Сага о Фениксе. Том 1

Тут как тут Джеймс, а Акселор халтурничает! Вот же два сапога пара! За ними Харуку, вровень шли. Ласка нагнала лихо, и ток и успевала, что в узком воздушном коридорчике увернуться на низеньком трамплине от гейзерных взрывов, затем вернуть зрячесть и проскочить невидимые клетки на затянутом крюке. Мелдор хохочет.

— Ну хоть кто-то, за два года! Не все же Джеймсу только мне нос утирать по праздникам! Как там у вас говоришься, к снегу намечается? Ха-ха-ха!

Лавры, аплодисменты, это, кажись, славно, но драконы намотались, бедолаги — всё гоняют-гоняют их кругами! От такой нагрузочки, не удивительно, что всякий ловко будет счастлив просочиться в подземные стойла завалившись дрыхнуть. Ох, пот льёт как из ведра!

— Молодец, Ванька! Нос взвинтил нашей душниле!

Мастер Лар взъерошил волосы, а Мелдора похлопал по плечу, и шутяшно сказанул: «Не серчай, ещё будет час искупаться…»

—Так, красавицы, налетайте! — отошёл в сторону мастер Лар.

Эмели кинулась обнимать, Пенни рядышком стоять. От те на, Юэн!

—Ну, как вам? — спросил затейливо тренер.

— Увлекательно, но временами утомительно. Драконов жалко, видно намучились.

— Волнуетесь, понимаю. Но как-нибудь потолкуем на столь деликатную тему, Юэн-ёй…

Мастер Лар вышел. Как взгляды товарищей набросились изподлобья на Юэна! Мелдор, тьфу его, не сдержался! И в правду, вроде парень не промах, да душной такой! Такой себе жены спокойной не сыщет — скучно ж будет без повода для брани.

— А какое ты право имеешь так говорить, если на драконах не летал?!А?!

— Я… — заколебался Юэн, оселся, зажался, словно его обложили врагами, а те бить собирались.

— Следи за языком, да думай. Если есть чем, сердобольный!

Столько презрения. Ну, брякнул не знамочи… Ну, что тут такого?!Чё ж кидаться?!

— Мелдор, пущай уже!

— Прости… Пусть только не строит из себя не весь что, эта недотёпа…

Ох, Юэн поник, ранимый…Оно и то понятно: под горячу руку попал. Ну, ничего, ничего…

—Да, не горюй ты! — Вот спокойно на душе, когда обнимешь грустного человека, ты ему улыбнешься и он улыбнётся. Не жизнь, а сказка такое видеть. — Сейчас праздничек будет! А Мелдор, он хороший, ток хмуря из себя корчит важного. — Утешение, да как греет, словно печка в избе.

Ой, а наготовили, прям как на Маланьину свадебку: ничё столько схомячить на ать-два! Первый, почтенный тост поднял Джеймс — пожелал побольше поцелуев поклонниц, и тут же Эмели чмокнула. Родину напоминает — когда вся деревня, как одна семья за большим столом делят и горе, и радости, кто как, конечно, но всё же…Не одним хлебом живёт человек…Даже Тео, Кесседи подсели. Ух, ты!

— Юэн, твой черед! Аль не мастак?! — Джеймс хотел чуть насолить, да, вот прогадал!

— За молодца! — Верно словцо подобрал Юэн.

— Краткость — сестра таланта, значит… — Джеймс не разоблачил кривизны, поэтому молчком поднял бокал вина, которое раздобыла Эмели на кухне.

— Спасибо, тебе огромное!

— За что?! — удивился Юэн объятию. Может быть его мало кто в жизни обнимал?

— А просто так! — Ну, не нашлось другой причины, ничего страшного…

— А чё, так и будем сидеть? Ванька, давай, спляши! — намекать Сандро умел знатно, и ух как заводно.

Молодец-удалец, ты моя отрада

Удальца-молодца, любить его надо…

— Да не так ж! Перванец-удалец! — Вот учи их всех, да учи… Эх, уж третий год минует, а они как мешком слова шандарахают.

