Заведомо проигрышная война

Артём невольно потрогал выцветшую вышивку на своём рукаве — логотип их первой игры, сделанный руками фанатов. Его потёртые джинсы и удобные кроссовки казались вызывающе неформальными в этой атмосфере стерильной серьёзности.

Ещё один слайд, ещё одна презентация, — механически думал он, наблюдая, как финансовый директор лихорадочно листал документы. Но сквозь усталость и рутину в его сознании пробивалась одна навязчивая мысль — рыжие волосы, зелёные глаза, полные ярости, и тот вызывающий жест, когда она...

Сосредоточься, Громов, — мысленно одёрнул он себя, замечая вопрошающий взгляд юриста.

Но образ Марины не отпускал — как она вся напряжённая, с горящими щеками, демонстративно разрывая его визитку. Ни одна женщина ещё не вела себя с ним так... неприлично искренне.

К шести вечера, когда последний инвестор наконец покинул офис, Артём подошёл к окну. Внизу, у служебного входа, уже собирались сотрудники. Его пальцы нервно барабанили по стеклу.

Она обязательно появится. И на этот раз...

Мысль оборвалась. В зеркальном отражении он увидел своё лицо — усталое, но с непривычным блеском в глазах. Это было ново. Очень ново.

Пятнадцать минут спустя чёрный спортивный автомобиль уже стоял у главного входа. Артём опирался о капот, стараясь выглядеть непринуждённо. В кармане лежали приглашения в самый роскошный ресторан, куда невозможно попасть без брони за месяц.

Он привык побеждать. Привык, что женщины прощают ему всё — и вспыльчивость, и бесцеремонность, и даже те самые проклятые мотоциклы. Но с Мариной... Он знал: с ней всё будет иначе, сложнее и увлекательнее.

Когда стеклянные двери наконец распахнулись, его сердце неожиданно ёкнуло.

— Марина! — он сделал шаг вперёд, намеренно не скрывая дорогую машину за своей спиной. — Как насчёт обещанного ужина? Столик я уже забронировал. Шеф обещал лично приготовить для нас трюфельные равиоли. Идеальный способ расслабиться после рабочего дня, не находишь?

Марина медленно подняла взгляд — сначала на автомобиль, потом на него. В её зелёных глазах вспыхнуло что-то, отдалённо напоминающее разочарование, смешанное с едкой усмешкой.

— Решили сменить мотоцикл на что-то «презентабельнее»? Как... предсказуемо.

Артём почувствовал, как горячая волна прокатилась по его шее.

— Разочарована? — парировал он, нарочито расслабленно опершись о капот. — Могу вернуть мотоцикл, если тебя смущает комфорт.

— Не беспокойтесь, — она провела пальцем по зеркальному боку машины, оставляя едва заметный след. — Просто думала, вы оригинальнее... Видимо, переоценила.

Марина скрестила руки на груди. Ветер играл её рыжими прядями, а уличные фонари зажигали в глазах золотые искры.

Артём закусил губу.

— А что бы впечатлило? — спросил он, внезапно осознав, что действительно хочет знать ответ.

Марина прищурилась, будто рассматривая редкий экспонат.

— Честность, например, — сказала она просто. — Хотя... — лёгкий наклон головы, — ...это, кажется, не в вашем стиле. Послушайте, Громов, — она произнесла его фамилию с подчёркнутой формальностью, — я не из тех девочек, которых можно купить дорогим ужином. Или машиной. Или чем там ещё вы обычно заманиваете своих... поклонниц.

— Ой, да ладно тебе, — он неожиданно рассмеялся. — Мы оба знаем — ты уже простила меня...

— Мечтай, — бросила она через плечо, собираясь уйти.

Он замер. В голове пронеслось: "Отступать? Или настаивать?" Но что-то в её взгляде — не злость даже, а скорее вызов — заставило его изменить тактику.

