Ларцовый Утес
Давая новый отсчёт привычной обыденности дней, проведённых поодаль пустующих земель Анклава, где вяло текущая жизнь была скупа на события.
Все рассказы остались в прошлом, а отголоски минувших лет обрастали слухами и домыслами, где эхо правды звучало всё тише – точно голос затерявшегося в глуши путника. Как знать, может, виной тому древний замок, возвышавшийся над утопающей в низине деревушкой?
Переехав из неё за десятки вёрст в глухую даль, обустроившись на лесной прогалине среди деревьев‑великанов, семья обрела предсказуемую монотонность бытия. А самым жутким зрелищем за прожитые годы стали растерзанные тушки двух овец, когда стая серых волков с голоду забрела в имение колдунов.
Об оборотнях, вурдалаках, вампирах, оживших мертвецах, даже о «Редведах» и прочих им подобных существах найдёныш слышал больше из ужасных выдумок, которыми его щедро потчевала Дэлатрис.
Она была старше найдёныша на пять лет: ей уже исполнилось семнадцать, а ему – всего‑навсего двенадцать. Будучи маленьким, невзрачным ребёнком, найдёныш заметно уступал в силе грозной Злюке, зато всегда был ловчее и сообразительнее её. Смекалка и расторопность не раз выручали предприимчивого мальчишку, спасая от грандиозной взбучки.
При всём удивлении, Дэлатрис не была похожа внешностью на своих родителей – разве что аппетитом на отца Тавольда и злобным нравом на сварливую матушку.
Касаемо фигуры, Злюка была худощавой и подтянутой, несмотря на зверский аппетит. Видно, фигурой она пошла в леди Жабу: та тоже была худой и могла позволить себе обходиться без диет, спокойно уплетая всё, что угодно её алчной душе. При всём этом Злюка являлась гордой обладательницей недурного бюста. Несмотря на свои семнадцать лет, она смотрелась ощутимо старше. Но за обманчивой, на первый взгляд, привлекательностью скрывался омерзительный характер – склочный и гадкий. Настолько, что, если бы Злюка родилась не в семье колдунов, а, например, в стае волков, её бы легко приняли за свою, стоило ей завыть «бархатным» голоском на полную луну.
В довесок к неплохой фигуре Дэлатрис гордилась аккуратной стрижкой. Длинные причёски она недолюбливала, предпочитая некую асимметрию: её густые тёмные локоны окружали девичье лицо характерным объёмом пышности и частично скрывали его – наподобие удлинённого каре с косым подбором. Длинная прядь чёлки закрывала собой часть миловидного личика, ещё не успевшего сильно исказиться под влиянием зловредного коварства.
Глазами Злюка пошла в матушку: это был «молодой иссини‑чёрный омут», в котором горела гремучая смесь колдовского нрава и беспринципности – качеств, вспыхивавших в разы сильнее при бессчётных попытках достижения собственных целей.
Дэлатрис была далека от идеалов воспитания: близкие избаловали её настолько, что прощали родной дочери любые проступки и гадости, даже самые отвратительные. Чего не наблюдалось в отношении второго ребёнка, который был для них чужим и имел на порядок больше обязанностей, нежели привилегий.
Хотя нет ничего дурного в помощи ближним, однако, когда помощь становится ежедневной повинностью и лишь увеличивается с каждым годом в объёмах обязанностей – и только в отношении одного ребёнка, тогда как другой, всеми обласканный, получает безграничную свободу, невольно испытываешь молчаливое негодование.
Злюка – не подарок. О подобных девушках обычно говорят: «сущее наказание!» Она ещё с детства любила задираться, унижать, издеваться, оскорблять и подстрекать.
В четырнадцать лет, за счёт родительских стараний, горе‑дочку отправляли учиться в одну из школ магии – коих при Магистрате то ли пять, то ли шесть… Но даже там она выказывала бойкость своего характера. Зато, когда она уезжала на обучение, для найдёныша наступал негласный праздник: он торжествовал про себя тишайшей, незаметной радостью, какая только возможна на земле! Обучение займёт больше полугода, и Дэлатрис будет далеко от родного дома – а значит, тумаков и затрещин поубавится!
«Как жаль, что обучение не длится больше восьми месяцев… И на лето стерва вернётся домой… Эх… Если бы я управлял такой школой, я бы не отпускал домой таких, как Злюка…» – думал про себя нахмурившийся мальчик.