— Всё одно… — отозвалась какая-то дубина в толпе. Ах, этот оболдуй… — Пляши уже!

Ах, песня! Порывистая, бодрая, едрень увеселительная, ну на все случаи жизни… Грусть-тоску, как рукой сымает: начни, народ подхватит,и, Айда! Вот так и под хлопки пляши, топочи сапогами. Завели душу! И в правду, маладец-удалец для всего отрада, удальца-маладца – любить его нада…

— Это тебе!

Бесценный подарок, слаженный мастерскими руками.

— Лук и стрелы?! Неужели ты сам их сделал?!

Восторг не передать словами. Глаза лётают звёздочками, улыбка как яркий хвост кометы… Сердечко бам-бам, бух-бух, и ковырух! А щёки — ой, цветут пьяным закатом не по-детски.

— Всё, кроме надписи. — чешет затылок Ваня. Смущается…!

Хоть убейте, хоть душу изымите, но такие молодцы-удальцы не лишаться её.

Кесседи

Кесседи Мидзуно воистину инопланетная личность. Её реинкарнация наделена метайскойчистокровностью. Она — гейша с редчайшим лицом: вытянутым и прямоугольным, с острыми скулами и лунной бледностью; фиолетовые бездонные глаза, тонкие незаметные синюшные губы, худощавое высоченное тело, вытянутая шея, в свете солнца и луны серебрятся пепельные волосы, идеальная челка и два разделительных локона-куная возле ушей — вряд ли кто-то обладал столь могущественной волей, чтобы не покориться её инаковости. Поговаривают, что искусство гейши заключено во взгляде, покоряющий ускользающий мир красоты. Взгляд Кесседи — это лезвие клинка, обнаженный хладнокровием благородного самурая.

Детство — далёкое из мимолётностей. В минке никого. Входные серые перегородки раздвинуты настежь. Замкнутый неживой сад. Прогулка по декоративным мосточкам вдоль заледеневших прудов, старческих сакур, безобразных слив с изящными ветвями. Сыплет снег. Ничего совершенного…. Старший брат выбегает — беспокоится о здоровье. За воротами не слышны голоса. Всё мёртвое. Кашель с кровью на круглых камнях. Брат что-то шепчет, просит вернуться, а не хочется. Окоченелые пальцы искореняют недостатки клумб.

Отец говорил, что в жизни, как и в природе, ничего постоянного не существует. Он ли это? Всё равно…

Путь долгий. Осень. Безликие краски солнца. Аллея врат тори, с двух сторон непроходимые стены бамбуковой рощи, в конце храм с высокоэтажной пагодой.

— Почему ты одна? — Кто это спрашивает?

Нет ответа — язык не разобрать, а брата рядом нет, и уже не будет.

Запах суги-сэнко. Ладони не хотят разниматься, голова и спина не поднимается, глаза закрыты — всё равно не увидят иного мира. Ароматный дымок стирает очертания родного дома, где сад увядает в одиночестве.

— Теперь ты майко…Теперь ты гейша…— слышится то одно, то другое.

Учительница, старая Тамаё, вздыхает, но с надеждой:

— Жизнь — тоже искусство. Кесседи-сан, живи, и тогда узреешь, как создаётся это искусство. Выучиться ему невозможно, им можно только быть.

Жизнь? Что это такое? Просто быть: родиться и умереть. Никакое это не искусство. Выдумки. Почему другие этого не видят…?

В Ильверейн то же самое. Все лица одинаковые, плоские, и делятся только на чёрные и белые камешки. Советы бабушки Тамаё помогают не теряться, справляться с дефектом чувств, эмоций — кому-как удобно, поток эллей расшифровывает знаки, символы, уравнения личности. Утомительное занятие, в сон клонит…

Северное крыло. Библиотека — книжная цитадель замка. Каждый уровень соединен пандусами, сливается с учебными и уличными коридорами по всей окружной площади. Лифтовые подиумы лавируют между секциями. В одной из таких ускользнула чья-то фигура, потеряв бумажные заметки — подчерк мужской, разборчивый и задуманный, а формулировки у предложений бессвязные. Как не логично… Ничего не разобрать. Легче выброситься из окна — живее будешь…Сбой программы.

