Попроси меня. Т. V

Духоборы составили так называемую «Животную книгу». Большую часть ее занимают «псалмы» — их 373. Каждый псалом — либо пересказ псалма из Библии, либо пересказ Евангелия или пророков. Особую группу составляют «оборонительные» псалмы, в которых помещены вопросы — ответы по всем важным вопросам веры духоборов. Интересно, что в ней под «детьми Каина» понимаются «зараженные сребролюбием» господа — «попы, дьяки, князья, неправедные судьи». «Дети Авеля» — наоборот, то есть кто соблюдает первую заповедь — «питаться трудом», — это сами духоборы.

Впоследствии вся история духоборов — это история создания и распада целого ряда религиозных «коммун». Принцип «общности имущества» и отказа от института власти духоборы пытались осуществить на практике. Была введена совместная обработка земли и равный дележ урожая, созданы общественные стада и магазины. В «коммунах» возникла теократическая форма правления в виде «совета стариков», возглавлявшаяся религиозными руководителями духоборов. Но все «коммуны» оказались не жизнеспособными и распадались. Интересно, что, несмотря на неудавшиеся духоборческие эксперименты по окоммунистичиванию общества, известный в свою пору жизни русский писатель Л.Н. Толстой — зеркало русского мистического настроения, где человек человеку брат и во главе этого братского общества находится самая любвеобильная личность — полубог–получеловек, — очень симпатизировал духоборам.

В XVII–XVIII вв. широкое распространение в России получило еще одно течение, молокан. Их предки относятся к русскому крестьянству и некоторым народностям Российской империи (малороссам и мордве). Приобщая себя к греко–российской церкви, они не признавали поклонение мертвым деревянным, каменным и другим изображениям Бога, выполненным по замыслу и представлению отдельных мастеров. Они исповедовали веру во всемогущего и вездесущего Бога, обитающего в живом человеке, объясняя, что такие вещи, как икона и крест, исполненные руками человека, не есть божество, а лишь вымысел людской, что поклонение таким бездушным вещественным изображениям, как крест и икона, является идолопоклонством, отступлением от истинного Творца неба и земли.

На учении молокан в период его формирования сказалось влияние западного протестантизма (особенно баптизма), которые отвергали церковь с ее атрибутами и священнослужителями.

Учение молокан утверждает, что православная церковь отошла от заповедей И. Христа, и что истинная Христова Церковь существовала только четыре века, пока Вселенские соборы и учителя церкви произвольным толкованием Библии не извратили Христово учение и не смешали его с язычеством. Учение утверждает, что истинную Христову Церковь составляют только духовные христиане, которые не приемлют ни преданий, ни постановлений соборных, ни писаний церковных учителей, а исповедуют лишь то, чему учит Библия.

Молокане призывали стремиться к достижению нравственного совершенства, поклоняться только Духу Божьему, ибо Бог есть Дух, призывали не выполнять законов, противоречащих Слову Божьему, особенно избегать рабства, войны, военной службы и всего того, что создает насилие над человеком. Они не признавали святых, не имели церковной иерархии, клира, не употребляли в пищу свинину и спиртное. Основатели молоканства остались неизвестными. Распространителем ее в среде крестьянства, а затем мещанства и купечества, стал Семен Уклеин из Тамбовской губернии. Оттуда молоканство быстро распространилось в Саратовскую, Воронежскую, Пензенскую, Астраханскую и другие губернии. Таких верующих первоначально именовали иконоборцами. Впоследствии их стали называть молоканами за то, что они признавали только Библию, ссылаясь на ее метафору «духовного молока» (1 Петра 2: 2), нарушали требования православной церкви во время постов, употребляли молоко, как наиболее доступный крестьянам продукт питания

В XVIII в. ростки просвещения в России естественным образом стали прорастать. Появились такие ученые, как М.В. Ломоносов, В.Н. Татищев, М.М. Щербатов, И.Н. Болтин и др., которые из них в своих наблюдениях начали приоткрывать законы устройства мира, на что, с одной стороны, церковь сразу посмотрела предосудительно, видя в этом для себя большую озабоченность, поскольку факты и выводы наблюдений часто противоречили ранее бытовавшим религиозным мировоззрениям, с другой — и ранее не будучи сильно религиозными, русские мыслители–ученые становились еще более консервативны во взглядах относительно религии, тем более отечественной, все более становившейся для них символом невежества. Заражая своим отношением и взглядами на религию окружавших их людей, те, в свою очередь, видя пример грамотного, просвещенного, всеми уважаемого человека, начинали блуждать между православным суеверием, переходящим в мистерию, и прельщающими слух терминами зарождающейся науки.

