Ларцовый Утес
Но родители Злюки всегда будут на её стороне – чего бы им ни говорили.
Всю неделю найдёныш ел раз в день, а его обед и ужин скармливали поросятам. От недоедания мальчик еле волочил ноги, голова кружилась – но он продолжал держаться. До тех пор, пока не упал в обморок.
Решив заменить наказание другим, найдёнышу поручили неделю убирать навоз за скотиной. Всем было наплевать на размеры и кучи дерьма, которые выгребал маленький ребёнок.
Через семь дней тяжёлой работы ему «простили» содеянное – то, чего он не совершал.
Злюка всё это время подтрунивала над найдёнышем. Она с той поры придумала немало злобных и обидных прозвищ. Если раньше мальчика звали лягушонком, иногда гаденышем, то теперь Дэлатрис дразнила его «Говноносом».
За неделю мучений, размышляя о несправедливости и предопределённости, мальчик сделал вывод: если тебя и винят в чём‑либо, твоя вина должна быть оправданной!
Припомнив храбрых героев древности, он решил для себя следующее: «Зло должно быть наказано! Отплачу мерзавке её же монетой!»
Глава 5. Гори, гори ясно!
Спустя пару дней после завершения своего наказания найдёныш, постепенно собравшись с духом, твёрдо решил воплотить в жизнь замысел возмездия.
В один из дней он подстерёг Злюку, затем отвлёк её внимание – и нерадивая колдунья, выпустив из вида волшебную палочку, проворонила её! Ловко умыкнув магический предмет прямо из‑под носа Злюки, найдёныш подменил его «дубликатом».
Тихо и незаметно посмеявшись над возникшим в мыслях сравнением – «Палочка‑ковырялочка!» – смельчак представил, как Злюка с умным видом прочищает себе нос волшебным атрибутом. А затем случается нечто из ряда вон – и из ноздри Злюки прорастает дубовая ветвь! Хотя нет – лучше еловая!
От этой мысли ему стало даже как‑то веселее: Злюка бегает по воображаемой школе магии, у неё из носа растёт дерево… а она вопит от ужаса, махая руками в разные стороны… «Хе‑хе…» – тихо посмеиваясь, воришка скрылся из виду, зайдя в дом, где никого не было.
В это время он по обыкновению должен был протопить камин и печку.
– Начнём с камина… – весело произнёс мальчишка, подбрасывая дрова в пустую, разинутую пасть каменного зверя.
Пламя живо разгоралось. Внимательно осматривая странный предмет, именуемый среди магов «волшебной палочкой», ребёнок лишь нахмурил брови от раздумий.
– В тебе нет ничего особенного – обыкновенный прутик… И чего Злюка бережёт тебя с таким усердием – пуще зеницы ока?! Подумаешь… Подложил я ей в карман другую палку! Благо, подмена – дело нехитрое! Пускай теперь порадуется! А я поступлю с тобой так, как считаю нужным!
Забрасывая новые поленья в топку домовой печи, ребёнок вернулся в зал, где стоял камин. Ещё раз посмотрев на палочку в своей руке, он мешкал совершать задуманное – но, услышав чьи‑то спешно приближающиеся и громкие шаги, осмелевший мальчик ловко бросил «зубочистку» в разожжённое пламя.
Пока Злюка кричала на всю округу – видно, догадалась раньше времени о подмене, раскрыв пропажу ценного атрибута, – мальчик нервно переводил взгляд из стороны в сторону: с яркого пламени – на закрытую дверь, и обратно.
Когда колдуны ворвались в дом, было уже поздно. Огненные зубы, обглодавшие деревянную мякоть, уже вгрызались в сердцевину – их было не остановить. Огонь за один присест проглотил прядь белокурых волос, издав странное потрескивание, от которого в воздух поднялись искры и душные облака серой гари. Но пламя не замолкало – оно словно жаждало ещё больше «жертв» к своему «столу».