Когда до её возвращения оставались считанные дни, найдёныша прошибал холодный пот от одной только мысли о приближающейся дате. Ведь всё, чему в школе научили Злюку её высокопарные и заумные наставники, не успеешь и глазом моргнуть – переходило в активную практику. Участником всех изысканий неизменно становился найдёныш, не смеющий дать отпор колдунье, которая с порога встречала всех ехидной улыбкой и заявляла угрожающим тоном:
– Подкидыш! Я наконец узнала, как превратить тебя в лягушку!
Частенько такое признание звучало с издёвкой – и этот год не стал исключением. Стоило стерве вернуться домой и едва отворить входную дверь, она презрительно вымолвила:
– Соскучился, щенок?! Сегодня я в хорошем настроении! Поэтому… так и быть, не буду превращать тебя в мерзкую и склизкую тварь! А ты не зли меня!
Швырнув к ногам мальчишки свои перепачканные туфли, Дэлатрис, сверкнув омутом глаз, добавила:
– Хорошенько отмой мою обувь! Да смотри аккуратнее с позолоченными пряжками – я не хочу, чтобы ты их испортил своими кривыми лапами! Поэтому протри их аккуратно. А ещё не забудь сменить мои обувные ремешки на вельветовые ленты! Сегодня я буду самой красивой!
Отвесив найдёнышу подзатыльник, Тавольд, решив поиграть в заботливого папочку, расплылся в улыбке и встретил любимую дочь крепкими объятиями.
– Па‑а‑а‑а‑па… – произнесла радостно молодая змея, обвившись вокруг Бочонка.
Затем она поцеловалась со своей матерью, чуть не засосавшей щёки злобной дочери.
«Тьфу!» – наблюдая за всем этим зрелищем вполглаза, найдёныш брезгливо поднял с пола грязную обувь и поспешил выйти вместе с ней на улицу. Расположившись на крылечке, он изредка поглядывал назад.
От переваливающегося с ноги на ногу толстяка половицы в коридоре гуляли ходуном. Бурдюк ещё долго будет улыбаться во всю ширину своей жадной морды, пока мамаша с обожанием в глазах начнёт прыгать вокруг вернувшейся домой «идеальной доченьки».
«Бр-р-р… Мерзкая семейка…» – молча думал про себя найдёныш, сидя за мытьём обуви – с грязной тряпкой в одной руке и изящной туфелькой в другой. За спиной раздавался частый смех, восторженные крики, переходящие в похвалу и аплодисменты со стороны родителей, пока их дочка Дэлатрис показывала колдовские умения.
– Сейчас я сделаю чашку мышкой! – произнесла гордым тоном Злюка.
В свете колдовской вспышки фарфоровая чашка внезапно обзавелась тонкими лапками, хвостом и нахальной мордочкой с острым усатым носиком. Мышь, заподозрив неладное, попыталась улизнуть, но Дэлатрис легко поймала бедняжку за хвост. Прежде чем грызун рискнул укусить дамские пальчики, его снова охватило облако тумана. Из вспышки света, вырвавшейся от волшебного предмета, именуемого у колдунов палочкой, грызун снова стал фарфоровой чашкой – в руке Злюки, сделавшей из посуды пару уверенных глотков.
– Фу, мерзость! – прошептал найдёныш. Его лицо скривилось в отвращении. Он, конечно, знал, что колдуны всеядны, но настолько… По крайней мере, Жаба и Бурдюк готовили нормальную еду: они брезговали есть крыс, лягушек, пауков и червей, считая это пережитком прошлого. Да и в Магистрате такие вкусы не приветствовались. Зато молодёжь из школ магии словно противопоставляла себя всему миру – и чем вызывающе был поступок, тем сильнее они собой гордились.
– Чего уставился на меня, лягушонок? Ха‑ха‑ха… – засмеялась Дэлатрис, заметив, как найдёныш поморщился от её фокуса.
Направив в его сторону волшебную палочку – похожую скорее на зубочистку для горного тролля, чем на опасное оружие, – колдунья угрожающе выпрямилась в полный рост. Её алые губы разошлись в злобной ухмылке, а в омутах глаз сверкнули отблески коварства. Готовая произнести заклинание, она мешкала, словно подбирала наилучший вариант для наказания несносного мальчишки.
Её родители вовремя спохватились – особенно леди Жаба! Ещё бы! Если мальчик станет лягушкой или вовсе исчезнет, все заботы по дому свалятся на её «хрупкие» и «женственные» плечи, которые не привыкли работать.
