Вчера была весна

Сергей Лесовой стоял у забора, подпирал плечом старый столб и смотрел, как солнце клонится к горизонту. Десять лет прошло, как они с Дуней приехали в эту деревню. Десять лет — а кажется, только вчера. И кажется, уже целая жизнь.

Забор он подправил ещё весной — врыл новые колья, перетянул жерди. Но один столб всё равно покосился к осени: земля в том месте мягкая, не держит. Надо было переставить. Сергей знал это и откладывал — всё другое находилось важнее.

Из дому донеслось:

— Сергей, еда стынет!

Дунин голос — привычный, домашний, как скрип той же калитки. Он откликнулся, не сразу.

— Иду.

Но не пошёл сразу — ещё постоял. Закрыл глаза на секунду. В ушах всё ещё стоял смех дочери — Марфушки, которая только что бегала по двору. Десять лет ей исполнилось совсем недавно. Смеётся на весь двор, звонко, по-птичьи. Назвали в память прабабушки Марфы Ильиничны, которая не дожила до её рождения — умерла той же зимой, тихо, во сне. Дуня тогда плакала долго.

Марфушка росла шумной и своевольной — вся в мать. Те же зелёные глаза, тот же прямой взгляд. Иногда Сергей смотрел на неё и думал: вот Дуня в детстве, наверное, такая же была. Носится по двору, кур гоняет, в лужи лезет — хоть кол на голове теши.

Он любил её так, как не любил никого раньше.

Дуня была беременна вторым. Живот уже большой, ходила медленно, придерживала спину рукой. Сергей давно предлагал поехать в город — там больница, там врачи настоящие. Она отмахивалась: Наталья Петровна с первым помогала, и с этим поможет. Повитуха опытная, столько детей уж через её руки прошли.

— Дуня, — говорил он, — другое время. Езди к врачу.

— Серёж, не выдумывай. Всё хорошо будет.

Он слушал её, злился, но всё равно принимал. Тревога сидела внутри тихо, как заноза — не болит, но чувствуется. Он не мог объяснить её разумно. Просто было такое ощущение, от которого не отмахнёшься.

Вечерами Евдокия гуляла по двору среди жёлтых кустов, вдыхала воздух, думала о чём-то своём. Он смотрел на неё из окна. Она была красивая — в этой своей тяжести, в этой неторопливости. В ней было что-то очень надёжное, земное, как сама осень вокруг.

Он не говорил ей об этом. Просто смотрел.

Той ночью он долго не мог уснуть. Лежал, слушал, как за окном шумит ветер в ветвях, как скрипит ставня на соседской избе. Дуня спала рядом, дышала ровно. Он смотрел в темноту и думал ни о чём — просто лежал.

Потом она тронула его за руку.

— Серёжа… Началось.

Он вскочил сразу, без промедлений. Зажёг лампу. Дуня лежала спокойно, но лицо было другое — собранное, бледноватое.

— Ты как? — спросил он.

— В порядке. Иди за Натальей Петровной.

Он оделся в темноте, путаясь в рукавах. Взял Марфушку — та проснулась, сонная, не понимала, что происходит, — отнёс к соседке Клавдии, сунул ей в руки. Та, не говоря ничего, приняла, прикрыла дверь. Понимающая женщина.