Когда в огне сгорала драгоценная «зубочистка», найдёныш даже не догадывался, чем для него обернётся безрассудная выходка.
Все комнаты вмиг заполонил едкий смог из густого дыма – трудно было различить в нём что‑либо дальше вытянутой руки. Из широкого дымохода, вверх клубился густой зелёный пар, временами его перебивал чёрный столб дыма.
Застукав мальчишку с поличным – стоящим у злополучного камина, – колдуны поначалу дружно оторопели:
– Как?! Он?! Этот слабый и глупый недомерок рискнул на подобное действо?! Да его теперь за это…
Леди Жаба и Бурдюк молчали, словно воды в рот набрали. С открытой настежь дверью густой дым потоком вылетел из дома – и на фоне пляски огня, светившего из камина, стал отчётливо различим силуэт ребёнка.
Закашлявшись, Бурдюк, отводя нос в сторону, не решился зайти внутрь жилища. Он стал кашлять и задыхаться, облокотившись на наружную стену массивной спиной. Лицо толстяка наливалось багровым оттенком, переходящим в пурпурно‑синий цвет – до того, как его жена рванула за ведром воды, оставленным рядом с дворовым колодцем.
Если первые двое были заняты друг другом, то озверевшая Дэлатрис в приступе слепого гнева бросилась стремглав за найдёнышем. Она в два прыжка миновала коридор – и если бы не запнулась по пути, то схватила бы ребёнка быстрее, чем он успел пикнуть «помогите!».
– Мелкий ублюдок! Я тебя живьём сварю свиньям на поживу! – Злюка, растопырив пальцы рук, напоминавшие зубья вил, которыми она захватывала дым вокруг себя, тщетно разыскивала ловкого мальчишку.
Тот чудом проскочил мимо неё в хозяйскую спальню и, заперев за собой дверь на засов, мешкал с дальнейшими действиями.
– Герои древности в такие переплёты не влетали… Ух… – переводя дух и сделав несколько шагов от двери, беглец замер на месте. Как испуганный кролик, он навострил уши: детское сердце колотилось в груди, а ноги подкашивались от страха предстоящей расправы.
– Сейчас или никогда… сейчас или никогда! – убеждал себя робким шёпотом мальчик.
Ему ещё требовался финальный аккорд для решительного действия – и этому послужил сильный стук в дверь, от которого потрескалась штукатурка над дверным проёмом. Злюка, вооружённая табуретом, таранила преграду на своём пути, намереваясь выбить дверное полотно вместе с петлями и засовом.
– Сейчас! – смекнул найдёныш и не заметил, как уже оказался в шаге от одного из узких и низеньких окошек хозяйской спальни. – Бежать! Нужно скорее отсюда бежать!
Вмиг отворив настежь створки, беглец выбрался на улицу. За его спиной сыпались угрозы – и «разорвать на куски» звучало как самая безобидная из уст яростной стервы.
Но мальчишка даже не успел как следует опомниться: в саду его поймала леди Жаба. Схватив беглеца за волосы и потянув на себя с дикой злобой, она была готова вырвать клок из головы виновника.
Вскоре к ней в поддержку прикатился её верный муж – бочонок. Он сильно стиснул предплечье сироты, от чего найдёныш жалобно взвыл.
– Держи гаденыша крепче, Тавольд! Я схожу за нашей дочерью!
– Будь спокойна, дорогая, его из моей хватки даже дракон не вырвет! – бросил вслед жене толстяк. Затем он переключил внимание на найдёныша – маленькие глаза колдуна сверкнули недобрым блеском.
– Зачем вы меня преследуете? Я ничего не сделал! – мальчик попытался запутать толстяка: может, ему повезёт, и Бурдюк ослабит хватку.
– А ты будто не в курсе? – лукаво прищурив один глаз, толстяк добавил: – Вон… погляди! – и показал увесистой рукой на странный дым, ещё валивший из трубы.
