Большая советская экономика. 1917–1991

Дальнейшее развитие тенденций к материальному и моральному поощрению передовиков привело к тому, что в СССР стала складываться обособленная инфраструктура, обслуживающая крупных руководителей и «знатных людей». Ее символом служат «сталинки» – роскошные, богато декорированные дома, пришедшие на смену лаконичным авангардистским кварталам. С середины 1930‑х они начинают строиться в центрах всех советских городов. Дорогие и помпезные, они, конечно, не могли разрешить жилищную проблему. Но они служили символами лучшей жизни, пропуском в которую являлся ударный труд.

В результате советское общество становилось, конечно, не классовым, но высоко стратифицированным, квазисословным: прикрепленный к закрытому распределителю и имеющий право на личный автомобиль с водителем житель «сталинки» разительно отличался от обитателя простого барака или тех комсомольцев, которых партия отправила на берега Амура. И если первое советское поколение зарабатывало свои привилегии самоотверженным трудом, то уже их дети получали значительно более высокие стартовые позиции и уровень жизни по наследству. Уже в 1949 году советская художница Р.Д. Зенькова едко изобразила таких потомков в картине «Трутни», на которой молодые девицы, утопая в мехах, бездельничают в рабочий день под портретом заслуженного папы-военного. Такая метаморфоза, с одной стороны, размывала идеалы революционного равенства, но с другой – формировала для миллионов советских граждан привлекательную, понятную, а главное – достижимую (хотя бы теоретически) жизненную траекторию, социальный лифт, который мог превратить гадкого утенка в белого лебедя, если утенок перевыполняет план.

Культурная революция

Развитие образования и науки входило в программу большевиков изначально как составная часть той мечты о равенстве, которая вдохновляла социалистов еще с XIX века. Один из плакатов 1920‑х годов гласил: «Книга поможет тебе устранить самое проклятое неравенство – неравенство в умственном отношении», другой был еще лаконичнее: «Знание разорвет цепи рабства». А с началом эры пятилеток потребность в грамотных специалистах возросла многократно. Повсюду открывались школы ликбеза (ликвидации безграмотности), рабфаки (рабочие факультеты – подготовительные вечерние курсы для подготовки к вузовским вступительным экзаменам), институты. В вузы, как правило, направляли по путевке от комсомола или партии.

Типичный путь молодого человека тех лет – прийти из деревни на заводскую стройку разнорабочим, вступить в комсомол, окончить рабфак, поступить в институт на техническую специальность и, выпустившись из вуза, вернуться на тот же завод уже инженером или мастером. За 1926–1939 годы количество слесарей увеличилось в 3,7 раза, токарей в 6,8 раза, фрезеровщиков в 13 раз, инженеров в 7,7 раза [89, C. 564].

В 1930 году все вузы были переданы в ведение профильных наркоматов, чтобы готовить именно те кадры, которые нужны промышленности. Одновременно с расширением сети учебных заведений возрастала оплата представителей умственного труда. Согласно расчетам Д.В. Диденко, «премии работникам интеллектуального труда относительно рабочих в промышленности выросли с 74 % в 1929 году до 105 % в 1933 году, а заработная плата работающих в сфере образования, науки и культуры (просвещения) – с 99 до 113 % к средней зарплате в государственном (преимущественно городском) секторе экономики» [102, C. 106].

Система просвещения преследовала не только узкофункциональные цели. По всей стране открывались клубы и дома культуры. С поправкой на всеобщую бедность и скудное финансирование власть старалась создать условия для формирования, как тогда говорили, «всесторонне развитой личности».

Глава 8

Экономика довоенных пятилеток

Первой пятилетке в этом разделе будет уделено гораздо больше внимания, так как требуется описать контуры новой экономической системы. Во вторую и третью пятилетку новаций было меньше, поэтому и соответствующие разделы меньше.

Пережить первую пятилетку (1928–1932 годы)

После утверждения XV съездом партии директив к пятилетнему плану в декабре 1927 года началась очередная переделка проекта пятилетки.

В марте 1928 года собрался третий съезд президиумов госпланов, который рассмотрел тезисы нового плана и плановую ориентировку (два варианта) и принял план работ. Параллельно свой вариант пятилетки переделывал ВСНХ, представивший окончательный вариант директив по промышленности в Госплан в августе.