— Хорошо, — Артём неожиданно улыбнулся, доставая из кармана те самые приглашения. — Тогда, может, просто возьмёшь их? На случай, если передумаешь.

Марина обернулась, посмотрела на конверт, потом на него. В уголках её губ дрогнуло что-то, почти похожее на улыбку.

— Вы действительно не привыкли слышать "нет", не так ли? — её голос звучал как шёлк по лезвию. Она медленно покачала головой, но... пальцы всё же сомкнулись на конверте.

— Ладно. Возьму.

И вдруг шагнула вперёд, сократив расстояние между ними до опасной близости. Снежинки кружились вокруг, словно зачарованные её движением, оседая на её ресницах и рыжих прядях.

— Но только чтобы вы отстали, — прошептала она, проводя уголком конверта по его груди — медленно, почти нежно, будто вычерчивая невидимый узор.

Её глаза — зелёные, как море после шторма — не отпускали его взгляд.

— Хотя... — губы Марины приоткрылись в полуулыбке, — если хотите попробовать ещё раз... начните с цветов. Хризантемы. Белые.

Она отстранилась так же внезапно, как и приблизилась, оставив его с бьющимся сердцем и кончиками пальцев, всё ещё чувствующими тепло её дыхания.

— Это согласие? — крикнул он вслед.

Марина не обернулась, только подняла руку, лениво помахав конвертом — как флагом своей победы.

— Интерпретируй как знаешь, Громов.

Артём смотрел ей вслед, вдруг осознавая странную, почти раздражающую вещь: впервые за долгие годы ему было... интересно.

Не потому что она играла в недоступность — он знал все эти игры наизусть. Не потому что кокетничала — он видел насквозь любую фальшь.

А потому что она была настоящей. Хитрой. Неуловимой.

Она любила себя — это читалось в каждом движении, в каждом взгляде. Не отказывала себе в удовольствиях, но и не продавалась за них. Не подпускала близко — если сама не хотела этого.

И эта настоящесть, эта игра, в которой он не был ведущим, обжигала куда сильнее, чем любое проявление кокетства.

Впервые за долгое время Артём Громов с нетерпением ждал завтрашнего дня.

Марина шла по вечерним улицам, сжимая в руке бархатный конверт с золотым тиснением. Внутри хрустели заветные приглашения — пропуск в место, куда даже самые влиятельные бизнесмены записывались за месяц вперед.

Чертов Громов... — мысленно выругалась она, чувствуя, как тепло разливается по щекам.

Он ей нравился. Нравился его дерзкий взгляд, эта самоуверенная ухмылка, даже то, как он стоял сегодня у своего автомобиля — будто весь мир вращался вокруг него. Но она никогда не позволит себе показать этого. Слишком часто обжигалась, слишком хорошо знала цену мужским обещаниям.

"Бери от них максимум, но никогда не отдавай всю себя" — этот принцип, выстраданный годами, стал ее негласным правилом.

С кем бы сходить? Не пропадать же приглашениям...

Марина вздохнула, представляя, в каком состоянии сейчас подруга.

Нет, вечер в ресторане явно не то, что ей сейчас нужно...

Мысль о предстоящем разговоре Алесты с Сергеем вызвала в Марине странное смятение.

Где-то под рёбрами заныло — не то от досады, не то от дурного предчувствия. Она никогда не понимала, что Алеста нашла в этом пресном, как овсянка без соли, человеке. Но и радости от того, что подруга обречена выйти за Дениса — того, кого якобы ненавидит — не было.

Ненавидит?

Марина закатила глаза.

— Да брось ты, — прошептала себе под нос, — они оба как слепые котята в подвале — шипят, а сами тянутся друг к другу.

Может, хоть разберутся наконец в этих своих запутанных чувствах.

Или перегрызут глотки.

В любом случае — будет хоть какой-то итог.

Марина снова перевела взгляд на билеты.

Родители!

