Полная версия
Агнец
Сан Кипари
Агнец
Глава 1
СмертьДаменсток, 2 августа, 1044 год
Время 17:13
Литературный клуб «Зелёная лампа»
Агнец решил окончить жизнь самоубийством.
Ничего уже не прельщало его: ни семья, ни друзья, коих на самом деле не было, ни еда, ни любовь, ни карьера, ни работа писателя, ни хобби художника, – ничего уже не держало его в этом бренном мире. Ничего не приносило удовольствия, как это было пару месяцев назад, когда он еле-еле держался за свою жалкую жизнь и руками, и ногами и бился в попытках доказать себе, что жизнь – величайший подарок судьбы, который нужно беречь и которым надо наслаждаться сполна, пока есть время. Однако одновременно с этим он считал, что его время вышло и пора отправляться в мир иной, покоиться глубоко под матушкой-землёй.
Он правда пытался наслаждаться жизнью и жить, ощущать землю под ногами, набирать в грудь свежий воздух и любоваться прекрасными видами родного города и природы, вдохновляться их живописностью, как творец, и жить, жить! Однако попытки эти были ничтожно слабы и, подобно свече, с каждым днём сгорали дотла. Ему было тяжело даже вставать по утрам, открывать глаза, умываться, чистить зубы, завтракать и садиться за работу; тело наливалось свинцом, желудок заполонялся пустотой до тошноты и всё, что он мог делать, проснувшись, – лежать, смотреть в потолок и думать о том, когда это всё закончится, воображая свою активную деятельность, на которую не хватало сил. У него ни на что уже не осталось сил.
Агнец хотел закрыть глаза, чтобы никогда не проснуться; хотел, чтобы его погребли и простились с ним раз и навсегда, чтобы его вовсе забыли и вычеркнули из истории (хотя он всё равно оставил весьма большой след в литературе и в художественном искусстве и ничем не смог бы его стереть). Если поначалу он приписывал слабость лености, то с каждым прожитым днём понимал, что его охватил дурной недуг, чьё лечение – смерть, и никакие доктора ему не помогут, никакие травы или лекарства не подействуют.
Конечно, он здраво осознавал, что смерть – не выход, что надо бороться до конца и не предаваться дурным мыслям, отбиваться от них и быть крепче, но думы о кончине привлекали всё сильнее, нежели думы о жизни. В разваливающейся колеснице жизни Агнца уже не было радости, не было печали, – существовала лишь непроглядная тьма и бесконечная карусель однообразных дней. И он с удовольствием представлял свою смерть; представлял, как лежит там, глубоко под землёй и, смежив уставшие веки, отдыхает от жизненной суеты.
Недавно он даже съездил в соседний городок и пробыл там целую неделю, заполняя дни различными экскурсиями, лекциями, походами по магазинам и прогулками. Однако обновление вида ему не помогло, и он в ещё большем трауре вернулся в столицу.
Агнец пытался с головой окунуться в ранее любимую работу и писать, пока не устанет рука, пока не отяжелеет голова, пока не заколет спину, трудиться денно и нощно, но работа совсем не шла: идеи сюжетов ему не нравились, слова не складывались в предложения, и он, ненавидя себя, в приступе безудержной истерии рвал черновики и сжигал исписанные лепестки творческого, но гниющего древа в тазу. «Ничего не выходит!» – мысленно вопил он от отчаяния.
Агнец пытался влиться в художественную стезю, но вместо удовольствия получил в подарок от судьбы выгорание. В гневных припадках, когда у него ничего не выходило, он рвал полотна и комкал бумагу, ломал кисти и бросался в стены палитрой, пинал мольберт и бился головой о стол.
Он окончательно впал в отчаяние: ненавидел своё прошлое, невзлюбил настоящее и не видел будущего, потому он решил всё бросить и с разбегу кинуться в объятия так манящей смерти! Однако даже смерть оказалась для него тяжела и непосильна.
Агнец пытался броситься под машину, но как назло машины с бранящимися водителями вовремя останавливались или сердобольные люди не давали ему лечь под колёса; давился горсткой таблеток, но они вылезали из него вместе с рвотой и не хотели отравлять слишком здоровый организм; резался, но кровь тут же чудесным образом сворачивалась, несмотря на глубины порезов; думал выпрыгнуть из окна, но его останавливала мысль о том, что если его распластанное по асфальту тело увидят дети и сломают себе психику, то, коли он выживет, никогда себе этого не простит, – в общем, жизнь перестала его ласкать, и даже смерть повернулась к нему спиной.