Кесседи, не появлялась на занятиях неделю, спала плохо, всё разгадывала что-то в строчках до столкновения с Тео.

— Кесседи, ты куда запропастилась?

Нет ответа.

Тео ухватился глазами в листки бумаги. Да, редко кто использует бумагу, когда есть криптография. Он прочитал их. Из-за его спины лицо. Лицо?! Это не логично. Без эллей, и глаз не опишешь. Рядом, вроде Эмели, Элизабет-сан.

— Дер-жи!

Ради эксперимента. Что будет если прийти в притык? Поразительно…такие глаза окунают в пустоту, интересно….

Юэн-ёй растерялся. Элизабет-сан вмешалась, объяснила, что к чему.

Поклон как подобает гейши, помни наставления Тамаё.

— Спасибо, вам, Кесседи-юй. Я такой рассеянный! — Юэн-ёй поклонился.

Поклонился?!Быть не может…

— Я бы хотела не вернуть, а забрать ваши записи. Вы позволите?

— Если они вам так нужны… Ладно.

Неожиданно. Не сопротивляется. Кто он?

Надо повторно поклониться. Надо значит надо. Посмотрим что случиться дальше…

— Кесседи, а что это было?! — не удержалась Эмели.

Поворот шеи и наклон головы в бок — жуткое зрелище. Эмели отвернулась, не оскобленная, но обиженная. Юэн-ёй тихо посмеялся. Чего он это? Юэн-ёй благодарен, растерян или разочарован? Почему не всё равно? Все клеймят бесчувственной. «Аутистка» же, а он, словно не замечает…, наверное, ищет способ познать такое искусство как жизнь.

— Безумец!

Безликие вытаращились.

Человек — существо, которое не руководствуется логикой, и ничем не отличается от других живых существ. Это иллюзия. Толкование души — занятие пустое…Без мира — магического зеркала она пустота…

— Знаешь, я столько живу, я так и не познала это искусство. Ничего не понимаю.

— Это имеет значение, понимать жизнь как искусство…?

— Когда ты один, то да.

— Но ты не одна.

Горящая рука: тёплая, как солнце в жаркий день. Улыбка — это знак вечного чувства обретения смертности. Чувствовать — это самое высшее искусство, дарованное жизнью, нашим верным учителем…

Последний миг. Чахлая терраса заброшенного дома. Под обреченным небом, в запушенном саду цветёт уцелевшая безобразная умэ. Вот, что такое красота…Руки прижимают невинное, беззащитное мгновение искусства жизни — оно ускользает, как светлый призрак, дух. Слеза катиться. Пальцы утоляют боль — всё предыдущее безобразие.

Глубчайшая ночь. В пустой, тёмной комнате потревожен покой реликвий, которые долго томилась на стене с бамбуковым полотном. В отцовском тайнике шкатулка матери, в ней лежат не тронутые временем идеальные листы бумаги, задетые неровными уголками и наклоном спонтанно-красивого подчерка в правую сторону. Последний пустой лист. Надо его заполнить…

Кимоно, сшитое из части хаори старшего брата, свободно легло на тело — ничего не изменилось. Веера расправились. Глаза вспорхнули и взлетели, устремившись в иной — непостижимый обычным человеком мир вечной красоты.

Пенелопа

Пенелопа — поздний цветок, исключительно расцветающий в пору жестоких зим… цветок, что исповедально поёт умирающим на их последнем рассвете…

Пенни в годы цветения, отнюдь, практически никто не считал красавицей, лишь единицам открывался доступ к созерцанию её милосердного весеннего лица, её сизо-голубого отражения неба в глазах, её сплетения солнечных лучей на пшеничных волосах, её парящий нос пуговкой и недоспелые губы, её силуэт молодой ивы на затерянном берегу широчайшей реки. В контрасте с сиренью, пионами и майской листвой на ветвях, она излучала божественную мимолётность.