Бурдюк между тем тоже попытался привстать со своего места. В его раскрасневшемся лице читалась некая озабоченность, но, не сумев подняться, толстяк только водил мелкими глазками из стороны в сторону да посасывал погасшую трубку.
– Оставь его, Дэлатрис! – спешно положив ладонь на руку дочери, леди Жаба переключила внимание Злюки на себя.
– Хорошо… – великодушно согласившись и сделав вид послушной девочки, молодая колдунья отвела руку в сторону так, что зажатая в ней палочка устремилась в потолок.
«Вот уж не подумал бы, что окажусь обязан мерзкой Жабе!» – мысленно произнёс ребёнок. Затем, нервно выдохнув, он снова уставился на грязную обувь, пообещав себе больше не оглядываться – что бы за его спиной ни происходило и как сильно ему ни хотелось взглянуть хотя бы одним глазком!
Худощавая и бледная леди Жаба с острыми чертами лица быстро спровадила собственную дочь и готовилась направиться за ней следом – желая поскорее вернуться к праздничному столу.
На прощание она натужно улыбнулась: тончайшие силуэты её губ, словно две неуловимые змейки, растянулись почти до самых ушей. Чёрные омуты, в которых тонули окружающие предметы, бросили пустой взгляд на молчаливого сорванца и обдали его напоследок холодным ушатом безразличия. А мальчишка усердно домывал вторую туфлю, радуясь тому, что у Злюки не восемь ножек, как у пауков, живущих с ним в одной кладовке.
Продолжая ёжиться от холода, сидя на крыльце с закатанными по локоть рукавами, перепачканный найденыш ждал скорого наступления ночи. Он ждал, когда все разойдутся спать, а Злюка, по своему обыкновению, свалит из дома. Тогда он сможет в спокойствии и тишине забыться сладким сном – единственным счастьем в этом странном месте.
За спиной снова зазвучали смех и шум от болтовни набитых едой ртов. Дэлатрис охотно делилась с родственничками последними новостями и байками «волшебного мира».
«Чтоб его волки гнали! – подумал про себя одинокий найдёныш. – Чего им не живётся?! Ведь Анклав давно уехал, а колдуны остались… И всё им хочется друг о друге пошептаться: что с кем произошло, кто и чем знаменит, кто сумел конский навоз превратить в шоколадный торт! Или наоборот! Тьфу… А я помню шоколадный торт…»
Между делом, припомнив случай годичной давности, мальчик, отмывая подошву правой туфельки, замешкался.
Год назад, Дэлатрис вернулась домой примерно в это же время – май подходил к концу, а окутанный тишайшим спокойствием лес, мирно шелестел зеленой листвой, от дуновений теплого ветра. Вплоть до позднего вечера, дома царила сущая неразбериха, когда пришла долгожданная весть о приезде “любимой дочки” на летние каникулы. Да еще и с подарками!
«Сколько лет живу рядом с ними, а всё не усвою: нет веры злодеям! Особенно таким, как эти! А ведь сердцем я чувствовал неладное – уж слишком Злюка вела себя со мной по‑доброму, наигранно любезничала! Фальшивила… И призналась, что даже для меня – чужого в их семье найдёныша – у неё припасён особый подарок».
Затем она протянула ему коробку, обвязанную красивым изумрудным бантом, и добавила:
– Я думаю, тебе понравится!
Ему понравился один только вид роскошной коробки с подарком внутри. О том, что там спрятано, он даже подумать не смел! В миг были забыты прошлые обиды на Злюку и её семейство – он даже готов был радоваться вместе с ней её возвращению домой, благодарить за щедро украшенный подарок в оранжевой, переливающейся золотом фольге.
Его радость рвалась наружу – он стал повторять:
– Спасибо! – и даже назвал её хорошей. «Как у меня язык тогда повернулся сравнить Злюку с чем‑то хорошим?!»
Она заботливо проводила его до чулана, где он остался один на один с подарком – готовый сию минуту открыть загадочную коробку и утолить любопытство. Но когда мягкий бант был уже сорван, а следом за ним полетела разноцветная фольга (обрывки которой лежали в шаге от него и его подарка), он аккуратно водрузил коробку на кровать и склонил над ней голову. Даже тогда его сердце было не на месте – сомнения тревожили не на шутку. Но он гнал их прочь, уверяя себя в детской глупости и надуманности.
Тогда он быстро открыл подарок, желая раз и навсегда развеять досужие домыслы. Но там не было шоколадного торта… Там была большая петарда в виде драконьей головы!