Нет, вы не подумайте, что Агнец всю жизнь был отчаянным самоубийцей! На людях он всегда казался весёлым, энергичным, отзывчивым и доброй души человеком, который, казалось, стойко выдерживает любые жизненные испытания и помогает остальным так же держаться на плаву, чтобы жить и наслаждаться каждым прожитым днем!.. Но всё это – лишь образ, который все любили за душевность и сердобольность; его любили за то, что он всегда приходил на помощь, поддерживал, никогда ни с кем не ругался, никого не обижал, не унижал и мог поделиться дельным советом.
Агнец устал притворяться жизнерадостным, ведь на самом деле он таким не являлся, потому на неделю заперся дома, не выходил на связь и лежал в постели, проклиная своё бессилие перед проклятой душевной болезнью. Конечно, порой приходилось отвечать знакомым, чтобы о нём не беспокоились, но делалось всё это с трудом, неохотой. Ему просто хотелось молчаливо и бесследно исчезнуть из этого мира, никого не потревожив; хотелось зарыться в тёплую бархатную землю, слушать, как шуршит трава над головой, и как вороны поют о нём умершем.
Что до внешности Агнца, то это был действительно агнец в человеческом обличии: чисто-белые волосы его формой и завитком походили на воздушный зефир, светлый пушок ресниц ярко сверкал на фоне чёрных кругов вокруг голубых потухших глаз, кожа сверкала белизной. Нос был вздёрнут, губы – бледные, тонкие, уши – острые, черты лица – мягкие. Телосложением он был тощ и слаб, а одевался всегда в белые костюмы с пёстрыми галстуками-бабочками, за что коллеги прозвали его «святым прозаиком» (даже писательский псевдоним его был «Агнец Божий»). Однако было кое-что, что выбивалось из его миловидного мальчишечьего облика – утробный басистый голос, который своей бархатистостью поражал многих и даже покорял девичьи сердца. Гордился ли им сам Агнец? Не особо. Он вообще собой не гордился, будем честны.
Самое важное решение в своей жизни он принял, пока сидел за столом в литературном клубе «Зелёная лампа» в окружении творческих приятелей: прозаика Луи Девиля, поэта Матвея Крутенко и прозаика-критика Иосифа Эпикура.
Луи Девиль был приезжим автором, решившим покорить великий Яоки, и самым младшим в компании: ему только-только исполнилось двадцать три года. Это был свежий и добродушный, но чрезмерно самоуверенный и упёртый юноша с тёмными волнистыми волосами, собранными в два хвостика по бокам, мягкими чертами лица, округлыми густыми бровями и крупными малахитовыми глазами. Одевался он всегда в одно и то же: чёрный плащ с капюшоном, что на груди превращались в лацканы, белую блузку с воротом, коричневые палаццо и кроссовки. Говорил он ломано и любил играться с иностранными фразочками, отчего не все его всегда понимали. Помимо прочего он очень любил споры и спорил настолько рьяно, что иностранные слова мешались друг с другом, превращаясь в кашу, пена блестела на тонких губах, брови почти скрещивались в переносице, а глаза сверкали пламенем азарта. В творческой стезе Луи прославился спорными сюжетами и необъятной галереей различных персонажей, коих он наделял чрезмерной карикатурностью и часто высмеивал.
Тридцатилетний Матвей Крутенко привлекал внимание своей эпатажной внешностью и весьма нахальным поведением. Его все знали, но не все уважали и любили; с ним постоянно ругались из-за его острых словечек и выходок: то он кого-то мог дёрнуть за нос, то с кем-то подерётся, то кого-то ущипнёт за бока и больно потянет за щёки – в общем, он шалил, как злобный ребёнок, и за шалости его прозвали «Матвейка-шебушейка». Выглядел он под стать своему поведению: закрученные у лица, подобно бакенбардам, большие локоны ярко-красных волос сверкали огнём, скрывавшие его узкие глаза тёмные квадратные очки, вечно поднятая вверх одна бровь и нахмуренная вторая. Но ещё больше на него обращали внимание из-за одежды. Матвей до безумия обожал асимметрию: то поднимет один лацкан пиджака, то одну сторону рубашечного ворота, то одну штанину завернёт и гордо ходил в таких, зачастую, нелепых одеяниях. И в своих произведениях он из раза в раз поднимал животрепещущие темы и колко высказывался о них, заставляя критиков и читателей трещать от переизбытка различных эмоций.