Шли года, столетия, тысячелетия… По-прежнему она остаётся в душе вечным идеалом… Зримым, явным и живым.

Реальность на то и реальность — она никогда не открывает душе того, что не существует. Точно те же слова относятся к Пенни: она реальность, а не выдумка…

Хорошей девочке, свойственно ютится в тени таких как Эмели, быть рыцарской наградой, хрустальной вазочкой для любования. Пенни другая.... Такие, как она не по зубам дотошной матери. Она — чистое воплощение самоотверженности; предел мечтаний романтиков, и даже бесцеремонные шуточки Джеймса, его дружеский флирт, что настойчивых, что скромных парней доставляли ей удовольствие проживать естественность.

Музыка — голос душевный. Скрипка и смычок — враг детства, в юности — честный друг в уединении.

— Душенька моя, никого не слушай. — шепчет бабушка. — Играй… Играй до конца, ты всё поймешь…

Глухие вечера. Музыкальная аудитория… Жаль, с давних пор не слышны звуки концертов, а ведь кристальные пещеры усиливают акустику — сильное эхо разливается на нижних уровнях катакомб Ильверейн. Выше его улавливает «хвостик» — только он ищет невосполнимый источник фантазии…

Шестьдесят первое августа. Нехотя желтеет листва деревьев, солнце сжигает дотла набегающие перьевые облака, побережье вскипает и жаждет дождей. Слушаются небылицы Эмели. Античный дворик огибается аллеей пирамидальных тополей. Морская видовая, каменная лестница, высеченная в скале, ведут к причалу, где громче доноситься мягкий вой лазуритовых волн.

За павильонами скучают канонические сады в старинном флорентийском стиле. Вокруг центральной площади с мифическим фонтаном пестреют капризные цветы: малейшее учуяние дыхания заморозков, как их лепестки чернеют или разбиваются на стеклышки, благо Айседальский климат держит яркие бутоны на пике поздней красоты, украшая лишь тающими утренними бриллиантами.

Размах и пафос теряется на полянах, уводящие в опушки дальних зон Ботанического сада. Каштаны, вишни, груши, старческие дубы и молодые клёны укрывают от зноя — долгое же здесь Бабье лето. Прохладная тень падает лишь на беседки у широких прудов, где учатся нырять утятки, да в рощах.

Голос Вани, Джеймса слышен…О чём они спорят?

У заброшенной живой изгороди нарисовался вход в потайной сад, за каменным рухнувшим барьером лес, шум листвы и мелодия моря, которыми дирижирует дуновения солёного ветерка. В зачахшем уголочке: скамейка, мраморный источник, угрюмый вяз — покоились кустища диких роз, едва дышавшие при смерти…

Юэн отыскал сад и попросил помощи у Вани. Джеймс молча упрекал товарища в безотказности. Как же не помочь в таком деле?! Эмели, и та согласилась присоединиться… Порядок — дело хлопотное, а приятное… Выкопай корни засохших сорняков, обрежь разросшиеся колючие ветки, исцарапай руки в разодранных перчатках; на следующий воскресный день почини трубы и наладь провод воды, смажь маслом кран, убери многолетние залежи листьев, опавших веточек, затем сожги их, а пепел рассыпь как удобрение; излечи от болезни живые зародыши кровожадной розы, создай естественный контраст саженцами жасмина, ночного шиповника — и да возродится былая жизнь. Гениальное и прекрасное, это так просто, нежели человек…

Входишь в сад, и обретаешь противоречивое чувство райского забвения. Дикие алые розы цветут, пахнут на руинах в тоннах пепла с запахом смерти. Аромат приникает в лёгкие заживляя болезненные рубцы….