Увидев плоды своих свершений, найдёныш легко сообразил, где допустил оплошность – но дело было уже сделано.
Одернув ребёнка, бочонок гневно выпалил:
– И не обманывай меня, дескать, «не моих рук дело! Я не виноват!» – передразнивая последнюю фразу мальчика, колдун скривил такую гримасу, словно позавтракал одним лимоном. – Я знаю… это твоя работа! Ты украл волшебную палочку! А потом сжёг её! Мелкий вредитель!
Дэлатрис уже бежала вперёд – её руки были сжаты в кулаки, она рвалась поквитаться с найдёнышем за содеянное им злодеяние. Но её мать, преградив путь дочери, решила исход поединка, не дав ему даже начаться. Удерживая Злюку от расправы, леди Жаба молча стояла на своём месте, пока Дэлатрис пыталась пройти через неё, осыпая маленького виновника отборной бранью, напоминавшей град в летнюю пору.
Найдёныш не слушал её, думая про себя только об одном:
«Для меня настал день триумфа! Пускай всё пошло не по плану – знай о подвохе с волшебной палочкой заранее, я сжёг бы её в другом месте. Но… что сделано, то сделано.
Сейчас ярость Злюки была для меня приятнее многих осенних дней, слаще тех лет, когда её не было дома. Ведь сейчас она знает, с кем имеет дело! А без своей палки‑ковырялки кто она? Ничем не лучше своих родителей‑колдунов‑неудачников – такая же злая и недалёкая, как они!
Вот он! Мой первый маленький шаг к великому подвигу героев древности!»
Продолжал думать про себя воодушевлённый мальчик – твёрдо и молчаливо, без страха и сожаления принимавший на себя все словесные выпады зловредного семейства колдунов.
Глава 6. Блюдо, которое подают холодным
В ту же ночь триумф сменился опасением: злость колдуньи перешла всякие границы. Вечером она придумала, как поквитаться с найдёнышем, – и замысел её превзошёл любые ожидания.
«Мне доводилось видеть и её, и Бурдюка, и Жабу в гневе, – размышлял мальчик. – Но всё заканчивалось очередным наказанием: тяжёлой или кропотливой работой, либо руганью и унижениями, которые со временем учишься пропускать мимо себя. Зато сейчас… Дэлатрис решила отомстить по‑особенному».
Она долго ждала, пока родители уснут, а затем прокралась в кладовку, где находилась каморка сорванца.
Кладовая располагалась дальше всех комнат – была самой крайней. Комнатка крошечных размеров: едва умещалась кровать, не было окна, а потолок оказался настолько низким, что до него можно было дотянуться, не вставая с постели. Ещё комнату использовали для хранения разного барахла и хлама. Здесь стоял старый шкаф: дверцы рассохлись от сырости и не могли плотно закрыться, а сверху лежали наспех закинутые тюки с одеждой. Порой мальчишка думал: такое место для него выбрали не случайно.
Загадочная тень промелькнула по коридору. Она неспешно подобралась к спальне Леди Жабы и Толстяка, которые мирно похрапывали после ужасного дня.
Прислушавшись к звукам, Злюка медлила. Снова поднялся рокот с протяжным шипением. Выдохнув, колдунья продолжила красться по темноте – шаг за шагом, чуть дыша, замирая при любом подозрении на неладное. Она старалась остаться незамеченной и в конце концов добралась до двери кладовой. Нащупав медную ручку, гостья слегка толкнула дверь вперёд – заскрипели несмазанные петли. От шума в спальне кто‑то засуетился.
Злюка замерла на месте и приложила вторую ладонь к двери. Всё стихло. Она снова толкнула дверь от себя, приоткрыв её шире, и проскользнула в кладовку подобно юркой тени. Оказавшись внутри, тихо закрыла дверь.