Официально первая пятилетка началась 1 октября 1928 года, но при этом контрольные цифры на 1928/29 год (то есть план первого года пятилетки) обсуждались только в октябре 1928 года на IV съезде президиумов госпланов, а президиум Госплана СССР дал Центральной комиссии по пятилетнему плану (ЦКПП) указание сверстать отправной вариант плана только 3 ноября.

С декабря 1928‑го по март 1929‑го было проведено 16 производственных отраслевых конференций по вопросу реконструкции промышленности. Они помогли уточнить план строительства новых заводов.

Наконец, 7 марта 1929 года открылся V съезд президиумов Госпланов, который 23 марта утвердил пятилетний план.

Нужно отметить, что представленный в марте 1929 года вариант пятилетнего плана совсем не предполагал поголовной коллективизации: доля индивидуальных крестьянских хозяйств в производстве товарной продукции должна была за пятилетие сократиться с 95,6 % до 77,1 %. Расхождение по столь важному вопросу, как темпы коллективизации, приведшее к необходимости срочно править пятилетку «по живому», говорит о том, что, несмотря на бурные дискуссии о методологии планирования, приобретавшие все более отчетливый политико-обвинительный оттенок, партии так и не удалось «продавить» плановиков. Последствия не заставили себя долго ждать: уже в 1930 году Госплан был разгромлен, Г.М. Кржижановского, С.Г. Струмилина и ряд других сотрудников вынудили перейти в Академию наук, «буржуазных специалистов» арестовали, а новым руководителем Госплана стал В. Куйбышев, который ранее на посту председателя ВСНХ защищал сверхвысокие темпы развития.

Цель укрепления обороноспособности и независимости СССР обусловила основную задачу первой пятилетки: превратить Советский Союз из страны, ввозящей машины и оборудование, в страну, производящую их самостоятельно. Для этого основной упор был сделан на развитие тяжелой промышленности и особенно на развитие машиностроения. Нужны были станки, которые делают станки.

Под потребности машиностроения планировалось развитие металлургии и топливно-энергетического комплекса. Потребности в импорте для ключевых отраслей и потребности в прокорме ожидаемого количества рабочих формировали задания для сельского хозяйства, нефтяной промышленности и лесозаготовок, потому что нефть, лес и сельхозтовары были основными статьями экспорта. На основе проектировок по промышленности и сельскому хозяйству формировались остальные разделы плана. План был сверстан в двух вариантах – отправном (реалистичном) и оптимальном (оптимистичном). Наличие двух вариантов отражало неизжитые разногласия между Госпланом и ВСНХ касательно темпов развития. После плановых органов пятилетка была утверждена XVI партийной конференцией ВКП(б) (23–29 апреля) в оптимальном, то есть более амбициозном варианте.

Наконец, пятилетний план был утвержден и V всесоюзным съездом советов 20 мая 1929 года, что придавало ему силу закона, однако уже в июле 1929 года пленум ЦК ВКП(б) повысил планы развития промышленности по итогам выполнения 1928/29 хозяйственного года, а также чтобы учесть в пятилетке новый курс на ускоренную коллективизацию, для обеспечения которой требовалось резко нарастить выпуск тракторов и сельхозтехники, а для этого в свою очередь – повысить задания по производству металла и тому подобному. Задания по сельскохозяйственному машиностроению были увеличены более чем в два раза. Результатом стал так называемый «уточненный» ноябрьский (1929) вариант пятилетки, в котором требовалось, например, довести добычу нефти до 41,4 млн т (против 21,7 млн т по оптимальному варианту), добычу каменного угля до 120 млн т (вместо 75 млн т), выплавить 16 млн т чугуна (против 10 млн т) и тому подобное. Это была уже в явном виде реализация принципа «план как ориентир для политической мобилизации масс, а не как результат научного расчета».

Постоянная переделка пятилетки приводила к тому, что на местах не знали, на какие цифры опираться при составлении производственной программы. Контрольные цифры на 1929/30 год оказались более «плавающими», чем когда-либо. Завод «Красный путиловец», к примеру, сначала получил задание на 5 тысяч тракторов, а чуть позднее – на 10. Разработанный заводом промфинплан пришлось полностью переделывать[16]. По сути, место плана заняла директива «сделать как можно больше».