Екатерине были близки взгляды Вольтера, то есть она не принимала грубый материализм, но верила в сверхъестественные силы, совмещала материализм с мистерией. Все это она подводила под православие, в котором более интересовалась мистическими сторонами. Вообще, даже немного грамотный народ в России больше увлекала мистика и наука, как своеобразная мистическая истина вещей, простолюдины же оставались верны своему церковному, перемешанному с языческим суеверием миру. Сама Екатерина удивлялась, несмотря на ее огромную работу по просвещению общества, видя охлаждение людей друг к другу, предававшие публичному позору личность, которая «добродетелей ищет в долгих молитвах… наблюдает строго дни праздничные; к обедни всякий день ездит; свечи перед праздником всегда ставит; мясо по постам не ест»27 (из комедии императрицы Екатерины II «О время!»)

В эпоху тяготения русского образованного мышления к тайнам мироздания, выдающийся поэт Г.Р. Державин (1743–1816) ярко иллюстрирует эту черту в своей оде «Бог». Талант поэта отражает прямое восприятие мира и принципы, принятые в его социальной среде. Неординарность произведения заключена в его новаторском, почти научном взгляде на существование. Многие его утверждения и сегодня кажутся проницательными и передовыми, подобно идеям Д. Бруно, но важно помнить, что этот прогресс был достигнут через обращение к мистицизму и его философским концепциям. У консервативных представителей православной церкви ода вызвала несогласие, однако для большинства образованных людей того времени творение Державина представлялось гениальным. Впоследствии В.К. Кюхельбекер, товарищ А.С. Пушкина и поэт–декабрист, записал в своем дневнике: «У Державина инде встречаются мысли столь глубокие, что приходишь в искушение спросить: понял ли сам он вполне, что сказал!»28 В своей оде Державин иллюстрирует непостижимую природу Бога, соединяющего всё, и загадочную противоречивую сущность человека, поставленного между земным и духовным, который одновременно преклоняется перед Богом и провозглашает себя богом: «О, Ты, пространством безконечный, — Живый в движеньи вещества, — Теченьем времени превечный, — Без лиц, в трех лицах Божества! — Дух всюду сущий и единый, — Кому нет места и причины, — Кого никто постич не мог — Кто все Собою наполняет, — Объемлет, зиждет, сохраняет, — Кого мы называем — Бог!.. — Себя Собою составляя, — Собою из себе сияя, — Ты свет, откуда свет истек… — Светил возженных миллионы — В неизмеримости текут: — Твои они творят законы, — Лучи животворящи льют… — Ты есь — и я уже не ничто! — Частица целой я вселенной, — Поставлен, мнится мне, в почтенной — Средине естества я той, — Где кончил тварей Ты телесных, — Где начал Ты духов небесных, — И цепь существ связал всех мной. — Я связь миров, повсюду сущих, — Я крайня степень вещества, — Я средоточение живущих, — Черта начальна Божества; — Я телом в прахе истлеваю, — Умом громами повелеваю; — Я царь — я раб; — я червь — я бог!..»29

P.S. Стремление к познанию скрытых законов вселенной было характерно для интеллигенции России того времени. Интерес её к псевдонаучной мистике являлся, с одной стороны, реакцией на отсталость и догматизм официальной церкви, а с другой — продолжением присущей ей мистической традиции.

Ожидая откровений и необычайных открытий, люди углублялись в неизведанное, надеясь обрести благодатные источники «Силы Света». Однако, не найдя желаемого в потустороннем мире, они «спустились» на землю, но не отступили, как неотступно от своего православие. В конечном счете, следуя общей тенденции, они обнаружили «истинный» источник мудрости и вдохновения в синтезе мирского и мистического, а именно — в мистической философии — благодатность есть результат полной самостоятельности. Иначе говоря — зачем нам Бог?

