Полная версия
Что узнали Терри и Дон? Почему так настаивали, чтобы она выгнала арендатора? Она бы заставила Дона рассказать ей обо всем, что он имел против гостя, если бы такой поступок не казался ей неуважительным по отношению к Терри. Хотя, какое это теперь имеет значение?
Терри ведь может умереть. А Мэри наконец-то осознала, что жизнь без него вовсе не будет жизнью. Странно, думала она, что многим из нас только смерть может показать, что предлагала нам судьба, и что мы недооценили.
Ширма вокруг кровати Терри напугала ее. Он умер? Мэри спросила дежурную медсестру, та неопределенно улыбнулась в ответ. Конечно, в таких местах правду людям не говорят. Здесь те же ненужные условности, как и везде в нашем мире.
– О, нет, – ответила медсестра. – Он не умер, но очень плох.
– Безнадежен?
– В больнице пока пациент жив, надежда всегда есть.
Терри выглядел обреченным. Его иссушенное лицо показывало, как много крови он потерял. В глазах уже поселились темные тени. Он был в сознании, но совершенно не походил на энергичного и крепкого, как сталь, Терри. И все же в его наполненных болью глазах появилась улыбка, когда он увидел ее. Неожиданно по его щекам побежали слезы, когда любовь, которой было так полно сердце Мэри, отразилась в ее взгляде.
Как ни странно, Мэри и Терри, соединенные, наконец, разлучающей смертью, не могли говорить, не нашли слов. Они могли только смотреть друг на друга. Еще одни драгоценные человеческие отношения вот-вот разрушатся. Терри, казалось, был так близок к их последнему расставанию, что только этот трагичный разрыв и занимал мысли Мэри. Вдруг она поняла, что не сможет вынести его уход и собственную жизнь после.
Она сказала ему об этом. Он что-то прошептал. Она склонилась к нему.
– Ты останешься со мной… если я выживу?
– Да. В любом случае. Любым путем. Как ты захочешь.
Он снова улыбнулся, но уже иначе. Слабое мерцание появилось в его взгляде, словно напоминание о прошлом Терри, готовом уцепиться за призрачный шанс.
Медсестра коснулась Мэри. Уходя, она оглянулась лишь раз, чтобы увидеть, что он снова закрыл глаза.
Мэри ехала в такси и чувствовала, что его слабые, все еще теплые руки обнимают ее сердце. Если он умрет, ее сердце остынет, и вместе с Терри умрет и ее воля к жизни. Но пока его руки держались за нее, если только смерть в своем неумолимом эгоизме не оторвет их. Маленькая вспышка в глазах Терри была его обещанием ей. В такой момент, что может быть важнее? Если он выстоит в битве за жизнь, она не забудет, что тоже дала ему обещание. Сердце Мэри сильно билось. Она повторяла: «да, да, да», не задумываясь о значении этих слов, однако чувствуя, что они напоминают ей о медленном, сияющем рассвете.
Ей вдруг захотелось, чтобы жизнь стала простой, чтобы она, Терри и Фэйт были счастливы вместе, и чтобы дни спокойно сменяли друг друга.
До этого момента Мэри никогда не задумывалась, как мало жизнь предлагала ей, или, если быть честной, как мало она брала от жизни. Она слишком погрязла в домашней рутине. В ее мире было мало перемен, мало счастья. В таких обстоятельствах сложно сохранить форму, сохранить здоровье.
Мэри пребывала в плохом состоянии. Она стала раздражительной, нервной. Убийство, нападение на Терри, странное чувство опасности в ее совершенно обычном доме, странный мистер Говина, живущий с ней под одной крышей… Все это заставляло ее придавать самым простым вещам особое значение. Темные улицы и контрастные полосы ярко освещенных магазинов действовали ей на нервы. Темнота и внезапный свет напомнили сияющие глаза, которые она видела из окна своей, залитой слабым утренним светом, комнаты. Затхлый запах в такси походил на ту странную, надвигающуюся духоту, когда она ждала такой же смерти, какой едва избежал Терри. Если он ее избежал.
Что напало на него? Как странно, что убийство произошло рядом с ее домом. Также, как раньше.
В голову Мэри пришла мысль, которая уже давно жила в ее подсознании, но теперь заявила о себе, и ее невозможно было игнорировать: Говина был как-то связан с Непостижимым. Поэтому Терри и Дон настаивали на том, чтобы она выгнала арендатора. Боже, какое безумие!
