.

Ситуацию обостряли распространяемые слухи о введении «новой веры» и нелепые истории о «земляной груше». В одной из таких историй утверждалось, что первый куст картофеля вырос на месте захоронения дочери мифического царя Мамерса, которая якобы при жизни была распутницей по «наущению дьявола». Поэтому тот, кто попробует этот «дьявольский фрукт», подвергнется греховным искушениям и попадёт в ад. Подобные утверждения, разумеется, сводили на нет усилия многих, кто пытался популяризировать картофель. Однако справедливости ради стоит отметить, что и сами популяризаторы своими советами нередко отталкивали народ. Например, в одном из рецептов рекомендовалось готовить картофель с добавлением негашеной извести. Можно только представить, что чувствовал человек, рискнувший попробовать такое блюдо.

В 1843 г. принудительные общественные посадки картофеля были отменены. Правительство сосредоточилось на пропаганде выращивания этой культуры на полях. Интерес к картофелю постепенно возрастал. Объёмы производства росли год от года, а сфера применения становилась всё шире. Сначала картофель использовали только в пищу, затем его стали применять как корм для скота, а с развитием крахмало–паточной и винокуренной промышленности он стал основным сырьём для производства крахмала, патоки и спирта. К 1865 году площади, занятые картофелем, в России увеличились более чем вдвое, а к концу XIX века превысили 1,5 млн гектаров. Одновременно велась научная и селекционная работа.

Крепостные крестьяне в основном оставались неграмотными, и ни государство, ни помещики не заботились об организации школ для детей крепостных. Лишь отдельные владельцы создавали школы, и то только для детей дворовых, чтобы пополнять собственный аппарат управления, обучать юристов для защиты своих интересов в государственных учреждениях, а также готовить актёров и музыкантов для собственных театров и оркестров. Государственные крестьяне были более грамотными. Например, в некоторых районах Поморья грамотным был каждый четвёртый или пятый крестьянин (в основном умел читать).

Влияние крестьянской общины на жизнь селян было сопоставимо с влиянием семьи. Община контролировала соблюдение устоявшихся обычаев, регулировала все аспекты жизни деревни, включая хозяйственные вопросы, внутрисемейные отношения и выполнение обязательств перед землевладельцем и государством. На общину возлагались административные, полицейские и судебные полномочия. Она являлась выразителем общественного мнения и обеспечивала единство действий крестьян в конфликтах с внешним миром.

Община выполняла роль регулятора земельных отношений, ежегодно проводя переделы земли, учитывая изменения в составе трудовых ресурсов семьи, такие как смерть работника, достижение трудоспособного возраста, появление новых членов семьи. Община была заинтересована в поддержании платежеспособности своих членов, необходимых для уплаты подушной подати, а помещик — в выполнении владельческих повинностей. Община следила за экономическим благополучием своих членов, не допуская их обнищания. В случае стихийных бедствий, падежа скота или смерти кормильца община и помещик оказывали помощь пострадавшим односельчанам.

Одной из наиболее сложных задач общины была организация рекрутского набора. Община и землевладелец стремились, прежде всего, избавиться от злостных неплательщиков, пьяниц и зачинщиков беспорядков. Кроме того, сельский сход решал множество повседневных вопросов, прислушиваясь к мнению уважаемых стариков: разрешал споры о границах земельных участков, делил имущество между наследниками, разбирал ссоры и драки, определял меру наказания, которая иногда приводилась в исполнение немедленно (чаще всего — порка розгами). Община представляла собой замкнутую социальную группу, следившую за тем, чтобы на её территории не поселялись посторонние (беглые крестьяне, рекруты, матросы, солдаты).

Помимо деревенской общины, крестьяне нескольких деревень, входивших в состав вотчины, объединялись в волостную общину. В отличие от деревенской общины с одним выборным старостой, волостная община имела более сложную структуру. Во главе стоял бурмистр, отвечавший за своевременное выполнение государственных и помещичьих повинностей. Вторым лицом был староста, который созывал волостные сходы и определял вопросы для обсуждения, а также следил за сбором денег в мирскую казну. Волостная община избирала нескольких целовальников: один отвечал за сбор подушной подати, другой — за сбор оброчных денег помещику, третий — за сбор средств в общественные запасы на случай неурожая. Также были посыльный и сторож. Все эти должности содержались за счёт общины и контролировались помещиком, который утверждал результаты выборов и решения волостных сходов. На сходах доминировали зажиточные крестьяне, которых в северных губерниях называли «горланами», а в центральных — «крикунами».

Общинная организация выполняла функцию социальной защиты крестьян, но в то же время укрепляла уравнительные принципы в деревне, сдерживая индивидуальную инициативу, поэтому предприимчивые крестьяне–капиталисты накапливали свои капиталы вне общины, за пределами её влияния.

XVIII век — эпоха развития мануфактур, что привело к быстрому росту числа наёмных работников и мастеров. Их образ жизни сильно различался в зависимости от местоположения мануфактуры. Суконные и шёлковые предприятия располагались в городах, а металлургические и стекольные заводы строились вблизи источников сырья. Работники первого типа не имели собственного жилья и не занимались сельским хозяйством, а работники второго типа жили семьями, продолжали заниматься земледелием, разводили скот и занимались огородничеством. Продолжительность рабочего дня для всех мастеровых и рабочих была фиксированной и составляла 13,5 часов в светлое время года и 11,5 часов — в тёмное. Заработная плата работников мануфактур, которая была единственным источником их существования, была настолько низкой, что едва хватало на содержание самого работника, не говоря уже о членах его семьи. Так, большинство работников крупнейшей мануфактуры Москвы — Суконного двора, где в 1771 г. работало более 1200 человек, не имели семей и жили в здании предприятия, спали рядом со станками, на которых работали. «Понеже поныне очень срамно было видеть, как большое число мастеровых и работных людей так ободрано и плохо одето находятся, что некоторые из них на силу и целую рубаху на плечах имеют»129 — признавало правительство в 1741 г., но и три десятилетия спустя условия существования этих людей не изменились.

Женский и детский труд был широко распространен на мануфактурах. На уральских частных предприятиях труд детей, как правило, оплачивался в два раза ниже, чем труд взрослых. Лишь в начале 1860–х годов оплата труда подростков старше 15 лет сравнялась с оплатой труда взрослых. Режимы на мануфактурах, где практиковался принудительный труд, напоминали порядки крепостных поместий: по решению и указанию управляющего работник мог подвергнуться телесному наказанию или штрафу. Штрафы являлись основным методом воздействия на наемных работников.