Иосиф Эпикур был вторым после Агнца по молчаливости человеком. Его мало кто знал в творческом мире, но знающие уважали его за глубокие размышления на сложные и важные темы. Характером он был спокоен и рассудителен, всегда прерывал чужие ссоры на корню и выступал третьим лицом в конфликтах, отыгрывая роль «судьи». Внешне это был тридцатиоднолетний мужчина с длинной смоляной тройной бородкой и усами, густыми пышными иссиня-чёрными волосами, голубыми «грустными» глазами (веки его были опущены, создавая печальный взор) и бледной кожей, ибо он из-за чувствительной кожи в любую погоду гулял под чёрным зонтом. Одевался он всегда стильно, и на сей раз не поскупился на образ: на нём была синяя рубашка с диковинным воротом, широкими рукавами-фонарями и длинными манжетами с золотистыми запонками, охристые брюки на бордовых подтяжках и лакированные туфли на небольшом каблучке. Порой на нос он цеплял пенсне, превращающее его в мудрого старца.
После игры в карты, четвёрка решила взяться за обсуждение щекотливых тем и первое, к чему они обратились, была тема жизни и смерти. Агнец, сидевший по другую сторону стола от коллег, молчаливо слушал их доводы, погружаясь в мрачные думы, и всякий раз возвращался к страшной мечте о смерти.
– На самом деле смерть – очень страшная вещь, – сказал Луи с циничной улыбкой. – Ах, если бы сейчас учёные создать пилюлю для вечной жизни! М-м...
– А ты что, смерти боишься? – усмехнулся Матвей.
– Да, честно, я бояться смерти и не хотеть умирать, поэтому, если появится возможность обрести не смерть, я быть первым в рядах испытуемых!
– Господи, ну зачем бояться смерти? Это естественный процесс, все мы когда-нибудь будем гнить под землёй! Вообще, по моему скромному мнению, смерть – самая справедливая вещь в мире! Её никому не избежать, потому смерть накажет всех, кто её достоин.
– Смерть нам не страшна, ибо пока есть мы, смерти нет, а если есть смерть, то уже нет нас, – добавил стоящий возле него критик Эпикур.
– Ага, верно. Но, Матуэйка, а как же добрые люди? – спросил Луи.
– Ну не бывает полностью добрых людей, поэтому смерть карает всех, всех, всех! И даже добрых, казалось бы, людей. Вот я, к примеру, совсем не добрый и признаю это, я даже горжусь этим, так как все слепо стремятся к доброте, а я к ней не стремлюсь и вообще веду себя так, каким меня мать родила, то есть я искренен в отличие от тех лжецов, которых поощряет наше гнилое общество! И ты, Луи, совсем не добрый, и ты, Иосиф, тоже; я уверен, ваши мысли очень, очень черны.
– Всё быть может, – пожал Девиль плечами. – А Агнец? Он тоже зло?
– Агнец... Тоже, наверное. А вообще в нашем бренном существовании самое страшное не смерть, а самоубийцы, ибо они забирают не только одну свою жизнь, они разрушают себя и свой собственный мир, который должен быть им дорог, как память. Да и насколько же человек может отчаяться, чтобы совершить этот страшный грех?
– Даже не представляешь, насколько... – пробубнил Агнец, скрестив руки на груди.
– Но иногда люди совершают суицид по глупости, – сказал Иосиф.
– Да, но меня пугают именно здравомыслящие суицидники. Лично я бы ни за что не простился со своей жизнью. Вы уж простите, но я безумно берегу её!
– А здравомыслящих suicidés1[1] не существовать, – возник Луи. – Все suicidés – нездоровый человек! Они либо болеть в мозге, либо souffrent de la rate2[2].
– А вот моё мнение, что суицидальные наклонности не являются точным признаком психического расстройства! – парировал Матвей. – И вообще, лучше людей с такими наклонностями убивать!
– Как? Убить? То есть исполнить его намерение?
– Э-э...
Крутенко запутался в своём мнении.