В январе 1930 года в Госплане СССР прошли дебаты о сроках составления контрольных цифр на 1930/31 хозяйственный год, которые отразили продолжающееся сопротивление Госплана натиску «волевого» подхода к планированию. Председатель Госплана РСФСР Р.Я. Левин предлагал составлять контрольные цифры на следующий год после получения результатов первого полугодия 1929/30 хозяйственного года, то есть не раньше мая, а Куйбышев доказывал, что для составления контрольных цифр результаты полугодия знать не обязательно, так как правительственные директивы уже известны[17]. Куйбышева в ноябре 1930 года назначили председателем союзного Госплана вместо Кржижановского, а Левина в 1937 году расстреляли.

В итоге плановые задания на 1931 год увеличились еще больше. Из-за такой практики на встрече с иностранцами в мае 1931 года член президиума Госплана СССР Г.Б. Лауэр объявил о, казалось бы, невозможной вещи: план третьего года пятилетки по углю провален – при том, что план всей пятилетки по углю перевыполнен на 20 %[18]. План на 1931 год предусматривал рост по валовой продукции ВСНХ на 42 % вместо 22 % по оптимальному варианту пятилетки на этот год. По сельскому хозяйству рост валовой продукции был намечен в 24,7 % вместо 10,4 % [103, C. 160].

Тезис о пятилетке как сумме годовых планов был утвержден только в 1979 году, ранее сумма годовых планов превышала пятилетний. Подобная практика выглядит странной, если представлять план чем-то вроде расписания, а не политического лозунга, но в первую пятилетку это был скорее именно лозунг, своего рода «разведка боем» реальных возможностей новой экономической системы. Провал плана 1931 года как раз показал границы этих возможностей, что в дальнейшем учитывалось плановиками.

Надо указать еще одну причину такого «подстегивания»: в 1929 году на Западе разразилась Великая депрессия, и темпы роста приобрели политическое звучание в международном масштабе. На той же встрече с иностранцами в Госплане в 1931 году Куйбышев старался убедить их, что только революция и установление диктатуры пролетариата помогут восстановить экономический рост в европейских странах. Высокие темпы под таким углом зрения не просто означали усиление экономической мощи СССР, но как бы подтверждали выбор, сделанный в октябре 1917 года.

Если бы сочетание Великой депрессии на Западе и бурного развития СССР действительно привело бы к революциям в европейских странах, подстегивание темпов 1930–1931 годов со всей его штурмовщиной и несбалансированностью окупилось бы сполна.

Хлебозаготовки и импорт прогрессивных технологий

Когда в 1960‑е годы в СССР стали выходить первые исторические работы об индустриализации, их авторы не скрывали, что первая пятилетка сопровождалась падением личного потребления, но указывали, что сознательные рабочие добровольно шли на этот шаг ради будущего:

«В советской индустриализации тяготы и лишения, связанные с трудностями создания собственными силами крупной машинной индустрии, сознательно нес весь советский народ – рабочие и крестьяне, интеллигенция, ответственные работники и рядовые труженики» [104, C. 148].

В действительности, конечно, рабочих и крестьян прямо никто об этом не спрашивал. Готовность затянуть пояса ради индустриализации была определена «явочным порядком»: советская власть устояла, крестьянские выступления и рабочие забастовки были относительно малочисленными (счет шел на десятки тысяч человек в многомиллионной стране) и не превратились в новую гражданскую войну, как того опасались «правые». Сталинский ЦК партии не побоялся надавить на крестьянство и в конечном счете выиграл, разрубив гордиев узел проблем, известных по кризисам НЭПа.

К концу первой пятилетки 61,5 % крестьянских хозяйств были объединены в колхозы. Около 15 млн крестьянских дворов объединились в 211 тыс. коллективных хозяйств, охватывающих 75,7 % всех крестьянских посевных площадей [46, C. 152].