Дверь в каморке найдёныша не запиралась – это было на руку Злюке. Подперев полотно крепким деревянным бруском, врезавшимся в пол, злодейка тихо подбиралась всё ближе к спящему ребёнку, замирая при малейшей угрозе быть раскрытой. Так она двигалась, пока не оказалась в шаге от мирно спавшего мальчишки.
Отставив в сторону медный подсвечник с зажжённой свечой, Дэлатрис подобрала обрывок ткани, брошенный на полу кладовки. Аккуратно смочив находку содержимым стеклянного флакона, она тут же прижала лоскут к детскому лицу – так, чтобы найдёныш сделал хотя бы пару вдохов.
Пахучая жидкость имела странный горьковатый запах. От него кружилась голова, накатывала оторопь и слабость, сковывая любые попытки подвигать руками и ногами. Лежа в беспомощном состоянии, жертва не могла пошевелиться.
Леденящие душу страхи проникли в детскую голову, они разогнали в разные стороны другие мысли. В глазах мальчика читался единственный вопрос: «Каков твой замысел, Злюка?!»
«Даже слова ей сказать не могу, – думал найдёныш. – Язык трепыхается, точно выброшенная на берег рыба, стучит о нёбо. Попытки закричать превращаются в бессвязный шёпот, не различимый даже для меня самого».
Он с ужасом осознал всю безвыходность ситуации.
Чуть понаблюдав за будущей жертвой, колдунья злобно ухмыльнулась: её забавляла чужая беспомощность. Решив раскрыть замыслы, она немного склонилась над изголовьем мальчика – настолько, что он улавливал носом запах её духов. Она привезла их из Магистрата – «Ночная лилия», так она называла этот аромат.
Перед неподвижным детским взором, уставившимся в темноту, мелькал тусклый силуэт в зареве одинокой свечи. Злюка была в чёрном одеянии, словно эта ночь для неё особенная. Лицо её едва угадывалось, в отличие от утончённого стана, сокрытого под бархатным платьем. С лица Дэлатрис не сходила злорадная усмешка, а глаза сверкали ликованием собственной безнаказанности.
– Признаться, я ещё не говорила тебе о своём «особенном» отношении к твоей персоне, найдёныш! – голос колдуньи был пропитан ядом; она подчеркнула «особенность» ребёнка насколько возможно.
– Такие, как ты… вы, жалкие людишки, вечно суёте нос в чужие дела и не понимаете истинной подоплёки окружающего мира! Вы постоянно строите «надёжные» планы на будущее, питаете сладкие надежды, придумываете идеальный мир! А потом он разрушается на ваших собственных глазах!
Чуть помедлив, она капнула горячим парафином на щеку мальчика. Он жмурился от боли, доставляя тем самым невыразимую радость садистке. Задрав голову к потолку, она сдерживала нахлынувший смех, упиваясь собственной властью, и надменно продолжала:
– Смертные думают, что могут вмешиваться в дела магии, решать за всех, определяя хорошее и плохое! Жалкие… слабые… Я многому научилась в школе чародейств Ларцового Утёса! Там меня не оценили по достоинству, задели мой талант! Но даже они – это сборище заскорузлых, узко мыслящих старух и стариков эпохи Анклава – не злили меня так сильно, как ты! Мелкий ублюдок!
– О‑о‑о, ты можешь гордиться собой по праву, ведь ты переплюнул их всех! То, что ты сжёг, было моим сокровищем! Эта реликвия стоила моей семье всего: они пожертвовали ради меня не только домом и деньгами. Я была их шансом выбраться из этого места, из этой глуши. Ты отнял этот шанс у всех нас! Без волшебной палочки я не смогу добиться желаемого успеха в магии!
Ну ничего… вижу, тебе нравится брать чужое… особенно чужие палочки… Так я подарю тебе твою собственную! И носить шрамы от неё ты будешь на своей заднице!