Марина замедлила шаг. Ее мама как раз вчера вздыхала о том, что они с отцом так редко выбираются куда-то.

Пусть родители порадуются. А Громов... пусть думает, что подарил мне просто красивый вечер...

Где-то в глубине души теплилась мысль, что он наверняка ждал ее сегодня в том самом ресторане. Ждал, чтобы увидеть, как она, покоренная его щедростью, смягчится.

Как же он ошибался.

Уголки ее губ дрогнули в едва уловимой улыбке.

Но игра только начинается, господин Громов. И правила буду устанавливать я...

Она достала телефон и набрала номер родителей.

— Мам, у меня для тебя и папы сюрприз…

Глава 9

Квартира встретила Алесту гробовой тишиной. Она щёлкнула выключателем — ослепительная вспышка света резанула глаза, будто намеренно усиливая пульсирующую боль в висках. Она не стала сопротивляться тяжести в ногах — каблуки со стуком, напоминающим падение костяшек домино, покатились по паркету, а сама она медленно осела вдоль стены, будто её тело вдруг стало непосильной ношей.

Спина ощущала ледяной металл двери даже сквозь ткань пальто. Колени, подтянутые к груди, образовали хрупкий барьер между ней и всем миром. Усталость растекалась по венам тёплым свинцом, парализуя мышцы, но сознание, словно перегретый процессор, продолжало прокручивать один и тот же мучительный алгоритм.

Тишину разрезали размеренные шаги — неспешные, уверенные, с чётким ритмом человека, привыкшего владеть пространством. В арочном проёме материализовалась фигура Сергея: белоснежная футболка, облегающая рельеф торса, дорогие спортивные брюки, смягчающие строгий силуэт. Экран смартфона отбрасывал голубоватые блики на его лицо.

Он поднял глаза — взгляд скользнул по её сжавшейся фигуре с той же беглой оценкой, которую обычно бросают на случайно забытый в прихожей зонт. Пальцы продолжали танцевать по стеклянной поверхности, набирая какое-то важное сообщение.

— Опять задержалась? — спросил он, и голос его, окрашенный равнодушной привычкой, растворился в полумраке прихожей, словно капля чернил в стакане воды. Пальцы, продолговатые и ухоженные, не прерывали своего механического танца по сенсорному экрану, где мелькали цифры, графики и обрывки чужих, более важных разговоров.

— Да, — ответила Алеста, и это короткое слово, сжатое в комок где-то в районе солнечного сплетения, прорвалось наружу с усилием.

Он кивнул, совершив это движение головой с той же автоматичностью, с какой машина подтверждает принятие команды, и его взгляд, скользнув по её фигуре, застывшей в дверном проёме, тут же вернулся к голубоватому свечению дисплея, как стрелка компаса, неизменно находящая север.

— Ужин в холодильнике, — произнёс он, и в этих словах не было ни заботы, ни раздражения — только констатация факта, сухая и беспристрастная, как запись в бухгалтерской книге. — Разогрей, если хочешь.

Фраза повисла в воздухе, лишённая даже эха, и Алеста почувствовала, как что-то внутри неё сжимается — не больно, но ощутимо.

Его равнодушие, холодное и совершенное, как отполированный лёд, обожгло её сильнее, чем любая вспышка гнева. В нём не было даже намёка на интерес — ни к тому, что с ней происходило, ни к тому, что она чувствовала в этот момент.

Она наблюдала, как он поворачивается к ней спиной и уходит вглубь квартиры, растворяясь в полумраке коридора, продолжая на ходу что-то набирать на телефоне, полностью погружённый в свой мир, в свою жизнь, где она давно уже стала не участником, а всего лишь фоновым элементом.

И самое страшное было в том, что она не могла даже сказать, когда именно это произошло — когда она перестала быть для него человеком и превратилась в часть интерьера, в удобную, но необязательную деталь, вроде диванной подушки, которую можно перекладывать с места на место, не задумываясь о её ощущениях.