Вступив на престол, Екатерина II торжественно заявила — «самовластие, не обузданное добрыми человеколюбивыми качествами в государе, владеющим самодержавно, есть такое зло, которое многим пагубным следствием непосредственной бывает причиной». «Слова не составляют вещи подлежащей преступлению»30 — декларативно афишируется в первое время, что запрещение даже «очень язвительных» сочинений ничего иного не произведет, как «притеснение и угнетение», усилит невежество, отнимет охоту писать.

Однако сама цензура не была ликвидирована, но получила следующее задание: «Слышно, что в академии наук продаются такия книги, которыя против закона, добраго нрава, нас самих и российской нации… Надлежит приказать наикрепчайшим образом академии наук иметь смотрение, дабы в ея книжной лавке такие непорядки не происходили, а прочим книготорговцам приказать ежегодно реестры посылать в академию наук и университет московский, какие книги они намерены выписывать, а оным местам вычернивать в тех реестрах такия книги, которыя против закона, добраго нрава и нас»31. Уже на втором году царствования издается указ о запрещении продавать «Эмиля» Руссо, Мемории Петра III и много других подобных книг.

4 июня 1763 года издаётся указ «О воспрещении непристойных разсуждений и толков по делам ло Правительства относящимся».

«Мы, со дня самаго вступления Нашего на Всероссийский Престол, сему правилу последуемъ, и Богу, содействующу въ сердце Нашемъ, никогда о пользе и всеобщемъ добре Нашихъ подданныхъ пещись, яко Мать о детяхъ Своихъ, не оставимъ, въ чемъ да управитъ и укрепитъ Насъ Его жъ рука Святая. Въ следствие чего равное жъ желание и воля Наша есть, чтобъ все и каждой изъ Нашихъ верноподданныхъ, единственно прилежалъ своему званию и должности, удаляясь отъ всякихъ продерзкихъ и непристойныхъ разглашений. Но противу всякаго чаяния, къ крайнему Нашему прискорбию и неудовольствию, слышимъ, что являются такие развращенных нравовъ и мыслей люди, кои не о добре общемъ и спокойствии помышляютъ; но какъ сами заражены странными разсуждениями, о делахъ, со всемъ до нихъ не принадлежащихъ, не имея о томъ прямаго сведения, такъ стараются заражать и другихъ слабоумныхъ, и даже до того попускаютъ свои слабости въ безразсудномъ стремлении, что касаются дерзостно своими истолкованиями, не только гражданскимъ правамъ и Правительству и Нашимъ издаваемымъ Уставамъ, но и самымъ Божественнымъ узаконениямъ, не воображая знатно себе нимало, какимъ таковыя неприсгойныя умствования подвержены предосуждениямъ и опасностямъ. ˂…˃

А если сие Наше матернее увещевание и попечение не подействуетъ въ сердцахъ развращенныхъ, и не обратить на путь истиннаго блаженства: то ведалъ бы всякъ изъ таковыхъ невеждей, что Мы тогда поступимъ уже по всей строгости законовъ, и не минуемо преступники почувствуютъ всю тяжесть Нашего гнева, яко нарушители тишины и презрители Нашей Высочайшей воли. Однакожъ Мы надеемся прежде отъ всехъ Нашихъ верноподданныхъ, что они, видевъ Нашу къ себе матернюю любовь и попечение, взаимною другъ другу помощию и съ Христианскою любовию поживутъ въ спокойствие и тишине, и истребять всякую вредность и непристойныя званию ихъ развращенныя истолкования, и конечно всехъ такихъ речей и неприличныхъ выражений удалятся, къ собственному своему спокойствию, а темъ самымъ преобретутъ себе щедроту и благословение Божие н Нашу Монаршую милость, доверенность и благоволение, ко умножению всеобщаго благоденствия»32.

Указ приведён хотя и не полности, но достаточно объёмно и при ближайшем рассмотрении он действительно обнаруживает черты, сближающие его с печально известной практикой «слово и дело государево». Внешне императрица выступает в роли просвещённой матери, взывающей к разуму и совести подданных, однако сама конструкция указа содержит в себе механизм, позволяющий интерпретировать любое критическое или даже просто неосторожное высказывание как «непристойное толкование» и «нарушение тишины». Это создаёт правовую неопределённость, при которой граница между дозволенным мнением и преступлением размывается, а решение о наказании остаётся на усмотрение власти, что и составляло суть доносительской системы предшествовавшей эпохи.