Разложив на столе странную сумку, Злюка достала из неё вязанку – дюжину прутьев молодого орешника. Положив рядом миску со жгучей жидкостью, обмакнув в посудину лоскуток тряпки, она щедро смочила содержимым миски, один из прутьев. Косо поглядев на недвижимого ребёнка, колдунья произнесла:
– Сейчас я «украшу» твой зад такой «подарочной росписью», от которой ты не только сидеть – ходить не сможешь!
Мыча и не оставляя попыток двинуться, мальчик заметно округлил глаза.
– Так… вот… – Стянув с найдёныша брюки и спешно перевернув его на живот, Дэлатрис ещё раз взмахнула прутом, рассекая им воздух. Она готовилась приступить к возмездию, но её внимание отвлек загадочный шум.
Он походил на стук, раздавшийся посреди коридора, – словно что‑то пронеслось по нему подобно вихрю. Даже сквозняк задул через щель под дверью.
Почувствовав беду, колдунья с орудием пыток осторожно приблизилась к двери и заметно приуныла. Долго выжидала: есть ли кто за дверью, нет ли шагов или скрипов коридорных половиц. Затаив дыхание, Дэлатрис закрыла глаза.
Но стоило ей это сделать, как дверь шумно дрогнула – и снова застыла, будто ничего и не было. Брусок, который должен был сдержать дверь, чуть сдвинулся к ногам Злюки, оставив на полу характерный сбитый след, – он еще удерживать дверь закрытой.
Последовал новый удар в полотно двери – на этот раз сильнее предыдущего. Отшатнувшись, испуганная колдунья попятилась, не сводя пристального взгляда с дверной ручки, ходившей ходуном вверх‑вниз. Оробевшая злодейка шла бы назад и дальше, но упёрлась спиной в нагромождение старой мебели. Стукнувшись локтем о шкаф, она чуть не подпрыгнула на месте, пытаясь унять внезапную дрожь, пробирающую до костей.
Снова за пределами кладовой всё стихло. Найдёныш в очередной раз тяжело мычал – у него не было возможности повернуться к двери лицом.
По коже пробежал холодок. Спущенные штаны, зияющий голый зад…
«Жуть! – подумал мальчик. – Если бы меня сейчас увидели славные герои древности, я бы сгорел со стыда! Позор! У меня даже нет сил пошевелить пальцами рук!»
Внезапно раздался новый удар – и деревяшка, подпиравшая дверь, отлетела в сторону, прямо к ногам Дэлатрис. Рискнув броситься вперёд, Злюка внезапно обмякла от проникновенного ужаса.
Перед ней в каморку норовило войти нечто из другого мира. Сущность, точно сотканная из мрака ночи, смотрела на колдунью беспристрастным, холодным взором, идущим из недр пустоты.
Темнота медленно густела: она вползала в комнатушку, заполняя всё вокруг непроглядным и тяжёлым мороком. То был призрачный силуэт в чёрном саване – с сухими, вытянутыми, точно жерди, руками и десятком крючковатых длинных пальцев. Фаланги переходили в чёрные узорчатые когти, подобные остроконечным клювам воронья.
Ногти скрежетали о полотно двери. Но через порог призрачный гость переступал медленно и натужно, словно делал над собой некое усилие, – хотя и парил над землёй, точно тень в полуденный час.
Мрачная сущность, укрытая чёрным балахоном, была нераздельно связана со своими тенями. Когда она полностью проникла в комнату, словно сотни голосов слились в единое пульсирующее эхо – шёпот дюжины теней. От него заложило уши, а сердце ушло в пятки от страха. Но чем сильнее становился чужой зов, тем отчётливее нарастал рокот и шум за спиной найдёныша. Звук походил на падение: словно кто‑то, отлетев в сторону, рухнул ниц, повалив на себя всю мебель.
Так и произошло: призрак одним махом отбросил Злюку так далеко – за сундуки её бабки, – что колдунья скрылась из виду под грудой бесполезных вещей, заваливших её сверху донизу, точно снежная лавина. Из‑под завала торчали лишь ноги.