– Я считаю, что суицид – это манипуляция, – добавил Иосиф. – Страшная манипуляция, которая действительно работает на многих. Так сказать, суицид – это ферзь в шахматной игре манипуляций, которая чаще всего работает. Люди по природе своей сердобольны, только кто-то развивает свою сердобольность, а кто-то, наоборот, хоронит её.
– Во-во! – воскликнул поэт, до конца не разобравшись в себе. – Меня пугает, что самоубийцы вообще не думают о других! Эгоисты – вот они кто, а не суицидники! Нет бы подумать об окружающих, да и их пожалеть, в конце концов, раз себя не жалко! А тех, кто их трупы убирает? А тех, кто их по-настоящему любил и ценил? Они ни о ком не могут подумать, только и могут, что вызывать у других жалость и дикий страх!
– Et ils ont du mal à penser aux autres3[3], – ответил Девиль. – Если ты не suicidé, то ты не понять их мышление и мотивацию. Вообще, я читать, что suicides разделяться на несколько видов. Помнить там говориться об... избегании, самонаказании и призыве. Призыв – это крик о помощи, самонаказание – искупление мнимой вины, которая терзать измученные души, а избегание – способ уходить от страдания или наказания. Вот, к примеру, если бы вы не отдать большой долг, а срок приближаться, то что первое прийти на ум? Правильно: суицид! Увы и ах, так работать наш проклятый мозг.
– Ого, ты прямо-таки изучал это дело! – удивился Крутенко.
– Конечно! – задрал нос Луи. – Мне интересно читать про их сложную, как мелкий механизм, психологию. Но в любом случае тут, среди нас, нет самоубийц, поэтому за них мы говорить не сметь, вернее, сказать, что они чувствовать и думать. Да и не нам их судить! Верно, Агнец?
Агнец не понял, почему он обратился именно к нему, потому заметно побледнел, но всё же кивнул.
– Кстати, – обратился к нему Матвей, – а ты что думаешь по поводу смерти и суицидников, а, Агнец?
– Мне... мне очень жаль самоубийц и их родных людей. А смерть... я не боюсь смерти, – дрогнувшим голосом ответил Агнец. – Я скорее боюсь того, что за ней последует.
Тишину клинком прорезал хохот, – поэт Крутенко склонился над столом, отчего очки его сползли на кончик носа. Смех его привлёк постороннее внимание, и по залу поплыли перешёптывания.
– Ещё забавнее страх, вы посмотрите! – восклицал он сквозь хохот. – Боязнь того, что будет после смерти! Во умора! После смерти ничего не будет, потому что не существует никаких Богов или Дьяволов, и уж тем более каких-либо небесных судов, которые все так панически боятся! Есть только наш, – он поднял палец, – че-ло-ве-чес-кий суд, да и тот продажный да дырявый, как носок! Ну согласимся, что если бы мы были судьями, то не удержались бы при виде этих драгоценных монет и купюр!
– Et je parie!4[4] – вмешался Луи Девиль. – Во-первых, я бы не купиться, будь в той стопке даже миллиард. Я считать, что справедливость должна быть во всём. Во-вторых, я считать, что после смерти нас, всё-таки, ожидать суд, после которого нас отправить либо под землю, либо на перерождение!
– Моё мнение, что после смерти последует либо Рай, либо Ад. Как и говорится в Священном писании: за душой прибудет либо Белая Смерть, отправляющая души в Рай, либо Чёрная Смерть, тащащая грешников в Адский котёл, – добавил от себя Иосиф Эпикур.
Матвей хохотал без остановки, – настолько ему было смешно от слов коллег, что он не мог остановиться. Утерев слёзы и поправив очки, он цинично осклабился.
– Смешные вы, друзья! Не думал, что вы верующие...
– Это наше мировоззрение, а не вера, – поправил Иосиф.
– Да это одно и то же! В общем, давайте сойдёмся на том, что мы – не суицидники, потому мыслить о смерти не будем! Хотя наш мозг и в этом странен: ему до одури страшно думать о смерти, но, тем не менее, люди сами тянутся к ней, несмотря на свой страх, и заставляют этот свой страх расти в геометрической прогрессии. Ну всё, я наболтался; давайте-ка ещё одну партейку в дурака... Агнец, ты чего?
– Я? Ничего...
– А побледнел чего так?
– Я всегда бледный.