До этого момента она требовала, чтобы водитель, даже нарушая правила, ехал как можно быстрее, но теперь хотела, чтобы такси просто ползло. Она боялась возвращаться домой. И все же меньше чем через минуту машина подъехала к ее воротам.
Мэри почти хотела, чтобы по ступенькам крыльца сбежал Винс, заплатил за такси и начал суетиться вокруг нее. Но Бордера не было. Некоторое время Мэри раздумывала над дурацкой идеей пригласить водителя и предложить ему выпить. Что угодно, лишь бы задержать его, лишь бы не заходить в дом одной.
Но угрюмый водитель почти наверняка откажется. И в доме ведь была Энн.
В холле Мэри заколебалась, борясь с желанием немедленно бежать к служанке, как когда-то, будучи ребенком и пугавшись призраков, она бежала к матери, любовь и здравый смысл которой всегда успокаивали ее.
Мэри устояла перед искушением. Если она, даже в присутствии Энн, поддастся детским страхам, то как осмелится провести в своем доме еще хотя бы одну ночь?
Она стала тихо подниматься по лестнице… Голоса… Она прислушалась… Мэри не понимала, кто говорил…Но все же была уверена, что звуки исходили из комнаты Говины. Внезапный порыв прогнал ее страхи и лишил мудрости.
Она кралась наверх, прислушиваясь. Сейчас!.. Голоса стихли. Осторожно, очень осторожно она открыла дверь.
Глава 15
Глава V
Согласно отчету констебля, мистер Говина не мог напасть на Терри. Кроме того, иностранец показался офицеру Манну любезным, искренним и, что важнее всего, простым человеком, который кратко, но ясно отчитался о своих действиях. Симпатия Манна возросла, когда он услышал сдержанный рассказ о пожаре, который причинил Говине столько горя, и увидел его искалеченное лицо.
Офицер не только проникся сочувствием к затворнику миссис Бордер, но и ушел с убеждением, что тот никак не связан с преступлением. Вероятнее всего, какое-то дикое животное сбежало от хозяина. Манн помнил про Непостижимое, но решил, что связи тут нет. Совпадение – таким был его вердикт.
Оказавшись в благословенном одиночестве своей комнаты, Говина занялся делом, которое удивило бы и Мэри, и офицера, доведись им это увидеть. Он принялся заворачивать в бумагу еду, которую подавали ему в этот день. Было ясно, что ничего из принесенного ему он не ел, и, стало быть, не нуждался в том, чтобы Мэри его содержала.
Заканчивая раскладывать провизию он внезапно и, казалось, без всякой причины замер, словно парализованный, и прислушался. Затем выпрямился. Скачущей, еще более своеобразной, чем обычно, походкой, он скользнул к двери. Резко распахнув ее, Говина вошел в гостиную и снова замер.
В гостиной стоял Винс. Его ослепительный, бесстрашный, удивительно твёрдый взгляд говорил о скрытой силе, которая читалась и в каждом движении Бордера. Она окутывала его, будто аура.
Некоторое время они стояли, словно противники, оценивающие силу, мастерство и возможности друг друга. Потом Винс отрывисто повернулся и запер дверь, не заметив, что болт не вошел в деформированный паз, поскольку не отводил взгляд от Говины. Тот двумя быстрыми движениями сорвал с лица черную шелковую повязку и очки, показав зловещую игру своих удивительных глаз.
Офицер Манн видел просто травмированное, трагически изуродованное лицо. Но перед нежданным гостем оно предстало таким, каким его с испугом увидели Дон и Терри: с сияющими, огненными глазами и клыкастой звериной пастью.
Третьим быстрым движением зверь обнажил свирепые когти. Однако эти действия нисколько не напугали и не встревожили Бордера. Он просто улыбнулся. Он всегда видел истинные глаза и рот Говины. Гипноз воздействовал на него не больше, чем электрические импульсы на стекло.
– Ты понимаешь… сын, у тебя нет власти надо мной, как над другими людьми, – мягко сказал Винс. – Мы видим друг друга такими, как есть. И знаем, что мы собой представляем. Позволь напомнить, что ты уже дважды подчинился мне, но ты не сможешь заставить меня подчиниться тебе. Никогда.
