Большая советская экономика. 1917–1991

Первым приоритетом хозяйственного развития было объявлено укрепление обороноспособности страны, так как все остальное можно доделать только в том случае, если страна продолжит существовать.

Для подготовки к войне (или к резкому ухудшению условий торговли с иностранцами) требовалось в первую очередь развить: энергетическое машиностроение и на его основе топливно-энергетический комплекс, машиностроение для сельского хозяйства и производство удобрений и на их основе – продуктивность сельского хозяйства. Указывалось, что обеспеченность едой и энергией позволит так или иначе доразвить все остальное и при ухудшении внешней обстановки [79].

Однако кризисы НЭПа показали, что в хозяйстве существует ряд противоречащих друг другу требований, которые не позволяли повышать темпы индустриализации сверх определенного предела. Для преодоления этих ограничений нужно было решить, казалось бы, нерешаемую задачу – одновременно обеспечить:

• Рост экспорта пользующихся спросом на мировом рынке товаров, чтобы получить валюту для закупки прогрессивных технологий.

• Рост инвестиций в новое строительство (главным образом в тяжелую промышленность), которое в краткосрочной перспективе не ведет к увеличению предложения товаров ширпотреба.

• Готовность крестьян продавать нужные для экспорта объемы сельхозпродукции по установленным ценам, не имея возможности потратить вырученные средства.

• Готовность рабочих работать на стройках, которые пока не дают увеличения товаров, – работать, тоже не имея возможности полностью потратить заработанное, так как новые предприятия не будут давать продукции, пока их не достроят.

В решении этой задачи партия и правительство использовали целый ряд мер, представляющих собой смесь агитации, поощрения и принуждения. Сейчас сложилась традиция оценивать их преимущественно с морально-этических позиций, но в то время, видимо, господствовал более прагматичный подход: все, что работало на результат, считалось приемлемым.

Ниже перечислены основные инструменты, которые позволили успешно справиться с указанным комплексом задач. Разберем сначала их, а потом обратимся к фактографии первых пятилеток.

Сворачивание НЭПа

Нет какой-то одной официальной даты, дня, когда отменили НЭП. Вместе с тем можно выделить ряд этапных моментов, которые демонтировали основы этой экономической модели. Важнейшим из них стало нарушение добровольности при государственных закупках сельскохозяйственной продукции у крестьян, но можно отметить и ряд других.

Золотой червонец сохранял свою конвертируемость всего два года. До 1926 года червонцы свободно вывозились за границу и даже котировались на ряде бирж крупнейших западноевропейских городов. Нехватка экспортных товаров вынуждала правительство продавать за рубеж золото для финансирования импорта и поддержания конвертации червонца на мировых биржах. Чтобы воспрепятствовать валютной спекуляции и бесконтрольному отливу золота за границу, в 1926 году был запрещен вывоз советской валюты за пределы СССР, а в 1928‑м – и ввоз червонцев из-за границы [62, C. 83].

Параллельно шло наступление на частного торговца. В одном только 1929 году закрылось свыше 100 тысяч частных торговых единиц. Оборот частной торговли, составлявший в 1928 году 3,4 млрд рублей, в 1930 году упал до 1 млрд рублей, что равнялось 5,6 % всего розничного торгового оборота. В то же время стремительно росли обороты розничной госторговли и кооперации. В 1928 году их обороты вместе составляли 11,7 млрд рублей, в 1932 году – 35,5 млрд рублей. Рост оборотов государственно-кооперативной розничной торговли происходил на основе сокращения частной торговой сети, то есть частные лавки национализировались [46, C. 161]. Наконец, 11 октября 1931 года вышло постановление СНК «Об организации и составе Комитета цен при Совете труда и обороны», предусматривавшее также «ликвидацию остатков спекуляции со стороны частных торговцев».

В совокупности эти решения позволили изъять капиталы из сферы обращения, но одновременно заложили основы «ненавязчивого советского сервиса», который в последующие десятилетия был постоянным объектом едких шуток.