Под кровать закатился медный подсвечник, оставив потушенную свечу в шаге от распахнутой двери. Над плетёным фитилём, играючи, вздымалась лёгкая рябь копоти, скрывая гаснущий уголёк из виду.
На крик, раздавшийся из кладовой, первым явился пузатый Тавольд. Он тут же замер на месте: пухлые щёки побледнели, а колени задрожали при одном виде мрачного гостя.
«Откуда?! – в ужасе подумал он. – В прихожей дома мог появиться призрак?! Ведь семья Тавольда живёт вдали от всех неурядиц! Все чудища – где‑то там, далеко от нас! Даже людей в округе не встретишь, а такого „гостя“ – и подавно!»
Из‑за спины мужа робко выглянула жена. Её глаза‑омуты раскрылись так широко, что, казалось, ещё немного – и зрачки полезут у неё на лоб!
Ни о каком сне больше не могло быть и речи: семейная пара пребывала в цепких объятьях страха. Взволнованные и перепуганные до одури присутствием фантомного чужака, они застыли на месте. От облика призрака сердце Леди Жабы стучало, как молот о наковальню. Она пыталась мысленно убедить себя, что это обман зрения, несвежий ужин, съеденный вчера, или кошмарное сновидение, пригрезившееся так отчётливо и правдиво, словно всё происходит наяву.
Нервы Бурдюка оказались куда слабее нервов его жены. Пошатавшись и закатив глаза, он рухнул в обморок, проломив собой пару деревяшек дощатого пола. В ночной тишине после громкого падения малахольного толстяка раздался отчётливый хруст. Другие доски, оказавшись крепче, трещали и гнулись – но, к радости бессознательного Тавольда, устояли под натиском его веса. Иначе Бочонок провалился бы в подпол, оставив после себя зияющую чернотой дыру в полу спальной комнаты.
Общее молчание затянулось. Призрак, не настроенный для задушевных бесед с колдунами, почему‑то медлил. Неизвестно, чем могла закончиться такая встреча – если бы не вмешался ещё один нежданный гость.
Глава 7. Вестница
С улицы донёсся новый стук – звучавший куда приятнее фантомного крика. Звон быстро приближался: настойчивый и уверенный, он выдавал бойкий перестук каблуков чужих сапожек.
Внимание напуганной хозяйки в секунду переключилось на человека, перешагнувшего порог уличной двери. Та была раскрыта настежь – несмотря на засовы и замки, надёжность которых Леди Жаба лично проверила.
Благо второй гость оказался из плоти и крови: он не парил чёрной тенью над землёй, а шёл уверенной походкой, в которой сразу читалась женская грация. Гостья освещала себе путь факелом – который напоминал серую, наспех отёсанную, корявую ветку дерева, с водружённым на вершине огоньком, похожим на маленькую звезду. И чем ближе она подходила к колдунам, тем ярче разгорался свет «звезды».
Остановившись в шаге от Леди Жабы, обе женщины удостоили друг друга молчаливым взглядом.
Колдунья смотрела оценивающе. Даже под гнётом собственных страхов и сомнений она сохраняла остаточное самообладание, сопротивляясь приступам тревоги и паники, захвативших жабье сердце.
Гостья, напротив, взглянув на колдунью лишь раз, сделала безошибочные выводы: перед ней стояла сварливая баба с бледным, как полотно, лицом и выразительно злыми, чернеющими от зависти глазами.
Сложив руки в боки, Леди Жаба не сводила пристального взгляда с чужаков: переключаясь то на мрачную тень, то снова на таинственную гостью – словно ждала очередной напасти.
Общее молчание прервала гостья. Без лишних церемоний она сразу перешла к делу:
– Вот! Прочитайте! – произнесла она, протянув свёрнутое в трубочку письмо и вручив его лично в руки сварливой бабе.