По напряженному телу Говины прошла дрожь. Он зарычал и сжался, будто готовясь к прыжку… И все же не прыгнул. Напротив, его натянутое как струна тело расслабилось. Винс без всякого интереса наблюдал за поражением сына, будто и не заметил собственной победы.
– Чамберс рассказала тебе все? – бесстрастно спросил он.
В ответ Винс услышал глухой резкий звук, означающий «да».
– И что же привело тебя в этот дом? Любовь или ненависть?
– И то, и другое.
– К чему или к кому?
– Ненависть к ней, любовь к Фэйт.
– Ты понимаешь, как велика разница между тобой и сестрой?
– Да.
– И все же не можешь оставить ее в покое?
– Я хочу Фэйт.
– Фэйт моя.
Звериные челюсти Говины осклабились в уродливой усмешке. Винс, если и заметил ее, никак не отреагировал.
– Ты хочешь человеческих отношений? Хочешь разделить с сестрой жизнь или смерть?
– И жизнь, и смерть.
– А что ты собираешься делать с Мэри?
– Отдай ее мне и я откажусь от Фэйт.
Говина дрожал от ярости такой силы, что вокруг него тряслись предметы.
– Никого я тебе не отдам.
– Тогда ты потеряешь дочь.
– Мы не можем торговаться насчет Фэйт. Она моя.
Говина рассмеялся тихим, пугающим смехом.
– Есть только один человек, который может отдать тебе Фэйт – женщина, которая прокляла меня… Я обменяю сестру на нее.
– У тебя нет власти диктовать мне условия.
– Власть дает мне Фэйт. Она у меня.
Погрузившись в мечты, Фэйт почти не обращала внимания на высокого спутника, хотя ей хотелось, чтобы он сел в углу, а не прямо напротив нее. Закутанный с головы до ног, он занимал гораздо больше пространства, чем положено одному пассажиру. Она поджала ноги и перестала думать о нем, поскольку всегда легко забывала о неприятном.
Большую часть жизни она провела в мечтах. Картины, созданные ее воображением, всегда были прекрасны. Фэйт радовалась поездке не потому, что так уж любила друзей, к которым направлялась, и не потому, что их дом нравился ей больше собственного. Однако перемена обстановки давала ей возможности рисовать в уме все новые картины.
Ей к тому же нравились цветы, которые росли в изобилии вокруг дома миссис Лессингем. Погрузившись в мечты, она не думала о неподвижном существе, сидевшем напротив нее. Однако в туннеле, когда Фэйт не могла больше любоваться прекрасными пейзажами за окном, ее взгляд стал блуждать по вагону. Вдруг она встретилась со светящимися глазами незнакомца, и уже не могла ни отвести взгляд, ни даже моргнуть.
Она забыла о миссис Лессингем, о своих мечтах, о поезде, о доме, о матери. Обо всем.
Фэйт охватило блаженство, с которым не могли сравниться ее самые сладкие мечты. Она осознавала себя, но не полностью, и смутно понимала, что рядом с ней кто-то есть. Она поддалась бесконечному наслаждению, разум и воля будто уплыли. Фэйт погрузилась в сознание существа, рядом с которым шла в медленном экстазе. Она не знала куда они направлялись и не обращала внимания ни на что. Фэйт любила Англию, но сейчас могла бы оказаться в Персии, не увидев разницы, поскольку смотрела вокруг, но ничего не осознавала. Ее индивидуальность исчезла. Мужчины и женщины казались просто изображениями на негативе. Даже ее спутник, частью которого она стала, был безличным.
Истинное «Я» вернулось к Фэйт неожиданно, повергнув ее в шок. Она, если так можно выразиться, «проснулась» в подвале, таком же сыром, ужасном, наполненном испарениями и поросшим грибком, как и подвал в доме ее матери. Ее глаза медленно открылись. Мгновение ей казалось, что она все еще в тоннеле и видит яркий подавляющий взгляд. Но потом она поняла, что смотрит в любопытные, мечущиеся, острые и порочные глаза крысы. Фэйт всегда ненавидела и боялась крыс. Она знала, что должна отвести взгляд, иначе разразится бесконечным каскадом воплей, как уже случилось с ней однажды, когда она кричала до изнеможения.
Потом она почувствована, что ей нужно посмотреть наискосок, для чего пришлось изогнуть шею до боли. На одно кошмарное мгновение ей показалось, что она смотрит в глаза огромного лоснящегося грызуна с выступающими челюстями. От ужаса разум Фэйт будто раскололся на две части… Но страх отступил, когда сияющие глаза стали мутно-белесыми, а выступающая челюсть превратилась в остроконечную бороду.