Постановление от 5 декабря 1929 года «О реорганизации управления промышленностью» вновь признало хозрасчет основным методом управления предприятиями и требовало перевести все предприятия на хозрасчет в кратчайшие сроки (напоминаю, что в этот период предприятия не имели экономической самостоятельности). Но изменилось само понимание хозрасчета. В период НЭПа хозрасчет практически сливался с коммерческим расчетом, тресты (основные хозрасчетные единицы того времени) должны были самостоятельно зарабатывать себе на жизнь. Хозрасчет и появился в свое время от бедности и невозможности дальше содержать большинство предприятий на бюджетном финансировании. Теперь же хозрасчет должен был осуществляться, «чтобы предоставить предприятию право самостоятельно наилучшим образом определять пути и методы выполнения плана, снижения себестоимости, увеличения накопления, мобилизации внутренних ресурсов» [80, C. 377].

В постановлении от 5 декабря было прямо указано, что «при строжайшем соблюдении производственно-финансовой плановой дисциплины в рамках заданных лимитов предприятие должно быть самостоятельным». Это означало, что ни Госплан, ни Наркомат не указывают предприятию, как ему выполнять план. При этом разница между плановой и фактической себестоимостью при соблюдении требований по качеству «является основным показателем успешности работы предприятия». Другими словами, предприятие должно: 1) выполнять план; 2) делать это как можно экономичнее. Часть экономии на себестоимости оставлялась в распоряжении самого предприятия в качестве поощрения.

Таким образом, с конца 1929 года коллектив предприятия был заинтересован не в увеличении прибыли от продажи товаров на рынке (вопрос сбыта готовой продукции вообще выводился из обязанностей предприятия), а в снижении себестоимости производства.

В развитие этого принципа вышло постановление президиума ВСНХ от 12 ноября 1931 года о переходе на цеховой хозрасчет. К 1 января 1932 года все цеха всей промышленности должны были быть переведены на хозрасчет. При старом понимании хозрасчета это бы означало, что цеха завода должны начать торговать друг с другом. При новом это значило всего лишь то, что каждый цех должен знать затраты труда, сырья и материалов на своем участке работы и иметь задания по их снижению.

Сворачивать концессии стали одновременно с изменением отношения к НЭПу и идеям «рыночного равновесия». Иностранные концессии никогда не играли заметной роли в экономике СССР, их наличие было скорее констатацией намерений большевиков пускать в страну капиталистов «для пользы дела» и учиться у них организации хозяйства. К концу 1920‑х годов в СССР оставались только 59 концессий, 6 акционерных обществ и 27 «разрешений на деятельность». Конец иностранным концессиям положило постановление СНК СССР от 27 декабря 1930 года «Об организации концессионного дела», согласно которому все прежние договоры о концессиях были аннулированы (за некоторыми исключениями), а Главконцеском был низведен до уровня совещательного органа. Несколько концессий продолжали существовать и позже, последние были ликвидированы только к 1958 году [81], но изменение отношения к иностранным предприятиям было очевидным.

Постановление от 5 декабря 1929 года содержало требование упростить систему налогообложения промышленности по принципу единого отчисления от прибылей. Уже 16 декабря вышло постановление о перестройке налоговой системы, 2 сентября 1930 года – еще одно.

Первым из этих двух постановлений ряд налоговых отчислений консолидировался в налоге на прибыль (20 % с суммы чистого дохода) и менялся порядок приоритетов в использовании прибыли после налогообложения: раньше из нее формировались разнообразные фонды предприятий (резервный, промышленный, улучшения быта рабочих и тому подобное), а остаток (если он был) перечислялся в бюджет, а теперь было установлено, что 47,5 % чистой прибыли сразу перечисляется в бюджет, а уже из остального формируются фонды.

Однако что старые, что новые предприятия на этапе реконструкции и нового строительства прибыли практически не имели, расходы росли опережающими темпами, а отдача от нового строительства должна была наступить только во второй пятилетке. Это делало всю бюджетную систему, основанную на отчислениях от прибыли, крайне непрочной. Фонды предприятий были отменены (позднее, когда производственный процесс наконец будет налажен, вместо них введут фонд директора), но требовалось более радикальное решение.