Важно отметить, что Екатерина, взойдя на престол в результате дворцового переворота, остро нуждалась в легитимации своей власти и в подавлении любых попыток обсуждать её законность или обстоятельства воцарения. Указ прямо запрещает касаться «гражданских прав и Правительства», что в контексте 1763 года означало запрет на обсуждение не только личности монарха, но и всей политической системы, сложившейся после свержения Петра III. Таким образом, документ выполнял не столько воспитательную, сколько охранительную функцию, и его мягкий тон — «матернее увещевание» — не должен вводить в заблуждение, ибо за ним стоит угроза «всей строгости законов», которая при желании могла быть применена к любому, кто осмелился бы засомневаться в официальной версии событий.

Сравнение с «словом и делом» здесь уместно ещё и потому, что указ фактически реанимирует принцип неограниченной ответственности за слова, который был формально отменён после Петра I. Разница лишь в том, что при Анне Иоанновне доносчик мог прямо заявить «слово и дело», а теперь эта функция была интегрирована в общую репрессивную логику государства, где любое ведомство или чиновник могли квалифицировать высказывание как «непристойное» без специальной процедуры. Это делало систему более гибкой, но и более опасной, поскольку подданный лишался возможности даже знать, какое именно его высказывание или суждение станет поводом для преследования.

Тем не менее было бы упрощением видеть в указе лишь маскировку старой системы под новым соусом. Екатерина, в отличие от своих предшественников, пыталась создать идеологическое обоснование запрета: она апеллирует к «общему добру», «Христианской любви» и «тишине», стремясь представить послушание как добровольный акт благоразумия. Этот просвещённый дискурс имел двойной эффект: с одной стороны, он делал репрессии более избирательными (поскольку требовал внутреннего убеждения в вине), но с другой — расширял поле потенциального преследования, ибо «непристойным» могло быть признано не только прямое оскорбление, но и любые «странные разсуждения», не вписывающиеся в официальный нарратив.

В конечном счёте указ 4 июня 1763 года следует признать ловким политическим манёвром, который позволил Екатерине II, не восстанавливая буквально институт «слова и дела», воссоздать его суть в более изящной и соответствующей духу века форме. Императрица избежала прямого возврата к методам Тайной канцелярии, но сохранила возможность для внесудебного преследования неблагонадёжных. Это был типичный для раннего абсолютизма компромисс между просвещением и произволом, где «матерняя любовь» монархини оказывалась оборотной стороной того же самого страха, который веками держал государство в повиновении через донос и подозрение.

В 1769 г. Екатерина приступила к изданию журнала «Всякая всячина», намереваясь воспитать читателей, руководя ими. Развитие литературной и журнальной деятельности в России вынуждало императрицу отдавать много времени цензуре. Функцию цензоров исполняли различные чиновники, но высшим цензором оставалась сама императрица.

Идя навстречу общественным потребностям, 1 марта 1771 г. Екатерина разрешает иностранцу Гартунгу завести типографию для печатания иностранных книг33. 22 августа 1776 г. дает разрешение Вейтбрехту и Шнору печатать в их типографии русские книги, но поручает полиции строго смотреть, чтобы книги были «непредосудительны Православной Грековосточной церкви, ни Правительству, ниже добронравию»34.

15 января 1783 г. издан указ, позволяющий «каждому по своей собственной воле заводить оныя типографии, не требуя ни от кого дозволения, а только давать знать о заведении таковом Управе Благочиния того города, где он ту типографию иметь хочет»35. Это событие одновременно сопровождалось указанием полиции, что она должна запрещать те книги, в которых найдется «противное законом Божием и гражданским». «О виновных же в подобном самовольном издании недозволенных книг сообщать, куда надлежит, дабы оные за преступление законно наказаны были»36.

Как полиция ни придиралась, как бы сама императрица ни выражала неудовольствие Фонвизину за его неуместное «свободоязычие» в известных «Вопросах» (1783), указ 1783 г. дал возможность частной инициативе выбросить на рынок массы книг, создать читателя в столице и провинции. Число книг в 80–х годах быстро растет: так, если в 1762 г. вышло 95 названий, то в 1785 г. — 183, а в 1788 г. — 439; беллетристических произведений в 1762 г. — 43 сочинений; 1785 — 66, и в 1788 — 248.