Она села. Почему она здесь? Что могло привести ее в этот подвал? Она в доме миссис Лессингем? И что за странное, уродливое создание рядом с ней?
Он улыбался. И хотя его улыбка была ужасной, Фейт не испытывала тревоги или даже отвращения. Странно, но она чувствовала себя в безопасности.
Она оглянулась. Обычный подвал. Пустой, за исключением ящика и коробки из-под имбирного пива. Она лежала на ковре и груде одеял. На ней было надето тяжелое мужское пальто, поскольку тут было холодно и сыро. Фэйт чувствовала бодрость и удивительное возбуждение, как будто ее накормили самой питательной едой.
Странные человек был одет полностью в черное, и только серовато-синее лицо и рука без перчатки выделяли его из густых теней, которые становились еще более расплывчатыми из-за фитиля лампы, подвешенного к балке. Больше здесь не было источников света. Фитиль шипел и бросал дрожащие блики, как будто его пропитали прогорклым маслом.
Человек подошел странной прыгающей походкой и сел на перевернутую коробку из-под пива. Фэйт подумала, что он сидел скорее по-волчьи. Он заговорил и в его голосе, хоть и грубом, зазвучали нежные, приторные нотки. Сейчас, когда он был рядом, она чувствовала особый, поначалу незнакомый, запах.
– Ты хочешь знать, кто я? – спросил он.
– Я попала в аварию?
– О, нет!
– Мы у миссис Лессингем?
– Миссис Лессингем тебя не ждет.
– Но она же писала мне.
– Нет.
– Как же! Я читала ее письмо. Это был ее почерк.
– Как бы тяжело тебе ни было это осознать, но миссис Лессингем не писала письмо. Я написал его. Я был тем, закутанным в одежды, пассажиром в поезде. И я привел тебя сюда.
– Но… Как? – изумленно спросил Фэйт.
– Смотри.
Снова она увидела сияющие глаза и лицо, похожее на волчью морду, снова ощутила, как к ней подкрадывается чудесное забвение. Потом глаза, лицо и приятное томление исчезли. Перед Фэйт опять сидел человек с травмированными глазами, сморщенной кожей и редкой остроконечной бородкой.
– Ты меня не боишься, Фэйт.
И она, самая нервная из девушек, действительно не боялась. Ни ужасное похищение, ни отвратительный подвал, ни этот страшный человек не вызывали у нее дрожи.
– Я привел тебя сюда, чтобы рассказать долгую и странную историю. Я хотел бы, чтобы твое истинное «я», твоя бессмертная сущность поняла ее.
– Есть ли в нас бессмертная сущность?
Одна часть души Фэйт отказывалась верить в подобные вещи. Однако другая ее часть, унаследованная от Винса, была полна рассказами о немертвых странных созданиях. Эти яркие и казавшиеся правдой истории она слышала от Бордера в те пугающие моменты, когда он совершенно не походил на земных людей. А теперь этот…незнакомец говорил то же самое. Также эмоционально как Винс, он вещал, что можно быть неподвластным смерти. Люди в подавляющем большинстве насмехаются над такой возможностью. Но высшего знания удостоены те, кто правит большинством. Он объяснил, что человечеством управляли тайные силы, о которых ученые, изучающие факты, не знали ничего. Фэйт должна понимать, что среди бесчисленного множества людей обязательно появляются существа, напоминающие обитателей земли только внешне, и куда больше связанные с невидимыми силами, чем с мужчинами и женщинами этого мира. Коротко говоря, им дарована возможность оставаться бессмертными, стоя одной ногой в мире людей, другой – в мире потустороннем.
– Мой отец рассказывал о том же, – признала Фэйт.
Эти рассуждения отягощали ее душу, но не убеждали ее. Сейчас ее разум и дух были ослаблены, но все же она смогла задать вопрос.
– Так ты похитил меня, чтобы убедить в правильности теорий отца? Или он нанял тебя, чтобы ты провел какой-то эксперимент и заставил меня поверить?
– Я говорил, что привел тебя сюда, чтобы рассказать длинную и очень странную историю. Она началась, когда мы родились, а случилось это в одно время. Хотя на самом деле она началась раньше, в момент нашего зачатия, или, если быть точнее, даже задолго до этого.