Второе постановление (от 2 сентября 1930 года) решало проблему тем, что вводило налог с оборота, который практически вплоть до косыгинской реформы был основным способом перераспределения прибавочного продукта.

В налоге с оборота были объединены акцизы, промысловый налог, гербовый сбор, местные налоги и сборы, доходы от леса и недр, арендная плата за пользование землей – всего 53 вида существовавших ранее платежей. Налог с оборота взимался с конечной продукции, реализуемой населению, и представлял собой разницу цен (оптовой цены промышленности и розничной в магазине), или твердую сумму с единицы производимой продукции, или долю от ее цены. В современной российской налоговой системе аналогичным образом работают акцизы и налог на добавленную стоимость (НДС).

Теперь с любой продукции, покупаемой населением, определенный процент в виде налога с оборота шел в бюджет и направлялся на капитальное строительство. Отчисления от налога на прибыль исчезали при отсутствии прибыли, а налог с оборота исчез бы только в случае, если бы население вообще перестало что-либо покупать. Таким образом, покупая товары, граждане одновременно финансировали развитие тяжелой промышленности. В 1927/28 году, то есть накануне пятилетки, платежи, позднее объединенные в налог с оборота, обеспечивали 33,9 % доходов бюджета СССР. Уже в год введения налог с оборота обеспечил 40,7 % доходов бюджета, а к 1932 году доля налога с оборота в доходах бюджета выросла до 51,5 %.

Одновременно были отменены промысловый и подоходный налоги, но процент отчисления в бюджет от чистой прибыли государственных предприятий повысили с 47,5 % до 81 %. Смысл этих изменений был в том, чтобы у предприятия, с одной стороны, все-таки была прибыль (как маркер, что предприятие работает над сокращением издержек; хозрасчет тут служил средством контроля), но при этом остатка прибыли, который после всех выплат оказывается в распоряжении самого предприятия, хватало бы максимум на выплату премий особо отличившимся рабочим, организацию производственной учебы, некоторое улучшение быта рабочих, но явно не на строительство новых цехов или модернизацию производственных линий. Средства на капитальные вложения централизовались в государственном бюджете и оттуда же распределялись, позволяя в широких масштабах финансировать одни предприятия за счет других, концентрировать средства на относительно небольшом количестве крупнейших «строек социализма». Этой же цели служила и кредитная реформа.

Еще в 1928 году был создан Банк долгосрочного кредитования промышленности. Через этот банк предусмотренные планом бюджетные средства поступали на крупные и средние стройки, что создавало неопределенность: является ли такое «банково-бюджетное» финансирование возвратным? В августе 1928 года всю накопившуюся задолженность разделили на возвратную и безвозвратную. Возвратными признали только 8,9 % кредитов [3, C. 242]. 23 мая 1930 года вышло постановление о том, что бюджетные ассигнования на финансирование промышленности являются безвозвратными. Предприятия не должны были возвращать полученные средства, и чтобы не допустить их разбазаривания, очень важно было наладить контроль за их рациональным и целевым использованием.

По постановлению ЦИК и СНК СССР от 30 января 1930 года «О кредитной реформе» государственным организациям воспрещалось отпускать товары и оказывать друг другу услуги в кредит. Коммерческий кредит давал возможность предприятиям кредитовать друг друга напрямую, минуя госбанк: за продукцию платили не деньгами, а векселем (обязательством заплатить позже). Такая практика была удобна предприятиям, но означала определенную самостоятельность в финансировании. Теперь Госбанк становился единственным расчетным центром. Для каждого предприятия устанавливался определенный лимит, в пределах которого ему на заранее известные цели отпускались денежные средства. После отмены коммерческого кредита выдача кредитов зависела от выполнения предприятием производственного плана, то есть были созданы условия для банковского «контроля рублем» [82, C. 29].

Тем же постановлением были образованы новые банки долгосрочного кредитования капитального строительства (Промбанк, Сельхозбанк, Торгбанк и Коммунальный банк). Госбанк занимался краткосрочным кредитованием.