– Ага, как поганка! Цианида какого-нибудь наглотался, что ль? Ладно, шучу.
На том и завершился их разговор, за которым последовали обсуждения новинок в писательской стезе и их разгромная критика.
Агнец продолжал отмалчиваться, ибо особенно сегодня ему не хотелось ни говорить, ни видеть этих людей, коих раньше он считал близкими, но всего лишь знакомыми. Для себя он решил, что смерть – его единственное спасение и более нет лекарств от этой страшной болезни.
Сумерки куполом накрыли могучую столицу.
Шедший домой Агнец прошёл мимо небольшой будки с цветастой бисерной шторой вместо двери и остановился. Перед ним, споткнувшись о бордюр, со стоном наземь упал низкий старик в тёмно-синей мантии и белой густой бородой, скрывавшей почти всё его лицо кроме прямого носа и молодых васильковых глаз. На лбу у него сверкала синяя повязка с четырёхконечной звездой.
Агнец тотчас подбежал и поднял старика на ноги.
– Ах, спасибо, друг мой! – бодро сказал старик. Голос его был совсем юным.
– Вы не ушиблись?
– Нет-нет, совсем нет! Кто может ушибиться о столь небольшую преграду? Лишь коленка ноет, ай-яй... – старик поправил мантию с капюшоном. Добрая улыбка тронула его губы. – Ещё раз спасибо, друг мой. Могу ли я как-то отблагодарить тебя?
– Нет, не...
Но не успел Агнец договорить, как вдруг старик взял его ладонь и провёл по ней несколько кривых линий двумя пальцами, после чего печально качнул головой.
– Ах, малыш Агнец, беда тебя ждёт!
– Ч-что?
– Беда, говорю, страшная беда поджидает за углом! – он ладонью указал в сторону будки. – Зайдём ко мне на несколько мгновений, и ты обо всём узнаешь.
Агнец с недоверием покосился на старика, оказавшимся небезызвестным предсказателем Шиито-Крыто. Но откуда он знает его имя? Не шарлатан ли это? Зачем он его зовёт к себе? Чтобы обокрасть? Однако выбора старик ему не оставил, схватил его за руку и повёл внутрь будки с битком набитыми книгами шкафами, гобеленами, медальончиками, небольшими медными бюстиками Высших, пёстрыми атласными лентами и расписными тканями, украшавших тёмные стены. Посреди этого порядочного бардака стоял стол с четырьмя мягкими стульями. Агнец поражённо рассматривал это волшебное убранство и не мог наглядеться; казалось, впервые за долгое время огонёк вдохновения посетил его измученную душу.
Сев за стол, Шиито-Крыто указал ему на место напротив и снял капюшон, явив на свет каштановые вьющиеся волосы. Казалось, это был юноша, носивший поддельную бороду, ибо седина не тронула его головы.
– Здесь удобнее говорить, да и слышать нас никто не должен, друг мой. Как-никак, говорить со мной надо тет-а-тет.
– Ага, да... да...
– Обрати на меня внимание, друг мой!
– Я с вами...
– Нет, ты витаешь в облаках! Посмотри на меня.
– Я смотрю.
– Во-от, теперь иное дело.
– Итак... вы позвали меня сюда, чтобы поговорить. Вернее, вы хотите сказать, что увидели моё будущее?
– Да, друг мой, глаза мои узрели твоё будущее, и оно печально. Ожидает тебя возрождение, которое ты так долго искал, но его скоропостижно прервёт страшная беда.
– Беда? Какая?
– Этого я сказать не могу, иначе судьба станет жестокосердна к тебе. Малыш Агнец, зачем ты так отчаянно жаждешь смерти?
– Что? Откуда вы?..
– Я знаю о тебе многое, даже то, чего ты сам не знаешь. Не дивись, а соизволь ответить на мой вопрос.
– Мне... – Агнец судорожно вздохнул. – Мне всё осточертело, потому...
– Поэтому ты так жаждешь своей смерти?
– Можно и так сказать.
– Беда, ой беда! Нельзя тебе умирать, иначе на других беду нашлёшь!
– Почему нельзя? И кому нашлю?
– Тем, кого будешь ценить больше жизни.
– Мама?