У ее истоков стоит тот, кого ты зовешь отцом и в ком есть нечто сверхчеловеческое. По чистой случайности ты не унаследовала его способности. Так вирус в крови матери минует одного близнеца, но заражает другого.
История на самом деле начинается с его родителя, который связал себя с немертвыми странным способом, несоответствующим нашему закону, закону Невидимых, Безмолвных, Безымянных. Предбессмертие имеет одну странную особенность. Если тот, кто в родстве с немертвыми, разрушает чье-то бессмертие, он уничтожает и собственную возможность жить вечно. В человеке, которого ты зовешь отцом, влияние потустороннего определенно подчинялось человеческому. Он больше интересовался человеческой жизнью, чем жизнью немертвых. С того момента, как его семя оказалось в утробе твоей матери, Бордера стала волновать лишь смертная часть его души.
Твой дед боролся за дары немертвых, пробивая границы смертных, и оказался связан с одним из его животных медиумов. Он боялся предательства своего сына, его отступничества. Он сошелся с последователем Черного Анимизма, и они приехали в ваш город, где твоего деда показывали на ярмарках под именем Непостижимое. Он действительно оставался непостижимым для человеческого ума.
Я должен был родиться таким же, как дед, получив бессмертие, несмотря на возможное отречение нашего отца. Непостижимое пришел к твоей матери, нашей матери, в критический момент и использовал свои силы, чтобы дар немертвых проник в ее утробу. Наш отец застрелил смертное тело деда, а потом разрушил и его бессмертную часть. Так Винсент Бордер лишился и собственной вечной жизни, следуя теперь лишь человеческим устремлениям. Однако он знал, что его ребенок родится монстром, поскольку проклятие его жены и появление в тот момент Непостижимого приведет к неизбежному итогу.
Он решил сохранить видимость брака с женщиной, чья безумная страсть к нему превратилась теперь в отвращение. Наш отец стал искать утешение и компанию на стороне. Он познакомился с акушеркой, которую семейный врач направил к его жене. Они стали любовниками. Потом отец узнал, что у нее есть сестра, которая должна родить нежеланного ребенка примерно в то же время, когда и его несчастный отпрыск появится на свет.
Отец заплатил акушерке, чтобы она подменила детей. Замысел удался отчасти благодаря ловкости, отчасти благодаря удаче. Но судьба сыграла с Бордером странную шутку. Кроме сына, который, как он и думал, оказался монстром, у него родилась еще нормальная дочь. У сестры акушерки тоже родился мальчик. Все складывалось благоприятно. В итоге жена Бордера удостоилась счастья материнства – ей вручили здоровых мальчика и девочку.
Я был ее настоящим сыном, ты – дочерью. Я обречен пребывать в животном теле. Вся моя человеческая жизнь пошла под откос из-за проклятия этой женщины. Я унаследовал от отца и деда дар бессмертия, но что проку мне от него, если я должен жить как зверь?
Он замолчал и к дальнейшему смущению шокированной девушки, начал раздеваться. Однако скоро стало понятно, что ее чувствительная натура не пострадает. Все его тело было покрыто грубой шерстью. Сбросив одежду, существо, которое называло себя ее братом, стало бегать туда-сюда, едва касаясь земли. Неожиданно оно остановилось и скорчилось около нее.
– Моя приемная мать была дочерью антрепренёра, отчасти цыгана, отчасти корнуолльца. Тот отказался принимать деньги от Бордера, но она взяла их. Помимо того, что усыновив маленького монстра, опекунша стала богаче, она еще и решила заработать на моем уродстве. Показывая меня на ярмарках по всему континенту и на Востоке, она преуспела. В последние годы она начала пить и разговаривать во сне.
Постепенно я узнал правду. С ненавистью и горечью я понял, что не должен был родиться чудовищем. Я не только мог бы жить среди людей как равный, но и бесконечно превосходить их, ведь я обладал силами, которые к тому времени начали проявляться.
Наконец, я убил ее и пришёл сюда, чтобы помогать и заботиться о тебе. И чтобы отомстить ей.
– Моей матери? – голос Фэйт дрогнул.
