Александр Чернышев

— Раз вы отлично себя чувствуете, можно немного пораспоряжаться вами, — шутя высказала Полина. — Быть может, вы знаете какую-нибудь забавную историю, анекдот, шутку, хоть что-нибудь. Сидеть в одном положении в полной тишине так мучительно.

— Боюсь, мой рассказ может отвлечь месье Девуж.

— Пусть месье Девуж закроет уши.

— У месье Девуж заняты руки, — возмущенно сказал художник.

— В таком случае расскажите мне это на ухо, так даже будет интересней. Ну же, подите сюда, граф.

Чернышев послушно зашел с задней стороны дивана и, нагнувшись к Полине, негромко, почти шепотом, принялся рассказывать ей какую-то историю. Женщина с большим вниманием слушала его, вдруг губы ее улыбнулись, и она рассмеялась своим легким, переливчатым смехом.

— Мадам Боргезе, но так невозможно работать! Прошу, примите позу, — проговорил господин Девуж, показав из-за мольберта свое недовольное раскрасневшееся лицо.

— Ах, не надоедайте мне, — сквозь смех проговорила принцесса, недовольно сдвинув черные брови.

— Но портрет не выйдет, вы будете расстроены, — с отчаянием начал живописец.

— Черт с этим портретом! Я не двигалась, кажется, уже целую вечность. Дайте мне повеселиться и сами отдохните. Марсель приготовит вам кофе или нальет выпить. В общем, вы же видите, ко мне пришли, оставьте нас.

Художник вышел. Полина поднялась с дивана и с необычайной ловкостью и грацией, подобно кошке, изогнулась, пытаясь размять затекшее тело.

— Вам не холодно? В зале, кажется, прохладно, — осведомился Чернышев, не без беспокойства глядя на тонкое одеяние Полины. — Ваше платье кажется слишком легким.

— Не волнуйтесь, — лукаво улыбнувшись, сказала женщина, — нет, мне не холодно. Однажды я позировала и вовсе без всякого платья. Правда, там был камин. Кстати, скульптура вышла очень удачной.

— Скульптура?

— Да, она находится в моем доме в Италии. Если когда-нибудь окажетесь в Италии и захотите вспомнить меня, вы можете позволить себе это… Вам нравится? — вдруг спросила она, остановившись напротив мольберта.

— Мне кажется, портрет еще не закончен.

— И все же? Что вы думаете? — произнесла она, пытливо взглянув на адъютанта.

— Я не люблю судить о деле, еще не завершенном. Но каким замечательным он ни вышел бы, я убежден, что он никогда не сможет полностью передать вашей красоты, Полина.

— Вы так считаете? От вас очень приятно получать комплименты, Чернышев. Однако портрет… Мне кажется, художник бессовестно врет. Разве у меня такие руки, а что с ногами? Вы видели, какие у меня прелестные ножки, а он рисует! И, согласитесь, я гораздо стройней, чем здесь. — Договорив это, женщина взяла кисти и оставленную художником палитру.

— Полина, что вы задумали? — с изумлением проговорил Александр, когда она решительно сделала шаг к холсту.

— Вы сомневаетесь в моих способностях? Хотите знать, я не так мало понимаю в искусстве, как об этом говорят. Я знала одного музыканта, он научил меня игре на скрипке. Я как-нибудь вам сыграю, если хотите, — говорила она, не прекращая своего занятия. Потом она отступила назад, откинула голову и, прищурив глаза, довольно улыбнулась:

— Я очень талантлива, не правда ли?

— В доме есть врач?

— Вам плохо?

— Я думаю, он понадобится, когда господин Девуж увидит свое полотно.

— Что вы хотите сказать?

— Увы, но живопись не ваше призвание.

— Значит, вам не нравится. Вы просто ничего не понимаете в настоящем искусстве. Вы улыбаетесь, вам смешно? Не смейтесь, а то обижусь на вас и сделаю вам какую-нибудь гадкую вещь, — с напущенной сердитостью проговорила женщина. Тут в глазах ее зажглись живые огоньки, она провела пальцем по палитре, собрав им краску, и, прежде чем Чернышев сумел разгадать ее замысел, вывела на его лице две закрученные линии.

Чернышев не смеялся:

— Что вы сделали?