Кредитная реформа изменила функции государственного банка. В капиталистической экономике банки не вмешиваются в работу предприятий, но оценивают их кредитоспособность, когда дают в долг средства. Рискованная идея или просто идея с длительным сроком окупаемости просто не получит финансирования. В СССР с 1930 года банк превращался в контрольно-расчетный центр, который своей деятельностью способствует выполнению предприятием плана выпуска. Вопросы доходности и возврата кредитов теперь отходят на задний план.

Кредитная реформа 1930 года потребовала корректировок в 1931 году, так как первое время Госбанк проводил платежи «автоматически», не заботясь, соответствует ли план реальности. После исправления этого недостатка в результате налоговой и кредитной реформ сложился мощный механизм перераспределения финансовых ресурсов, который обеспечивал их концентрацию на главных стройках пятилетки.

В советской экономике наличие денег было необходимым, но отнюдь не достаточным условием, они еще должны были быть обеспечены материальными ценностями (какой смысл иметь средства на покупку кирпича, если кирпичей нет ни в одном магазине?), но финансово рывок индустриализации был подготовлен, а система взаимоотношений между экономическими агентами, характерная для НЭПа, окончательно ушла в прошлое.

Внимательный читатель мог заметить, что описанные новации в управлении финансами и промышленностью относятся к концу 1920‑х годов, то есть стали реализовываться через год-полтора после официального начала пятилетки. Ход ее исполнения сам подсказывал, какие изменения необходимы. С одной стороны, в те годы правительство часто действовало без должной предварительной проработки мероприятий, с другой – оперативно реагировало на выявлявшиеся в процессе проблемы.

«Морально-политическое единство советского народа»

На первое место в числе факторов, сделавших реализацию пятилетки возможной, я бы поставил консолидацию общественного мнения и мобилизацию активной части населения на выполнение директив партии и правительства, то есть то, что в те годы в газетах называлось «морально-политическим единством советских граждан». В 1920‑е годы в СССР публичная политика не просто существовала, но была важнейшей чертой общественной жизни. Чуть не каждый год возникавшие «оппозиции» и «уклоны» вовлекали миллионы рядовых партийцев, комсомольцев, читателей советских газет в политические дебаты. Разумеется, борьба велась не совсем честно, центральный комитет вовсю пользовался административным ресурсом, чтобы мешать оппозиционерам распространять свою точку зрения, но поскольку стороны неизменно обращались к массам, тем так или иначе надо было делать выбор.

Я был знаком с крупным советским и российским ученым 1931 года рождения, биофизиком Р.Г. Хлебопросом. Он рассказывал, что его отец был коммунистом, коммунаром, слушателем коммунистической академии имени Свердлова, и в рассказах о 1920‑х годах неизменно подчеркивал: «Мы выбрали Сталина», подразумевая под «мы» себя и других таких же молодых партийцев. Победа над всеми оппозициями как раз и означала, что вокруг Сталина консолидировались не только Молотов с Кагановичем, но и множество неизвестных истории исполнителей на местах, которые принимали его риторику и были готовы проводить на местах политику партии.

В современной историографии много внимания уделяется сталинским жертвам, репрессированным и несогласным, и практически неисследованной остается мотивация тысяч и тысяч сталинцев, которые сделали построение фундамента социализма возможным. Определенный перелом в пренебрежении этой темой наступил с появлением работ Йохена Хеллбека [83] и Игала Халфина [84], но полноценное исследование того, как рядовые партийцы «выбрали Сталина» и сплотились вокруг него, еще ждет своего автора.

Коллективизация и раскулачивание

Г.М. Кржижановский в конце 1929 года подчеркивал, что особо трудным вопросом первой пятилетки была коллективизация крестьян. Рост социалистического сельского хозяйства должен был устранить «самое опасное, самое узкое место: все то, что мешает новым прочным формам производственной и социалистической смычки города и деревни» [85, C. 13].

Годы НЭПа показали, что реализация планов не может быть гарантирована, пока сельское хозяйство не охвачено плановым регулированием. Нужно было во что бы то ни стало создать рычаги для реализации планов не только в промышленности, но и в сельском хозяйстве, подчинить сельское хозяйство государственному планированию. Коллективизация была способом решения этой задачи.