Мысленно она назвала рассказ мешаниной глупостей, порожденной умом, таким же изуродованным, как и тело. По мере того, как ее ненормальный собеседник погружался в свою историю, она чувствовала, как в ней нарастает тошнотворный страх. Где она? Как она сюда попала? В пользу магии говорило то, что она была здесь, в этом ужасном подвале, и понятия не имела как тут оказалась. Она хорошо помнила свое путешествие на поезде до тоннеля. Потом – пустота. Размышляя, она пришла к выводу, что ее напугали сияющие глаза и, скорее всего, она упала в обморок.
И все же здравый смысл подсказывал, что эта версия не объясняла многие невероятные вещи. Она была здесь, во власти звероподобного существа, не имея понятия о том, где находится, и похоже, ей суждено было оставаться его пленницей. Как ее накормили? Она не только не чувствовала голода, но была бодрее, чем когда-либо. Ее переполняла невероятная сила.
Фэйт быстро взглянула вверх и на мгновение ей показалось, что она снова видит сияющие глаза и клыкастую пасть, дополняющие звериное тело ее похитителя. Но когда их взгляды встретились, видение исчезло, и вместо него опять появились травмированные, мутные глаза и заросший бородой, сморщенный рот.
Его мягкое лицо выражало доброжелательность, симпатию и готовность защищать. Еще никогда она не испытывала такого сильного желания помедлить с выводами и согласиться с утверждениями существа. Но, сказала себе Фэйт, это абсолютно невозможно. Ничто не заставит ее разделить его ненависть к Мэри или согласиться с преступными намерениями против женщины, которую она любила больше всего на свете.
Кроме того она любой ценой должна узнать, что похититель намерен сделать с ней. Помимо страха перед самим звероподобным существом, Фэйт боялась еще и того, что подпитывало его чужеродность. То же чувство она испытывала, когда Винс рассказывал ей о бессмертии. Нечто, пребывающее вне границ безумия, скрывалось в ее отце и ярко проявлялось в этом получеловеке.
Могли ли их обещания сделать её немертвой оказаться… О, в эту яму, полную ужасов, глупо даже заглядывать.
– Для чего ты привел меня сюда? Чтобы рассказать эту историю?
– Теперь, когда тебе все известно, неужели ты не хочешь, чтобы мы были вместе? Ты ведь понимаешь, что я твой брат, не смотря на то, как выгляжу?
– Да, я поняла, все что ты сказал, – уклончиво ответила она. – Ты собираешься держать меня в этом ужасном месте?
– Некоторое время…
– Но… – ей хотелось столько высказать и так много протестовать, что язык отнялся. – Как я буду здесь мыться, во что переодеваться? ... И что есть?
Первые вопросы он проигнорировал, на последний ответил.
– Я тебя уже накормил и поел сам, – ответил он. – Наша пища не только дает силы, но и готовит к тому, что будет дальше.
– Что будет дальше? – спросила она шепотом.
Он понес такую невозможную отвратительную бессмыслицу, что желудок Фэйт сжался, а разум помутнел, но не настолько, чтобы она не смогла сознать две главных идеи Говины: она и Мэри должны умереть, но умереть по разным причинам. Фэйт уйдет из жизни вместе с Говиной, чтобы в несмерти они были вечно вместе и вечно свободны, а Мэри он убьет, чтобы обречь ее на бесконечные страдания.
Внезапно Фэйт, никогда не отличавшаяся хорошим самообладанием, потеряла над собой контроль. Она разразилась бесконечными воплями.
Говина смотрел на нее сначала беспомощно, потом расстроено, словно понимая, что она явно не подходит для тех обрядов, что он предлагал, что она не поверила его истории и считает его сумасшедшим, и что ему придётся предъявить свидетелей и весомые доказательства, чтобы убедить ее.
Его жизнь с Холли, пусть и до некоторой степени образованной, не подготовила его к обычному упрямству умов, привыкших цепляться за научные факты или за здравый смысл. Говина не мог осознать, что явления, которые его уникальной душе ясны как день, для обычного мужчины или женщины темнее ночи.
Его человеческий разум, захваченный животной примитивностью, не мог постичь никакой закон, кроме собственного. Ум этого получеловека был гибким, но все же основывался на инстинктах, и не мог существовать ни в какой системе правил, поскольку не знал ответственности.
Говина не собирался отказываться от сестры несмотря на то, что она была бестолковой. Существовали и иные способы. Он пойдет другим путем, и в итоге она потянется к нему, как ребенок к матери. Между ними возникнет таинственная нерушимая связь, которая продлится не день, не год и не сто лет, а будет вечной.