Любопытен один случай, связанный с цензурой. Московский губернатор запретил после первого представления 12 февраля 1785 г. трагедию «Сорена и Замир» известного в то время писателя Николая Николаева. Зрители плакали над судьбой супругов, разделенных коварным царем Мстиславом, но внимание главнокомандующего привлекли строчки: «Исчезни навсегда сей пагубный устав, — Который заключен в одной монаршей воле! — Льзя ль ждать блаженства там, где гордость на престоле? — Где властью одного все скованы сердца, — В монархе не всегда находим мы отца»37.

Задержав дальнейшее представление, губернатор отослал рукопись со своими пометками верховному цензору. И получил ответ Екатерины, который красноречиво свидетельствовал о понимании ею своей роли в государстве. «Удивляюсь, — писала императрица, — что вы остановили представление трагедии, как видно принятой с удовольствием всей публикой. Смысл таких стихов, которые вы заметили, никакого не имеет отношения к вашей государыне. Автор возстает против самовластия тиранов, а Екатерину вы называете матерью»38.

С 1785 г. последовала череда длительных расследований, гонений, запрещений как отдельных книг, так и писателей. Так началось дело против Новикова. Н.И. Новиков (1744–1818) — сын среднепоместного дворянина, недолго служил в Измайловском полку. С 1769 г. организует издание сатирических журналов: «Трутень», «Живописец», «Кошелек». В своих изданиях Новиков не останавливался перед тем, чтобы называть конкретные объекты критики — «придворных господ, знатных бояр, дам, судей именитых и на всех»39, и именно ему принадлежит изречение: «Крестьяне такие же люди, как и дворяне»40. Екатерина в журнале «Всякая всячина» сама боролась с такими человеческими пороками, как жестокость (по отношению к крепостным), казнокрадство, взяточничество, но отстраненно, не называя конкретных имен, с моралью — «не обижайте никого», «полюбовно мириться» с теми, кто вас обидел — сатирой в «улыбчевом духе». Новиков же описывал действительность порой закамуфлированным, но острым языком. Например, в одном из выпусков «Трутня» появляется сатирический портрет издателя «Всякой всячины» под именем «прабабки». В этой «пожилой даме» нетрудно было узнать Екатерину: она не знает русского языка, но «так похвалами избалована, что теперь и то почитает за преступление, если кто ее не похвалит». Наконец, терпение императрицы на пределе, она ужесточает цензуру. Журналы «Трутень» и «Живописец» были закрыты. В 1779 г. Новиков переезжает из Санкт–Петербурга в Москву, где берет в аренду на 10 лет университетскую типографию и создает прибыльную «типографскую компанию», после чего сумел организовать книжную торговлю в 16 городах России. С.Н. Глинка дал оценку его деятельности: «Умный, деятельный, предприимчивый Николай Иванович Новиков, далеко опередивший свой век изданием Ведомостей Московских, Живописца, других многоразличных книг и искусным влиянием на умы некоторых вельмож, двигал вслед за собою общество и приучал мыслить среди роскошнаго и сладострастнаго обояния»41. Пожалуй, масон Новиков первый во всеуслышание заявил, что Россия полна пороками. (P.S. Зато «истинное» православие молчало…)

В январе 1786 г. Екатерина приказывает допросить Новикова. В марте издается указ о запрещении содержателям вольных типографий печатать книги, «наполненныя подобными странными мудрованиями, или лучше сказать сущими заблуждениями, под опасением не только конфискования тех книг, но и лишение права содержать Типографию и книжную лавку, а при том и законнаго взыскания»42. В июле следующего, 1787 г., Екатерина запрещает вольным типографиям печатать книги церковные. Немедленно были обысканы все книжные лавки, напечатанные книги опечатаны и сожжены, несмотря на то, что это было противозаконно. В 1788 г. Фонвизину запрещено печатать журнал «Друг честных людей или Стародум». Издается указ не заключать московскому университету с Новиковым контракт на содержание им университетской типографии. Напуганная событиями французской революции, в 1790 г. обрушивается на Радищева и его издание «Путешествие из Петербурга в Москву».