Крестьян агитировали переходить от единоличного к коллективному ведению хозяйства начиная с самой Октябрьской революции, но вплоть до 1927 года процент коллективизированных хозяйств был крайне мал – порядка 1 %. Помимо того, что коллективное ведение хозяйства должно было воспитывать людей для коммунистического будущего, прививать навыки объединенного труда, колхоз теоретически позволял проще внедрять прогрессивные методы ведения сельского хозяйства: пахать землю тракторами, убирать урожай комбайнами, использовать достижения агрономической науки для правильного севооборота и применения химических удобрений. Теоретически – потому что ни тракторов, ни удобрений в нужных объемах советская промышленность произвести не могла по причине все того же порочного круга: «нет роста урожайности – нет роста экспорта – нет импорта технологий – нет роста индустрии – нет роста урожайности».

Помимо повышения производительности сельскохозяйственного труда, колхозы имели еще одно преимущество, которое афишировалось не так широко: хлебозаготовки с колхозами вести было гораздо проще, чем с единоличными крестьянами. Проще не только потому, что число контрагентов, с которыми приходилось иметь дело государственным заготовительным организациям, сокращалось, но и потому, что на колхозников было проще оказывать давление. Процесс этот начался сразу после утвердившего директивы первой пятилетки XV съезда партии – с января 1928 года.

К проведению хлебозаготовок были привлечены органы ОГПУ и милиции. На село было командировано огромное число партийных и советских работников из городов. Так, за январь-март 1928 года было мобилизовано 3580 ответственных работников губернского и окружного масштаба и 26 тысяч уездных, районных и волостных работников [63, C. 82]. Важно отметить, что никакие хозяйственные мероприятия не были бы возможны без партийного актива и хозяйственного аппарата, тысяч людей, готовых лично проводить политику партии. У коммунистов на местах было распространено мнение, что до сих пор большевики в деревне осуществляли эсеровскую программу и только чрезвычайные меры означают переход к настоящей большевистской политике [86, C. 15]. Кроме того, в 1928–1929 годах широко проводились конференции бедноты, создавались группы бедноты при сельских советах. Бедняки, как в 1918 году, становились помощниками коммунистов при изъятии хлеба у зажиточных крестьян. Как при комбедах, их услуги вознаграждались тем, что они получали четверть от найденных с их помощью запасов хлеба.

Нажим выражался в обходах дворов, незаконных обысках и арестах, разверстке обязательств по сдаче «излишков», закрытии базаров и тому подобном. Хлебозаготовки возросли, в первом квартале 1928 года было заготовлено на 75,6 % больше, чем в предыдущем квартале.

Но крестьяне весной 1928 года ответили на это сокращением запашки. Возникала опасность рецидива ситуации времен военного коммунизма, когда крестьяне старались не сеять больше необходимого для пропитания, зная, что излишки отберут. Для борьбы с этим с начала 1928 года стала расширяться практика контрактации, то есть договоров с крестьянами о продаже государству еще не выращенного урожая. Договор контрактации заключался заранее, весной, авансом. Предполагалось, что государство по нему тоже несет обязательства: может потребовать определенных способов производства (как сеять, количество семян, удобрение почвы и прочее), но обязано содействовать их реализации [41, C. 788]. Контрактация была «мягким» способом распространить плановое начало на крестьян-единоличников. Постановлением Политбюро «О хлебозаготовках» от 15 августа 1929 года для колхозов были введены принудительные сельскохозяйственные поставки по твердым заданиям. С 1928 года на крестьян стал оказываться все больший административный нажим, от них требовали заключать договора контрактации на определенных государством условиях, пока зимой 1932–33 годов контрактация не была заменена обязательными поставками (для колхозов): колхоз был обязан сдавать государству определенное количество продукции по определенным ценам, называемым заготовительными. У совхозов же вся продукция шла государству по определению. Введение обязательных поставок стало возможным благодаря ускоренной коллективизации сельского хозяйства, в основном завершенной.