Лицо колдуньи побледнело ещё заметнее, а нижнее веко левого глаза задёргалось само по себе – от нервного переутомления.
Осторожно взяв из чужих рук пергамент, Леди Жаба обратила внимание на широкую сине‑чёрную ленту, которой было перетянуто послание. Вдобавок сбоку красовалась золотистая восковая печать. Дотронувшись до неё, колдунья на миг остановилась: странные символы на печати стали подсвечиваться лёгким огнём. Наконец, сорвав восковую преграду вместе с лентой, Леди Жаба прочла первую строку. Курсивным почерком витиеватые буквы сплетались в единое слово:
– Магистрат.
Она продолжала читать – спешно и торопливо, строчку за строчкой, в свете чужого факела. Дошла до последних слов – и, подняв свои злобные глаза‑омуты, вытянула лицо вперёд с таким негодованием и протестом, что оно стало ещё более отталкивающим и непривлекательным. Видно, даже для безобразности не существует пределов.
Она ожидала чего угодно – только не этого. В письме не было ни намёка на извинения со стороны Магистрата. Более того: послание обходило стороной все волнующие её семью вопросы. Назвать его долгожданным «приглашением» язык не поворачивался – одна только мысль о депеше выводила Жабу из себя.
– Заберите своё письмо! Иначе я порву его на мелкие кусочки! – Леди Ква‑Ква толкнула скомканный пергамент в грудь посланнице и грубо добавила: – Немедленно убирайтесь из моего дома!
Но тут же, почувствовав на себе чужой, пронизывающий насквозь взгляд – сотканный из недовольства и исходящий от призрачного спутника, – Леди Жабу словно окатили холодной водой из ушата. Она чуть присмирела.
– Письмо я оставлю вам. А ребёнка заберу, – коротко ответила женский голос.
Затем, оттолкнув от себя чужую руку, посланница, посчитав разговор завершённым, вознамерилась зайти в кладовую.
– Вам его никто не отдаст! – продолжала упорствовать Жаба. Она задыхалась от гнева и походила на вулкан страстей, готовый взорваться в любую минуту.
Посланница кинула ироничный взгляд в её сторону и едва улыбнулась, художественно вообразив, как сварливая баба в попытках её остановить получает по заслугам. Но, к собственной грусти, решив не доводить до трагедии, гонец сухо ответила на реплику скандалистки:
– Пункт первый настоящего соглашения гласит: колдуны, маги, волшебники и прочие отщепенцы, а также все отступники, беглецы и живущие вне Анклава, чинящие преграду воле Магистрата, навлекают на себя расправу – вплоть до устранения… Хотите проверить?
Призрак в проёме словно ждал заветной команды – дабы криком своим освежевать хозяйку дома или сделать с ней что‑нибудь похуже.
– Забирайте… – злобно процедила сквозь зубы сварливая баба. Она быстро сдалась напору посланницы, осознавая свою слабость перед ней.
– Замечательно! – с энтузиазмом произнёс мелодичный женский голос.
Затем гонец беспрепятственно прошла мимо хозяйки и, подойдя к дверному проёму, остановилась возле него.
Отклонившись в сторону, чтобы запустить посланницу в комнату ребёнка, мрачная фигура призрака продолжала пребывать рядом.
Зайдя в каморку, женский голос вымолвил:
– Будь добр, проследи за порядком. Я не хочу чужого вмешательства…
Привидение ответило невразумительным согласием. Обернувшись пугающим и громоздким, всё поглощающим мраком, оно захватило часть светлицы, коридора и маленькой кладовой – и продолжало изводить своим присутствием злобную хозяйку сельской хибары.
Освещая факелом дорогу, посланница щурилась, разыскивая ребёнка, за которым явилась в столь поздний час. Когда её взор упал на бледного и худенького, как щепочка, мальчика, лежавшего на животе со спущенными штанами, в её груди ёкнуло сердце.