Благодаря этому удалось резко нарастить хлебозаготовки. В 1928 году государственные заготовки зерновых составили 10,8 млн тонн, а в 1931 году – уже 22,8 млн тонн [105, C. 215]. В 1927/28 году колхозы и совхозы дали только 10 % товарного хлеба, сданного государству, в 1932 году – 84,2 % всей товарной заготовки зерна [46, C. 158]. Прирост хлебозаготовок позволил и кормить резко увеличившееся городское население (за первую пятилетку около 6 млн человек переселились в города), и наращивать экспорт.

Число тракторов в МТС росло чрезвычайно быстро, но все-таки отставало от темпов коллективизации. В 1929 году в МТС было 2,4 тыс., в 1930‑м – 31,1 тыс., в 1931‑м – 63,3 тыс., в 1932‑м – 74,8 тыс. тракторов, то есть к концу пятилетки все еще приходился один трактор на три колхоза. Еще 40 тыс. тракторов было в совхозах. За годы первой пятилетки (с 1927/28 по 1932) в сельское хозяйство поступило 153,9 тыс. тракторов [46, C. 160]. Если обе цифры верны (поступило 153,9 тыс. тракторов, а на конец пятилетки числилось 104,8 тыс.), значит, треть тракторов уже успела сломаться. Ситуация усугублялась тем, что распространенной формой пассивного сопротивления крестьян коллективизации был массовый забой скота, в том числе коров и лошадей, на которых раньше пахали землю. Забой шел не только из идеологических, но и из прагматических соображений: после выполнения плана хлебозаготовок зерна на прокорм скотины часто не оставалось.

Еще часть скота погибла уже в колхозах, где было невозможно быстро создать нормальные условия для содержания и прокорма обобществленного стада. Наиболее вопиющей убыль скота была в Казахстане, где на кампанию коллективизации наложилась кампания по переводу казахов на оседлость: по данным крайкома партии, за первую пятилетку поголовье всех видов скота в Казахстане уменьшилось с 36–40 млн голов до 4 млн голов, то есть почти на 90 % [92, C. 107].

Без достаточного количества тракторов и с уменьшившимся количеством скота крестьянам приходилось интенсивнее использовать оставшихся в живых лошадей: в Заволжье в 1932 году на тягловую единицу приходилось 10,4 га пашни, в то время как в 1928 году – только 6,3 га [92, C. 80].

В итоге в первую пятилетку достаточных технических предпосылок для роста урожайности создано не было (над увеличением выпуска сельхозтехники упорно работали, но проблема временного лага исчезнуть не могла: сначала надо было увеличить хлебозаготовки, чтобы на этой основе построить тракторные заводы, а уже потом продукция этих заводов могла бы помочь селу).

Нехватка техники и тяглового скота вкупе с организационной неустроенностью недавно созданных колхозов и неблагоприятными погодными условиями привели к падению урожайности и валового сбора зерновых в 1931–1933 годах по сравнению с предшествующим периодом. Планы хлебозаготовок при этом снижать до последнего никто не собирался, что привело в 1932–1933 годах к массовому голоду, унесшему несколько миллионов жизней и ставшему самым тяжелым последствием выбранного курса.

При этом при личном участии Сталина был сначала издан закон (постановление) ЦИК и СНК СССР от 7 августа 1932 года «Об охране имущества государственных предприятий, колхозов и кооперации и укреплении общественной (социалистической) собственности», по которому за хищение с колхозных полей предусматривалось наказание не менее 10 лет тюрьмы, а когда крестьяне побежали от голода в города, где снабжение было лучше, появилось постановление ЦИК и СНК СССР от 27 декабря 1932 года о введении в СССР паспортной системы и прописки «для разгрузки городов от лишних элементов». Секретарь ЦИК А.С. Енукидзе прямо указывал, что назначение паспортной системы – «предотвратить неконтролируемое перемещение по стране огромных масс сельского населения» [92, C. 110]. Крестьяне должны были жить в колхозах и умирать от голода там же.