Нажим на крестьян привел к появлению в партии летом 1928 года правой оппозиции. Ее лидеры – Рыков, Бухарин, Томский – требовали сократить нажим на крестьян, опасаясь, что он приведет к разрушению «смычки» и новой череде крестьянских восстаний. К сожалению, внятной альтернативы, которая бы позволила в сжатые сроки провести индустриализацию, они предложить не смогли, что, на мой взгляд, и предопределило их поражение.

На пленуме ЦК ВКП(б) 11 июля 1928 года Сталин открыто сказал, что крестьянство платит дань, добавочный налог из-за «ножниц цен», так как переплачивает за промтовары и недополучает за сельскохозяйственные продукты, и дань эта будет сохраняться не год и не два, а пока мы не разовьем промышленность и не сможем на этой основе удешевить промтовары [87, C. 645].

На словах июльский пленум отменил чрезвычайные меры в отношении крестьянства, но уже в ноябре 1928 года к ним вернулись вновь: отмена чрезвычайных мер тут же привела к перебоям с продовольствием в городах, с конца года местные власти стали стихийно вводить в городах союза карточную систему снабжения.

Пока что, однако, речь шла о нажиме на единоличников. На 1 октября 1928 года в стране было всего 37 тыс. колхозов [88, C. 507]. Для сравнения, индивидуальных крестьянских хозяйств было 25,6 млн. Тракторов в сельском хозяйстве было 26,7 тыс., то есть менее чем по одному трактору на колхоз [89, C. 530]. Материальной базы для резкого роста числа колхозов еще не было. А политическая необходимость увеличить хлебозаготовки – была. Подготовительные мероприятия к коллективизации разрабатывались в течение 1928–29 годов и сочетали «кнут и пряник».

«Пряником» был доступ к новой технике. Еще в 1926–27 годах началось сооружение тракторного завода имени Ф.Э. Дзержинского и Ростовского завода сельскохозяйственных машин (Ростсельмаша), но в строй они вошли только в 1930 и 1931 годах. За 1928/29 хозяйственный год в сельское хозяйство поступило 9,5 тыс. тракторов, из них отечественных только 2,8 тыс. На 1 октября 1929 года во всем СССР было 34,9 тыс. тракторов [90, C. 248]. Идея сдавать дефицитную технику в прокат лежала на поверхности.

Совхозы первоначально задумывались как «маяки социализма», выполняющие скорее агитационную и культурно-просветительскую, нежели хозяйственную функцию. Они должны были показывать крестьянам преимущества современной техники и коллективного труда. На 1928 год в стране было всего 1407 совхозов. Осенью 1927 года в одном из них, совхозе имени Шевченко Березовского района Одесского округа, была сформирована первая в стране тракторная колонна, которая разъезжала по деревням, демонстрируя преимущества трактора перед традиционными способами вспашки и уборки урожая. В 1928 году тракторные колонны были организованы уже при 73 совхозах, которые выделили в общей сложности 700 тракторов для обслуживания крестьянских хозяйств [91, C. 46].

Низовой опыт был замечен в центре, и в ноябре 1928 года первая тракторная колонна совхоза имени Шевченко была преобразована в первую Машинно-тракторную станцию (МТС). МТС оказывали услуги, как сейчас сказали бы, горячего лизинга, то есть сдачи в аренду тракторов вместе с трактористами. Это позволяло решить не только проблему нехватки средств у крестьян-единоличников и колхозов на покупку сельхозтехники, но и (частично) проблему нехватки самой сельхозтехники. За услуги МТС надо было платить, и довольно много. Постановлением ЦК партии от 5 января 1930 года колхозам было дано право выкупа техники у МТС, но уже 29 декабря 1930 года это право было отменено [92, C. 11]. Еще раньше, 15 июня 1928 года, Совет труда и обороны принял постановление, обязывающее снабженческие органы направлять все тракторы в совхозы, колхозы и прокатные пункты, то есть продажа тракторов крестьянам-единоличникам была запрещена [93, C. 80]. Единственным способом доступа к новой сельхозтехнике становилось вступление в колхоз.