Совместный труд объединяет, дарит капельку любви и веру в то, что ты никогда не одинок. Джеймс магией воды обливает всех из-под шланга, Эмели, не страшась кары всеобщих стараний, швыряет сырую почву на его «наглую рожу» в отместку за мокрую рубашку, он же не остановиться и напакостит в двойне, облив с головы до пят. Ваня применит магию, и высушит её волосы. На голове Эмели прическа пуделя, на лице нервно дергающийся глаз — она обещает воздать по заслугам неугомонному коллективному хихиканью.

— Ни слова… ни единого слова! — доброжелательным рычанием угрожает она. — Просто немыслимо… Ну я вам это припомню!

Отрадно такое помнить…. Впрочем, Эмели всегда реагировала экспрессивно, но была предельно отходчивой.

Долгожданная золотая осень. Листья желтеют в одночасье, не успеваешь и глазом моргнуть, — они вбирают весь свет летних лучей, и поэтому лениво опадают, если с моря на задувает днями напролёт ветер, холодок которого стремительно пробегает по шеи и плечам. Кратчайшая осень на Айседале, зато солнце светит чаще, и будто дольше. Пламенные краски листопадных букетов тлеют в серости миролюбивых ливней и дождей, влажность сопровождается мечтательной меланхолией в воздухе, а на душе всё равно где-то теплиться. В Лимфрее наоборот…

Теплица академической оранжереи никогда не пустует. Жалко растения… Надо их наведывать. Каждое спасается, а растёт почти-что вне воли. Например, посаженные ростки азафия славятся в профилактике болезней желудочно-кишечного тракта, окрепшие корневища абраксуса всходят в состав препаратов от тяжких психозов, а агрессивная лаза плотоядных пуценкратов, чей наружный покров выделяет яд, борется с хроническими раковыми клетками, или их въедливый запах помогает выйти из комы.

Юэн проходил мимо, и не отказался оказать врачебную помощь при залечивании ранки растения, из которого вытекал сок. Он даже отвлёк его в момент нанесения на очаг заражения маслянистого экстракта кедровой примулы.

— Очень хорошо, ты умеешь обращаться с капризными растениями. Спасибо, что смог успокоить этих недотрог. Эмели не очень-то любит этих непосед.

— Но не лучше тебя.

— Я натренирована, но помощь необходима.

— Иногда я бываю неуклюж и рассеян…

— Бывает… Зато у тебя заботливые и аккуратные руки.

— Скорее изнеженные!

И как тут не посмеяться?! Так незатейливо превозносить заслуги другого человека… Нужно уметь отказываться от тщеславия, когда на тебя никто не обращает внимание долгие годы. Непонятно, почему люди готовы любить безответно, проносить это чувство, и время ему неподвластно?

Юэн захаживал в Оранжерею часто — Эмели даже пошутила, что профессор Уильямсон его уболтал, захотел, чтоб какой-то ассистент обскакал студентов. На пятничном кружке рядом с понимающим партнёром не чувствуешь себя одиноко, среди других «книжных червей» — так Джеймс отзывался о шибко умных, преданных учёбе, убивавшие часы свободы от скуки. Как приятно делиться знаниями, осваивать техники ухода за «братьями и сестрами нашими меньшими», найти хоть в чём-то общий язык, обсуждая травы, настои, эликсиры и яды, сложно усваиваемые органические и неорганические соединения…Таких людей сразу и не узнаешь, они кажутся такими простыми и открытыми, что на сердце отрадно…

В один пасмурный вечер Юэн вручил в руки шелковый нежно-розовый платок.

— Ты думаешь, я была той самой?

— Эмели сказала, что такова традиция.

Юэн, на удивление, был решителен. Как-то не по себе. Даже описать невозможно. Он, конечно, сомневался, но только не в действии, которое совершал.

— Прости, но я сделал свой выбор.