Она была воткнута в округлый, слепленный из грязи увесистый комок. Этот «приз» среагировал не сразу – благо, ему хватило доли секунды, чтобы отдёрнуть лицо в сторону. Он отделался лишь опалённой чёлкой и бровями, но зарево пламени было такой силы, словно вихрь… Отчего мальчишке на миг вздумалось: не спрятан ли в грязном комке настоящий дракончик прямиком из мрачных сказок, которыми его любила пугать Злюка?
Очередные примочки колдунов… Ему было больно, обидно. Он злился на себя за детскую доверчивость и на Дэлатрис, заглянувшую в его кладовку и злорадно хохочущую из приотворённой двери, ехидно обзывающую его «олухом».
«Ненавижу её… С каждым новым днём в этом несносном доме! Бурдюк и леди Жаба не поступали так со мной, как поступила в тот день их „дорогая любимица“!»
Накаты прошлых воспоминаний, перемешавшихся с горечью от недавних унижений, душили мальчишку своей злобой. Успокоившись далеко за полночь, он и не заметил, как забылся тревожным и чутким сном, вздрагивая от любого, даже самого малейшего шума.
Глава 4. Герой древности
На следующее утро найдёныша разбудило гадкое кваканье леди Жабы – она встала сегодня не с той лапки. Рядом с ней булькал толстяк, тоже чем‑то озадаченный. Оба бегали по дому и гремели вещами.
– Ругаются? – едва прислушиваясь к чужим голосам, мальчик недовольно повернулся на другой бок.
– Её выгнали, Тавольд! Ты представляешь?! Нашу дочку выгнали из школы магии! «За отвратительное поведение, неуспеваемость и… и… безнравственность!» – прочитав последнюю строчку, леди Жаба колотила в соседнюю дверь – там была комната Злюки – с такой силой, что задрожали стены.
«Выгнали?!» – повторив мысленно услышанные возгласы леди Жабы, мальчишка с широко раскрытыми глазами вскочил со своей кровати. Оставаясь сидеть на ней, он прильнул левым ухом к межкомнатной перегородке, опершись на неё ладошками.
Наконец соседняя дверь открылась. Нерадивая дочка встретила родителей в ночном халате. Едва раскрыв глаза, она молча посмотрела сначала на леди Жабу, затем – на пунцовое лицо Бурдюка, готового взорваться в любую минуту. Надменно хмыкнув им в ответ, Злюка лениво вымолвила:
– Выгнали и выгнали… Орать‑то зачем?! Да ещё с утра пораньше… Всё равно мне там не нравилось! Я хотела учиться в школе Лабиринта! А вы затолкали меня в Ларцовый Утёс… Будь он дважды неладен!
Опешив от возмущения и претензий неблагодарной дочери, её мать в изумлении едва раскрыла рот. Продолжая сверлить гневливыми очами свою «любимицу», она делала в ней столько «условных» дырок, что позавидовал бы даже горный сыр Вершинников – а уж в нём‑то дырок больше, чем самого сыра!
Вскоре в семейный скандал вмешался толстяк Тавольд. Его лицо пыжилось от ярости настолько, что стало напоминать спелый помидор. Перейдя на тихий тон, Бурдюк – впервые за долгие годы – ткнул в дочку пальцем с такой силой, что она отпрянула от двери. Уставившись на отца полными изумления и возмущения глазами, утратившими прошлую сонливость, она ожидала нового витка семейной распри.
– Ты не представляешь, сколько мы потратили сил и средств на твоё обучение в Ларцовом Утёсе! Мы живём в халупе на границе дремучего леса – вместо нашего прошлого, хорошего дома! Без нормальной мебели! Все наши друзья и знакомые перебрались в Магистрат, потому что их дети оказались умнее тебя! И получили хорошие должности, а ты… неблагодарная…
«Давай… давай…» – стиснув кулаки и прислонив голову к соседней перегородке, разделявшей комнату Злюки и кладовку найдёныша, мальчик искренне радовался происходящему. До тех пор, пока не услышал оханье толстяка, сославшегося на головокружение и дурное самочувствие. В этот миг ребёнок пару раз прыгнул на своей кровати, не в силах скрывать радости.
Две девицы – мать и дочь – как сердобольные гусыни носились по дому, причитая о самочувствии главы семейства. Между делом леди Жаба всячески старалась словесно «укусить» Злюку, которая, не привыкшая к подобному обращению, «бодалась» в ответ.