— У двери висит зеркало, можете взглянуть, — ответила Полина, очевидно довольная тем, что получилось, и приготовившись наблюдать за реакцией мужчины. Посмотрев в зеркало, Чернышев дотронулся рукой до того места, где легкой рукой гвасталльской принцессы были черной краской выведены усы.

Полина подошла к нему ближе и со вниманием взглянула на него.

— Надо же, а вам удивительно хорошо идут усы. Знаете, вы должны непременно отрастить себе настоящие. — Она вывела в воздухе какой-то жест, вероятно, пытаясь изобразить закрученный ус.

Чернышеву, глядя на свое отражение, тоже стало казаться, что усы подходят ему. Он уже представил движение, каким будет поправлять их или закручивать, как это только что показала женщина.

— Увы, это никак невозможно, — проговорил он с разочарованным оттенком в голосе. — Русским офицерам непозволительно носить усы и бороду.

— Пусть так, но вы в Париже.

— Однако из-за этого я не перестаю быть русским офицером.

— Что ж, тогда надейтесь, что краску удастся смыть. Я слышала, масло не так легко поддается воде, — сказала женщина с коварной улыбкой.

— Моя картина! — раздался позади них голос. Господин Девуж зашел в комнату. — Какой кошмар!

— Видимо, насчет доктора вы были правы, — тихо заметила Полина, взглянув на Чернышева.

— Мадам Боргезе, как это понимать? — лепетал бедный художник, не узнавая своего холста. — Все испорчено, — он поднял на Полину несчастный, полный негодования взгляд.

Тут женщина, придав своему лицу самое очаровательное и печальное выражение, подошла к живописцу:

— Я не хотела вас обидеть. Вы так искусно работали, я всегда мечтала научиться писать картины, глядя на вас. И вот соблазн попробовать стал так велик, я не смогла удержаться. Но я совершенно бездарна, даже граф рассмеялся над тем, что я сделала, — с чувством говорила Полина, под конец она даже очень искусно пустила слезу.

Поведение принцессы было так неожиданно для господина художника, видя эту красивую женщину такой несчастной, он проникся к ней удивительным сочувствием.

— Сударыня, прошу вас, не расстраивайтесь. Вы бы видели первые мои рисунки! О, да ваш шедевр по сравнению с ними. Главное — практика. Я бы мог давать вам уроки! — все с большим вдохновением говорил Девуж.

— Это было бы чудесно! — глаза Полины счастливо засветились, но она тут же печально добавила: — Но вы так заняты, мне, право, неловко.

— Мечты должны сбываться! Я могу вести уроки каждый вечер по четвергам, — не отступал от своего решения художник.

В итоге Полина согласилась посетить его урок и со словами, что он так добр и великодушен, простилась с ним. Когда художник ушел в вполне приятном, даже каком-то возбужденном состоянии, Чернышев бросил удивленный взгляд на Полину:

— Что вы только что делали?

— Разве вы не знали лучший способ успокоить мужчину? Сделать так, чтобы он успокаивал тебя.

— Какие простые истины!

— Да, вы правы, — улыбнулась женщина, взгляд ее остановился на лице Александра. — Однако ваши усы, нужно с ними что-то делать, пока краска окончательно не засохла.

Попытки убрать краску платком успехом не увенчались. Полина принесла мыло и, не доверяя это дело Чернышеву, сама принялась намыливать ему лицо, сохраняя при этом самый серьезный и изображающий очевидное старание вид.

— Я, право, не думала, что она с таким трудом будет смываться. Вы не сердитесь на меня? — произнесла женщина, когда последнее черное пятнышко было стерто, она как-то виновато улыбнулась и взглянула на Чернышева.

— Снова пользуетесь своим методом? — смеясь, проговорил он и провел рукой по лицу, на коже, где была краска, сейчас чувствовалось неприятное жжение. Однако видимых следов не осталось, и он был уже этим вполне доволен. — Признаться, я даже несколько привык к усам, но впредь я надеюсь, вы более не примените ко мне подобной шутки.

— Обещаю, что впредь буду благоразумной, — с одновременно серьезным и шутливым видом заверила Полина. — Однако раз все так благополучно разрешилось и вы вновь теперь без усов, быть может, вы составите мне компанию? Я хочу навестить брата, уверена, он вас тоже рад будет видеть. Вы ведь поедете со мной, не правда ли?