– Ты ведь её не любишь, потому это не твоя мать. Поверь, на своём трудном жизненном пути ты ещё встретишь счастье, которого сам себя лишишь. Не смей умирать, нельзя тебе! Твоё призвание – жить, во что бы то ни стало, и творить! Слышишь?
Агнец улыбнулся уголками губ. Ему стало так смешно со слов предсказателя, что ухмылка невольно резала его губы. Конечно же он не верил ни единому его слову!
Поблагодарив старика и уверив его, что он обязательно его послушается, наш герой вышел из будки и направился дальше. Шиито-Крыто последовал за ним и, выглянув из-за бусин, проводил его опечаленным взором.
– Не поверил! – с отчаянием прошептал он и качнул головой, обращаясь в пустоту. – Хорошо, судьба, я доверяю его тебе. Научи мальчишку жизни, избави его от дурных мыслей, но не пытай слишком сильно! Этот мальчик не заслуживает зла; он и так измучен. Лучше приласкай его и помоги полюбить жизнь! Слышишь ли ты меня, судьба?..
Агнец вернулся в свой дом. Вернее, в квартиру, ибо назвать это место домом он не мог, так как не понимал до конца, где ему суждено находиться. Двойной щелчок ключей, – и его окружили белые стены, из-за которых коридор походил на лечебную палату, увешанные его же пейзажами и большим портретом Создателя5[5] в позолоченной раме. Квартира пропахла блаженным ароматом клубники и банана.
Переобувшись в рваные тапочки, он зашёл в неубранную спальню, размерами похожую на гробик, сел за уставленный книгами стол и сделал пометку о встрече с Шиито-Крыто. Его позабавил этот старик и даже немного вдохновил, но по возвращению домой это вдохновение, за которое он так отчаянно пытался держаться всю дорогу, как рукой смело. В бессилии оставив укатившуюся на пол ручку и толстую исписанную записную книжку, он в белом одеянии прилёг на пыльный холодный пол, покрытый пятнами от пролитых чая и кофе, и задумался, однако в то же время голова его была пуста.
Пролежал Агнец на полу около получаса, рассматривая пылинки, что звёздами сверкали при свете лампы, и смотря под кровать, во тьму, где, как ему с детства казалось, кто-то да обитает.
«Наверное Домовой давно уже съехал с этой грязной каморки и нашёл жилище приличнее», – усмехнулся Агнец.
Сев на полу и взглянув на большие старинные часы с гудевшим боем, он стал белее полотна и криво улыбнулся: пробила полночь. С тумбочки раздался телефонный звонок – звонил Луи, но Агнец решил не брать трубку. Пусть думают, что он уснул, а после пусть забудут его, как страшный сон!
И вот, третьего августа тысяча сорок четвёртого года, в свой двадцать пятый день рождения Агнец твёрдо решил завершить страницы своей начавшейся истории и отправиться в Кричащий лес.
Глава 2
Кричащий лесКричащий лес обрёл скандальную известность благодаря обитавшим в нём диких кровожадных животных, готовых растерзать любого зашедшего без спроса в их травяное жилище. И Агнец хорошо знал эти слухи, ибо в «Зелёной лампе» их часто обсуждали, потому в час ночи он с воодушевлением собрал вещи, взял побольше мяса, чтобы его запахом скорее привлечь зверей, зажёг керосиновый фонарь, оделся в свой любимый белый костюм с острыми лацканами, золотистую галстук-бабочку с четырьмя крыльями и пешим ходом отправился сквозь всю столицу к лесу, что находился неподалёку от Алого Ингелоса6[6] и Хатхорийского парка.
Душистый воздух глубоко проникал в лёгкие, красивые маленькие звёздочки благоухали, подобно цветам, и чувствовал Агнец, как в последний раз вдыхает этот излюбленный им ночной аромат. По пути в голове его проснулись воспоминания, как он сидел по ночам под настольной лампой и вместо сна писал или рисовал, вспоминал, как вдохновение сочилось из его души и с каким энтузиазмом он творил, творил!..
Агнец внимательно осматривал улочки, где под картоном и драными тканями дремали бездомные, коим он отдал немного имеющихся денег, и пробегали здоровенные помойные крысы, бездомные скулящие собачки и мяукающие дряхлые кошки. Малую часть пути с ним по закоулкам прошёлся толстый серый кот с белыми пятнами на брюхе и спине, однако, завидев крысу, он бросился вслед за ней и пропал во тьме.