Но результат был достигнут: в 1929 году из страны вывезли 0,26 млн тонн зерновых, в 1930‑м – уже 4,85 млн тонн, а в 1931‑м, несмотря на недород, – 5,18 млн тонн [106, C. 9]. Это значит, что за один 1930 год удалось нарастить экспорт зерновых в натуре в невероятные 17,5 раз (!). В деньгах рост был вдвое скромнее, так как первая пятилетка пришлась на Великую депрессию на Западе и цены на зерно упали. С одной стороны, это делало экспорт менее выгодным, но с другой – из-за Депрессии иностранцы стали более сговорчивыми и продавали в СССР такие технологии, которые в обычных условиях, возможно, вообще бы не стали продавать.

Даже резко возросший, экспорт не достигал объемов 1913 года, то есть рост экспорта не был основной причиной голода, а скорее внес свою лепту наряду с необходимостью кормить миллионы новых строителей и рабочих и неналаженностью колхозной системы. По данным Д.Д. Мишустина, на пике экспорта (в 1931 году) СССР вывез 5 % своей ржи, 12,2 % пшеницы, 18,6 % ячменя, 37,7 % животного масла [107, C. 101].

Всего экспорт продовольствия в 1931 году составил 37,2 % советского экспорта, главной статьей оставался вывоз промышленных товаров (43,3 %), преимущественно сырья и полуфабрикатов. Основными статьями промышленного экспорта были: пиломатериалы, нефтепродукты и пушнина. Для наращивания вывоза построили нефтепроводы «Баку – Батуми» и «Грозный – Туапсе» и ряд лесопильных и фанерных заводов вблизи портов Северо-Запада. Однако если сравнивать не группы товаров, а конкретные продукты, то главным экспортным товаром в 1930–1931 годах был хлеб [107, C. 109].

В современной публицистике встречаются странные заявления о том, что советская индустриализация была проплачена иностранцами, сделана на зарубежные кредиты. Западные державы наотрез отказывались кредитовать страну победившего пролетариата, которая объявила дефолт по царским займам. О невозможности получения сколько-нибудь крупного кредита писали и председатель Госплана Г. Кржижановский, и А. Микоян, и авторы «Энциклопедии советского экспорта» 1928 года. Последние указывали, что рынок капиталов для СССР закрыт, а краткосрочные кредиты и государственные гарантии служат облегчению внешней торговли (покрывают кассовые разрывы и успокаивают иностранных поставщиков), но фундаментально проблемы не решают [108, C. 115]. Проще говоря, иностранцы давали кредиты только на заготовку и вывоз из СССР сырья, но никак не на строительство гигантов индустрии.

Сводные данные по внешней торговле СССР выглядят следующим образом (Таблица 2):

Таблица 2. Внешняя торговля СССР за 1925–1937 годы (млн рублей по курсу рубля, установленному в апреле 1936 года)

Из таблицы видно, что три года первой пятилетки сальдо внешней торговли было пассивным (то есть мы завозили товаров больше, чем вывозили), но уже во второй пятилетке знак поменялся, и к концу 1935 года дисбаланс, набранный в первую пятилетку, был погашен. Общая сумма пассивного сальдо за три года составила 1950,3 млн рублей[19]. Поскольку краткосрочные кредиты все время предоставлялись и погашались, сумма задолженности была меньше накопленного сальдо. На 1 января 1933 года она составила 1003,2 млн рублей[20], причем по большей части кредитами на срок не больше двух лет. При этом за первую пятилетку в народное хозяйство СССР было вложено 52,5 млрд рублей, из них 24,8 млрд – в промышленность. Таким образом, иностранцы прокредитовали, и то косвенно, всего 1,9 % совокупного объема капитальных вложений.

Также из таблицы видно, что обороты внешней торговли динамично росли, достигнув пика в 1930 году, но после того, как основные технологии были закуплены, а в СССР начали входить в строй собственные новые заводы, внешняя торговля стала сжиматься, и в 1935 году оборот был вдвое меньше, чем десятилетием раньше. СССР закупил все самое необходимое и в дальнейшем сосредоточился на самообеспечении.

Этот маневр важно отметить, так как он среди прочего показывает, что руководство СССР не рассматривало внешнюю торговлю как средство обогащения или экспансии, то есть не руководствовалось обычной «капиталистической» логикой. СССР увеличивал объемы торговли не когда это было «выгодно» в соответствии с конъюнктурой мировых цен, а когда ему самому для развития требовались иностранные товары, которые надо было покупать за валюту. Такой подход в целом сохранялся и в послевоенные годы, даже на фоне роста мировых цен на нефть.