Волшебная ночь. Тихая-тихая, и звёзды расцветают в безоблачном небе. Захотелось сыграть. Прежде чем взяться за смычок, и плавно начать, бросился шёлковый платок.

— Угадал… Жаль, если сказать, суеверие не принесёт ему удачи.

Музыка наполняет кристаллы аудитории невидимым, чутким только трепетному слуху натуральным волшебством звуков. Мелодии рассказывают о том, о чём не догадаешься. «Хвостик» рядом?

— Матушка, останьтесь, вы …

— Я ждала этого часа всю свою жизнь. Сейчас или никогда!

— Но…

— Я хочу посмотреть ему в глаза.

Искусно-терпеливые руки исцеляют сильнее, чем самое огромное в искупление или знак милосердия. Каждый кто любит, любил, будет любить поймёт…. «Времена года» наполняются ароматом Эмпирея.

Тео

Тео. Только друзья, мать и дети называли его столь ласково, как беглое облачко в опалое утро. Он, завидный пятнадцатилетний высокий красавец с нестареющим северо-западным лицом, жилистой фигурой, широкими плечами, приковывает женщин арктическими глазами, блондинистым длинным волосом, что укладывает за уши. Такой же одиночка, но светлый, полный мудрости, чуждый человеческим страстям, талантливый маг воздуха, преданный наставник и чуткий друг.

Вся его жизнь — путь благородного человека, которого понимает себя самого, и не осуждает других. У него удивительный дар не искать противоречий на пустую голову… Не то что некоторые, вот, этим некоторым он всегда помогал и делал их путь проще — такими какие они есть.

Тео подчинялся принципам увлекательной рутины. Каждый день он тренировался: ни день, ни погода, ни обстоятельства не мешали ему нарушать ритмику дисциплины.

Воскресенье. Особенный день… Ваня пришёл на тренировку, захватил Юэна на летающий остров. На открытой тренировочной базе суровые холода задерживались, в том время как прибрежный ветер оголил старый дубняк, снёс с опушек чахлую листву и оставил в загляденье только коричневые сопки, терявшие молочно-кофейный окрас, нагромождаясь мокротной облачностью.

Фехтование на воздушных посохах превосходно бодрит…Ваня при всей его старательности, ещё не овладел потайными смыслами взмахов и размахов — следить за магией атак, когда скорость реакций повышается, время пятикратно замедляется, мышцы переполняются кислородом, насыщающий тело, как сознанию действовать на опережение. Юэн светился от сгорающей зависти занять его место — хотя бы на минутку. Чего стоит претворить столь простенькое желание? Да, ничего…

— Хочешь научу?!

— Я?! Но я ведь не маг?

—Ты глаз не сводишь. Иди, не стесняйся!

— Правда?!

Его детская, первооткрывательская «правда!?» покоряет.

— Магическое искусство никому не принадлежит, как и его создателю.

Важно показать принцип правильных стоек, стратегию смены позиций, тактику перемещений. Действовать нужно слажено, и не сомневаться в себе — раз, два, три: рано или поздно получиться. Сила никогда не возникает из ничего, она как прогрессия…после оковы ограничений уносятся семенами лунных одуванчиков прочь.

Сложность в том, что Юэн хотел раскрепоститься, не знал с чего начать. Об этом говорили узенькие плечики, неразвитый корпус спины, слабые руки… Правда в том, что каждому из недостатков найдётся пара противоположностей — свободная пластика рук, переливчатое изящество запястий, которой не доставало Кесседи, перспектива эквилибристической гибкости туловища и шеи.

— Серьёзная работа предстоит…

— Прости, я нескладный, — Юэн поступил безответственно. Нельзя же так сразу сдаваться!

— Нет, я так не думаю. Знаешь, а попробуй с импровизировать движения ветра, как ты это видишь.

Юэн сочетал в спонтанных движениях несколько редких техник. Гордость пробрала тело. Ну, вот, неплохо же!

— Твоё запястье напрягается, словно натягивает тетиву лука. Талия неустойчивая, но обожает выворачиваться….