Опомнившись от недавней радости, найдёныш поймал себя на пугающем осознании: «Если Злюку выгнали… а выгнали её, не доучив ещё один год… она останется дома… и будет тренироваться…» От новой мысли мальчику стало дурно.
– На мне… – быстро сообразив, найдёныш притих. Ему стало немного жаль Дэлатрис, которая вылетела из школы как пробка из бутылки, скрыв свой позор от родителей.
«Ещё бы… – подумал найдёныш. – Кому захочется возиться с такой упрямицей, как Злюка?»
Так начались дни худшего кошмара – в котором сбылись все ожидания. Ведь Злюка на самом деле решила практиковать свой «талант» дома… Хоть в лягушку она превращать так и не научилась – видно, для её ума эта задача труднее, чем сложить два плюс два, – но крови попортила с избытком.
Теперь её родители оказались в шаге от позорного ярлыка «отщепенцев» – даже не побывав среди цивилизованных красот Магистрата. Везению, которому остаётся лишь «позавидовать»! Когда родители‑колдуны продают всё ценное имущество в надежде получить в будущем заветные письма о переселении в Магистрат (а для этого требуется законченное образование в одной из школ магии) и отправляют дочку в Ларцовый Утёс, откуда её вышвыривают с треском – это не повод для гордости, скорее для чужих пересудов и роста слухов.
«Ха! Пускай почувствуют, каково мне было все эти годы! – злорадствовал про себя найдёныш, пытаясь прокрутить варианты, из‑за которых Дэлатрис могла быть исключена. – Может, после перепалки с одним из местных Злюка устроила какую‑нибудь разборку, в которой пострадали другие ученики… – продолжал рассуждать мальчик. – Или она получила отпор, на который не рассчитывала! По ходу, об этом прознали – и её выгнали. Ведь Дэлатрис под стать леди Жабе – скандалистка и склочница, каких ещё поискать! Уверен, Злюка долго сотрясала воздух и грозила кулаками всему Магистрату, пугая народ скорым возвращением. Завидую подобному терпению! Будь у меня хоть малая доля возможности дать ей отпор… Дэлатрис бы соскребали со стены».
Весело ухмыльнувшись, найдёныш дождался очередного завершения дня – которых в его жизни было ещё множество.
В последний месяц летних каникул, когда страсти поутихли, а леди Жаба и Бурдюк, по ходу, свыклись со своей жалкой участью (или, по крайней мере, пытались не показывать явного недовольства дочерью), у найдёныша стало чуть больше свободного времени. Он тратил его с пользой – ведь, будучи чужим ребёнком в неродной семье, мальчишка отличался от остальных. Он не был волшебником или искусным магом – он был просто ребёнком, который попал в плохие руки и которому некуда было уйти.
Найдя для себя отдушину – тайную забаву, помогавшую коротать мрачное существование, – мальчик наловчился резьбе по дереву. Он смастерил себе маленького воинственного человечка… Ему казалось, что воин должен выглядеть именно так: большой и сильный, с огромными ручищами и гигантскими ногами, способными растоптать кого угодно.
Вырезав себе первую игрушку, найдёныш светился от восторга. «Это его сокровище! Собственная игрушка! И хоть он никогда их не видел – разве только в детских книжках, страницы которых нещадно рвались от рук Дэлатрис – зато его игрушка – самая лучшая, она лучше всех сокровищ мира!»
Неказистая фигурка, хотя и смотрелась неуклюже, всё же была крепче, чем кажется. Выдержав все отведённые ей испытания, довольный их результатами ребенок, неспешно перешёл к следующей задаче: теперь ему требовалось достать краски. Самое трудное – взять их у Злюки без спроса. Хотя даже если бы он попросил их по‑доброму, Дэлатрис скорее закапала бы их в лесу, а найдёныша отправила по ложному следу, желая заставить его пробегать по глухомани всё утро, день и до позднего вечера в поисках пресловутых склянок.
Наконец мальчику улыбнулась удача: он смог вытащить пару стеклянных баночек с красителями – серый и жёлтый цвета. Спрятав их в укромном месте у себя в кладовке, ребёнок дождался ночи. Когда все уже спали, найдёныш стал раскрашивать свою поделку. Благо, ему удалось прихватить не только пару склянок с краской, но и половинку восковой свечи.
И хоть он никогда ранее не видел воинов вживую – если не считать тех, что были на картинках в книгах по истории (столь нелюбимых Дэлатрис) – у найдёныша сохранилась газетная вырезка, привезённая из школы магии. На этой выцветшей пожелтевшей бумажке пестрели чёрно‑белые гравюрные зарисовки с изображениями храбрых героев в латах – победителей многих чудовищ.