А.Н. Радищев (1749–1802) родился в Москве в семье помещика. Во время восстания Пугачёва крестьяне не выдали семью Радищева, спрятав их по своим дворам, что характеризует их человеческие качества. А. Радищев обучался в Пажеском корпусе, в 1766 г. в числе 12 одаренных детей был направлен в Лейпцигский университет, где все свое свободное время посвящал изучению работ французских просветителей. В 1771 г. возвращается на Родину, становится протоколистом Сената, военным прокурором. В 1775 г. выходит в отставку в чине секунд–майора, в 1777 г. — помощник управляющего, а затем управляющий таможней в Санкт–Петербурге. Ко времени издания «Путешествия» Радищев уже был известен читателям, причем в его некоторых публикациях имелись, по оценке Е.Р. Дашковой «выражения и мысли, опасные по тому времени», но пока все сходило с рук. В мае 1790 г., изданное за счет автора тиражом 600 экземпляров, без указания авторства выходит в свет «Путешествие из Петербурга в Москву». Цензура, не вникшая в содержание какого–то путешествия, распространенного в эту пору жанра, одобряет книгу, быстро раскупающуюся по выпуску. Книга доходит до Екатерины. Прочитав ее, императрица «с жаром о чувствительности» воскликнула, что автор — «бунтовщик, хуже Пугачова», «мартинист» (то есть масон, с его идеологией равноправия всех людей), увидела в книге «разсеивание Французской заразы, отвращение от начальства»43. Трагическая картина крестьянской жизни в книге вызвала в Екатерине притворное удивление. Она прекрасно знала негативное общественное мнение по поводу крепостничества, которому даже дала оценку специальная Комиссия, созванная в Москве еще в 1767 г. для составления нового Свода законов. Однако, не желая этого признавать открыто, она, пометками на страницах книги, которые затем передала Шешковскому, выразилась по поводу крестьянской жизни: «Неспоримо, что лучшее судьбы наших крестьян у хорошего помещика нет во всей вселенной»44. В своей книге Радищев остро показал чудовищную аморальность сословного разделения общества, а эпиграфом он взял слова из поэмы Тредиаковского — «Чудовище обло, озорно, огромно, стозевно и лаяй»45 — намекая на сравнение русского царизма, его строя, с огромным злобным псом.

В начале своей книги Радищев объявил о своем желании увидеть мир таким, каким он есть: «Я взглянул окрест меня — душа моя, страданиями человеческими уязвлена стала»46. Чужеземец в родной стране, он обнаруживает рабство, в котором живет крестьянство, питающее рабовладельцев–помещиков. «Звери алчные, пиявицы ненасытные, — обращается он к дворянам — рабовладельцам, включая в их число и себя, — что мы крестьянину оставляем? то чего отнять не можем, воздух. Да один воздух. Отъемлем нередко у него, нетокмо дар земли хлеб и воду, но и самый свет. — Закон запрещает отъяти у него жизнь. — Но разве мгновенно. Сколько способов отъяти ее у него постепенно! С одной стороны почти всесилие; с другой немощь беззащитная. Ибо помещик в отношении крестьянина, есть законодатель, судия, исполнитель своего решения, и пожеланию своему, истец, против котораго ответчик ничего сказать несмеет. Се жребии заклепаннаго во узы, се жребии заключеннаго в смрадной темнице, се жребии воля в ярме»47.

Автор «Путешествия» показал, что в России добрых помещиков нет, по крайней мере, он их не встретил в своем путешествии. И более того, помещик фактически приравнивается к положению вора, грабившего свой народ. «Богатство сего кровопийца ему непринадлежит. Оно нажито грабежом, и заслуживает строгаго в законе наказания. И суть люди, которые взирая на утучненные нивы сего палача, ставят его в пример усовершенствования в земледелии. И вы хотите называться мягкосердыми, и вы носите имена попечителей о благе общем. Вместо вашего поощрения к таковому насилию, которое вы источником государственнаго богатства почитаете, ознаменуйте его яко общественнаго татя [вора], дабы всяк его видя, нетолько не гнушался, но убегал его приближения, дабы незаразится его примером»48. Автор не уточняет, но сама подача своей мысли как бы намекает на неминуемую последующую расправу над своими угнетателями. «Сокрушим скипетр жестокости, которой столь часто тягчит рамена невинности; да опустеют темницы, и да неузрит их оплошливая слабость, нерадивая неопытность, и случай во злодеяние да невменится николе»49.