Резкий спад в 1932–1933 годах показывает также, что руководство в целом реагировало на разразившийся голод, пойдя в конечном итоге на сокращение экспортных планов. Удельный вес экспорта продуктов питания во всем экспорте СССР подскочил с 24,4 % в 1929 году до 37,2 % в 1931‑м, но уже в 1932‑м сократился до 25,1 %. Экспорт зерновых в 1932 году сократили в три раза по сравнению с 1931‑м. К сожалению, решения эти были приняты с запозданием.

Что же закупалось на валюту, полученную от с таким трудом форсированного экспорта? Основной статьей ввоза были, конечно, машины и оборудование. Удельный вес машин и оборудования в импорте подскочил за годы первой пятилетки в два раза: с 30,3 % в 1927/28 году до 60,1 % в 1931‑м [107, C. 29]. Если прибавить к машинам импорт металлов и другого сырья для промышленности, то удельный вес этой категории составит уже 74,9 % в 1931 году.

Помимо закупок оборудования, расширялась практика заключения договоров технической помощи с западными фирмами: они должны были подготовить строительный или технологический проект с полным его описанием и спецификациями оборудования, станков и механизмов; передать заказчику технологические секреты, патенты и другое; прислать своих представителей для наблюдения за строительством и пуском объекта; разрешить определенному количеству советских инженеров и рабочих осваивать производственные методы компании на ее предприятиях [109].

В октябре 1930 года в социалистическом строительстве принимали участие 4,5 тыс. иностранных квалифицированных рабочих и специалистов. На 4 сентября 1932 года по данным Наркомата рабоче-крестьянской инспекции в СССР насчитывалось 9190 иностранных специалистов, 10 655 иностранных рабочих, 17 655 членов их семей. При Центральном совете профессиональных союзов (ЦСПС) было создано Иностранное бюро, которое координировало и направляло работу общественных организаций с иностранными рабочими и специалистами. При областных и краевых профсоюзах крупнейших центров действовали их отделения. Они внесли весомый вклад в советскую пятилетку [93, C. 78].

Б.М. Шпотов указывает, что по отечественным данным в тяжелой промышленности за 1923–1933 годы было заключено 170 договоров технической помощи. Американский исследователь Э. Саттон насчитал 118 договоров о технической помощи, заключенных в 1920–1930 годах, и 218 договоров, заключенных в 1929–1945 годах [109]. Каждый такой договор предполагал крупный промышленный объект, построенный по зарубежным чертежам и технологиям. В чертежи советскими исполнителями вносились правки, некоторые договоры расторгались, но в целом участие иностранных консультантов позволило строить сразу по передовым на тот момент технологиям. Крупнейшие в Европе Сталинградский, Харьковский и Челябинский тракторные заводы, Магнитогорский металлургический комбинат, Нижегородский (Горьковский) автозавод были «американского типа и американского происхождения» [109]. Одновременно это стало хорошей школой для отечественных инженеров и рабочих. Например, пока строился Днепрогэс, турбины для которого заказывались за рубежом, советские специалисты по первым полученным образцам научились делать такие же, и последняя турбина, изготовленная для станции, была уже отечественной.

Также резко увеличился импорт изделий для сельского хозяйства: СССР стремился как можно скорее обеспечить деревню тракторами, чтобы подвести под коллективизацию техническую базу. В 1929 году импорт тракторов по сравнению с предыдущим годом увеличивается больше чем в три раза, в 1930‑м – по сравнению с тем же 1928‑м – в семь, а в 1931‑м – почти в восемь раз [107, C. 42]. В 1931 году импорт тракторов и сельхозмашин составлял 12 % всего импорта. Еще 6,3 % составляли материалы и изделия для развития транспорта. В целом импорт для индустриализации и коллективизации составлял 93 % всего импорта 1931 года [106, C. 6] (я беру этот год как пиковый). На все остальные категории, включая еду и предметы ширпотреба, приходилось всего 7 % импорта. Проще говоря, на время первой пятилетки СССР решил отказаться от ввоза почти всего, что не способствовало решению главной задачи – индустриализации страны.