«Мне хочется быть как они…» – осекся, произнеся вслух раздосадованный мальчик.
На долгую память ему запали в сердце славные образы отважных людей. Он всё чаще стал представлять себя одним из них – в окружении ещё не побеждённых им врагов.
Умудряясь прятать от Злюки своё единственное сокровище, ребёнок только по вечерам украдкой подбирался к тайнику возле дома. Он доставал из набросанного рядом хлама – полусгнивших досок, кипы старой одежды, припасённой на тряпки, – вечно серьёзного и не привыкшего жаловаться по пустякам, молчаливого и поразительно спокойного солдатика. Когда ребенку становилось невыносимо трудно, он украдкой, хоть одним глазком старался полюбоваться на свое сокровище…
К несчастью, в этот вечер Дэлатрис застала мальчишку возле дома. Она снова норовила сбежать, улетев на метле к своей компании друзей и подруг – таких же недоумков, как она сама, живущих за десятки вёрст от глухого пристанища семьи магов.
– Мелюзга! Ты тут подглядывал за мной? М‑м-м? – раздался злобный голос за спиной.
Дэлатрис выбралась из своей комнаты через окно так неожиданно, что оказалась в паре шагов от застигнутого врасплох найденыша. Он, потеряв дар речи, чуть не подпрыгнул от испуга.
– Что у тебя в руках? А ну покажи немедля!
– Ничего! – робко ответил мальчик, быстро поднявшись и по-детски спрятав солдатика за спиной.
– Когда ничего нет, руки так не прячут! Или ты считаешь меня дурой, способной поверить такому, как ты, на слово?!
Она вмиг подскочила к найдёнышу, схватила его за предплечье и рывком потянула к себе его руку. Стараясь изо всех сил не выдавать своего сокровища, ребёнок стал брыкаться – и случайно отдавил Дэлатрис ногу.
– Гадёныш! – выругалась Злюка, повалив мальчишку на землю.
Она снова схватилась за свою «зубочистку» – так ребёнок называл волшебную палочку – и, направив её в сторону сорванца, грубо приказала ему:
– Покажись!
Против своей воли он поднял вверх левую кисть, со сжатым в кулаке солдатиком. Не способный вернуть руку на прежнее место, он стал пробовать разжать пальцы – и они не слушались, крепко держа единственное сокровище.
Злюка молчала несколько секунд. Её глаза блестели, а в голове прокручивались коварные выдумки, которые она легко могла реализовать.
– Забавный… – зловеще прошептала Дэлатрис. – Ты, наверное, сам его вырезал? Долго старался… разукрашивал… воровал мои краски!
От сделанных выводов пара чёрных глубин зарделась огоньком погибели.
– Ну так смотри же, как я с ним поступлю!
Выхватив игрушку из детской руки – словно чужие пальцы были ей подвластны – она побежала к печке, расположенной близ загона для скотины. Над этой печкой кипел котёл средних размеров, в котором готовили еду для поросят.
Добравшись до печи, Дэлатрис открыла заслонку и швырнула на глазах ребёнка его единственное сокровище в огонь. Жгучие языки пламени жадно обвили деревянную игрушку. Найдёнышу не хватило и десятка шагов, чтобы нагнать колдунью и помешать ей.
– Злюка! Подлая злюка! – задыхаясь от гнева и слёз, мальчишка бросился на Дэлатрис с кулаками.
Подобрав с земли камень, он метнул его в сторону колдуньи – но, к собственной досаде, промахнулся. Камень попал по котлу: содержимое вылилось на печку, издав протяжное шипение и подняв в воздух омерзительный запах тухлых овощей и сгоревшей каши.
Первым на шум прикатился коротконогий бочонок – Тавольд. Следом за ним из дома выскочила квакающая от злости леди Жаба.
Обвинив во всём подкидыша, Дэлатрис стала рассказывать небылицу: будто она проверяла котёл, помешивая похлёбку, а сорванец швырнул в неё камень, но, благо, промахнулся и сбил посудину с печки.
– Ты врунья! – выкрикнул мальчик.
Его переполняло чувство злости от несправедливости. Он задыхался ещё сильнее – пока в его груди не разгорелся костёр ярости, ставший пожаром лютой ненависти к обманщице.
– Она врёт вам! Всё врёт! Я бы не смог одним камнем опрокинуть здоровенный котёл! Это её работа! Она всё подстроила! Она…