— Это выглядит так нелепо.

Нет, надо верить в себя, без этого ничего не добиться! Единичной цели мало, нужно что-то фундаментальное… Какой-то новый смысл отыскать.

— Ничего: терпение и труд всё перетрут,… И кажется, я знаю, что тебе поможет!

— Правда?! Что же?! — Юэн ничуть не показался наивным. Воля, как у настоящего воина, у него есть… Точно.

— Научись стрелять из лука. Я знаю одно человечка…Стрельба позволит развить косые мышцы, укрепить руки и спину, и в следствие закрепить позицию, отладить базовую координацию, сфокусироваться, — так, недалеко стать воздушным гимнастом: кто знает, как жизнь повернётся!

Думается, удачная получился и совет, и шутка.

Но на этом нельзя останавливаться. Во всё нужно погружаться, даже в самую незначительную мелочь.

Ваня хотел разинуть рот, но постеснялся.

— Я осваиваю технику два года с тех пор, как нашёл родную стихию. Будет здорово, если вы присоединитесь.

От такого грех отказаться! Круговорот эллей— это круговой танец с вытянутыми скрещенными руками. В начале ладони едва касаются запястий, а затем меняют направления. Первый — воздушный стиль напоминает движение листа, который в потоке плавного вихря поднимается по спирали. Чем больше кругов, тем выше поднимается энергия. Если же резко прерваться, то слабость одолеет такая, что может сознание рухнуть, силы пропадут на короткое или длительный период. Юэн прочувствовал, и, поразительно, справился. Из него бы вышел маг воздуха… Тело ясно об этом так и говорит, правда вверх строен, а низ тяжеловат — дисбаланс мешает это разглядеть.

— Неплохо, очень неплохо, Юэн. Ты чувствуешь что-то?

— Да, — вдохновленно ответил Юэн. — этот вихрь словно вечность.

И вправду. Вечность…Она манит. Настроение даже поднялось.

Ученики ушли, один соизволил поклониться и назвать «мастером». Поиграть на свирели что ли? Никого нет…

Мало кто знает, что значит быть глубоко несчастным, уметь прощать, терпеть «выходки». Столько лет прошло, а страдания не утихают, как бушует ветер, а за ним штормиться небо и море. Как родной отец может бросить, и перестать общаться с родным сыном? Боль, трусость или стыд? За что? Почему заставляют сомневаться? Как вчера, не укладывается, что мать пыталась покончить с собой… Не вернись пораньше со школы, и ты стоишь на краю пропасти. Развод никому не дался так просто, матери в особенности — слегла в припадке, и всё никак оправиться не может. До сих пор, мерещится, что слабаки не гнушаются называть её Шаткой Клавдией. Почему люди такие жестокие? Они, впрочем, всегда получают по заслугам, когда кончается терпение. Всему есть предел… Хоть бабушке спасибо, она поддержала, а отца, сына своего, слушать не желала, старшие сёстры и средний брат тоже истерики закатывали, и плевать хотели на состояние матери…Им всем здоровую подавай. Что случилось? Бессмысленно понять, даже если бешено бьёшь кулаками в кровь бессовестные лица тех, кто нападает и унижает с помыслами, что всё сойдет с рук. Насилие — крайняя из всех мер, это предел всех пределов. Остаётся только надеяться, что мать выздоровеет. Обязательно, надо верить, и не опускать руки, делать всё возможное… Неконтролируемые вспышки маниакально-депрессивного поведения уйдут, если стараться исцелить. Исцеление можно найти там, где и не подумаешь… В родном Айседале эту роль играют столь частые рассветы и закаты уходящих надежд… А может быть маленькое хозяйство, огородик, урожай терпкой смородины, прихотливой крохотной водянистой после дождей клубники или дорога в поезде до дикого побережья. У каждого свои лекарства… И вот, мама потихоньку оклемалась, ладиться учёба в Ильверейн. Надо написать…